Парфенючка

             — Ну и где эта ваша Парфенюк? — выделив необычную фамилию ученицы, раздраженно произнесла женщина.        Большой, но уютный класс благовещенской школы оглушил громкий хлопок двери и стук высоких каблуков по паркету.       «Сука, пришла все-таки» — подумала носительница фамилии и, сложив руки, откинулась на стуле, хищным взглядом прожигая стоящую у доски родительницу.        — Светлана, здравствуйте, присаживайтесь, — будничным тоном проговорила классная руководительница — Анна Валерьевна, не отрываясь от докладных, написанных на Олю. — будем разбираться.        Женщина кивнула и села за второй стул около учительского стола, волчьим взглядом пожирая ученицу.       — Ольга, насчет прогулов и хамства мы с тобой уже поговорили, — протирая глаза, начала учительница. — но где это видано, что в России, процветающей стране, девочки целовались?       Девушка молчала, уперев взгляд в парту. Злость внутри нее закипала. Дождь за окном капал на мозг, слова летали по кабинету, ударяясь о стены и прилетая Оле прямо в темноволосую голову. А в голове крутилась одна мысль, разъедающая все вокруг — «Как там Варя?»       — Вот именно! И ведь даже не краснеет, бесстыдница! — выкрикнула мама любовницы, хлопнув по столу.       — Парфенюк, ты ведь не глупая девчонка, квн-щица, красавица. Витька из десятого за тобой уже второй год бегает, а ты ерундой маешься, — преподавательница сделала паузу, ожидая резкого слова от второй женщины, но его не последовало. — Природой ведь так задумано, что…       — Да срать я на вашу природу хотела! — взорвалась ученица, пнув тяжелым ботинком парту. — Не вам решать, кого мне любить и кого целовать!       — Что хочешь делай, но дочь мою не трогай! — Светлана Александровна вскочила, тяжело дыша от захватывающего ее гнева. — Замечательная девочка росла, умничка, на медаль шла, а тут ты появилась, и все старания под откос! Целоваться они вздумали!       — Варя не ваш личная вещь, она человек, и ей самой принимать решения! — Оля тоже подскочила, сжав кулаки и царапая ногтями ладонь.       Не успела Анна Валерьевна вставить слово или что-то предпринять, чтобы закончить эту нелепую перепалку, как послышался хлопок. Щербакова отвесила ученице пощечину, и в классе моментально повисла тишина.       — Светлана Александровна, успокойтесь, пожалуйста, — потянув женщину за плечо, проговорила учительница. — Любой конфликт можно решить без физического насилия.       — С этой шавкой без насилия нельзя, — буркнула блондинка.       Ученица тяжело дышала, усмиряя бушующие в груди чувства. Хотелось дать отпор, схватить светлые волосы и опрокинуть женщину, но здравый смысл был сильнее. Место удара пульсировало от боли, разливаясь красным пятном по щеке.       — Оль, не глупи. Вам дружить никто не запрещает, но переставайте не пойми чем заниматься.       Парфенюк злобно глянула исподлобья на учительницу, игнорируя искрящуюся от негодования Светлану, и пораженно кивнула.       Анна Валерьевна попрощалась с девушками, и те вышли из кабинета в прохладный школьный коридор, далеко тянущийся вправо. Лампы не горели, и только слабый желтый свет фонарей падал на грязно-зеленые стены.       — К моей дочери больше не смей подходить, — прошипела женщина и грозно зыркнула на ученицу. Кажется, в конце она хотела добавить «шлюха», но из моральных убеждений передумала.       Картина это была комичная — высокая Парфенюк, еще и на огромной подошве берцев, расстроенно смотрела на маленькую женщину со светлыми волосами. Девушка ничего не ответила и, развернувшись, молча ушла, отбивая ритм своей походки. Родительница провожала ее взглядом, пока та не скрылась за углом школы, и мысленно насылала на нее проклятья.        Неприятный, маленький дождь запустил по телу ученицы рябь мурашек. Какой же все-таки отвратительной была эта осень.       Щербакова-младшая сидела в «их» месте — собственноручно построенная беседка, достаточно удаленная от дома и школы, находящаяся в лесу, где никто никогда не ходит. Тропинки к ней не было, только заваленная желтыми листьями канава. На столике стоял небольшой фонарик, подсвечивающий обеспокоенное бледное личико девушки.       Оля молча присела рядом, рассматривая свои грязные ботинки. Надо бы хоть тряпочкой протереть. А потом ими же запинать общество, не принимающее любовь.       — Как ты? — слабо проговорила Варя.       — Она пощечину мне въебала.       Сердце Вари с грохотом упало, и внутри стало тревожно и пусто. Говорить было тяжело, горло резало комом подступающих слез.       Оля вытянула руку, и блондинка вставила между ее пальцев сигарету, а на ладонь положила зажигалку.       — Ты только не переживай, Варюш, — девушка затянулась и выдохнула. — я же тебя не виню.       Они очень контрастно смотрелись друг с другом. Всегда ярко накрашенная Оля, высокая и худощавая, с густыми волосами, струящимися по спине, как шелк. В черной кожанке и мини-юбке, точно самое женственное отображение панков.       Варя на ее фоне казалась еще белее, чем была. Олицетворение слова нежность — что снаружи, что внутри. В белой легкой ветровке она совсем продрогла.       — Ты извини, — голос сорвался, и последняя фраза вышла съеханной, а по щекам потекло непрошенные, горячие слезы, обжигающие замерзшие щеки. — столько проблем приношу. Ты…       — Варь.       — Ты только не уходи.       Оля тяжело вздохнула, потушив окурок в пепельнице и закинула руку на чужие плечи, прижав Варю к себе. Девушка подрагивала в ее объятьях, уткнувшись в кожаное плечо куртки.       — Ну не реви, не реви, — шептала девушка, гладя любимую по голове. — Все это трудности, через все мы с тобой пройдем и свалим из этой гнили.       — Я боюсь домой возвращаться. Я боюсь, что она еще может устроить, — еле слышно отвечала Щербакова сквозь слезы.       — Будет страшно дома, приходи ко мне, переночуешь. Мама уже спрашивает, чего ты к нам заходить перестала.       Голос Оли в вечерней тишине казался самой ласковой колыбелью. И совсем неважно было, что она говорила. Главное — она.       — Долго ждала меня?       — Не помню уже.       Парфенюк убрала руку и стянула с себя косуху, накинув на блондинку, настойчиво отпирающуюся.       — Ну Оля, замерзнешь, заболеешь же!       — Отстань.       И Варя отстала. Потому что в самый холодный день этой омерзительной осени ей было нестерпимо тепло внутри.       Наверное, это можно было бы назвать телепатией, какими-то импульсами, которыми они общались друг с другом. Не было никаких лишний слов, формальностей, действий. Лишь абсолютное чувство спокойствия внутри от нахождения рядом.       Оля никогда не верила в судьбу — считала это сопливыми бредом клишированных романов для подростков, вроде «Сумерек». Но рядом с Варей девушка осознавала, что та — ее родственная душа.       Дорога домой выдалась напряженной. Отключили фонари, темнота поглощала все вокруг, не было видно даже светлых вариных волос. Девушки держались за мизинчики, чтобы на всякий случай иметь возможность расцепиться.       Парфенюк всегда доводила девушку только до угла ее дома, — вдруг увидят вместе. Здесь ветер был особенно сильный, и темные волосы развивались сзади, обрамляя тревожное лицо.       Оля переживала. Переживала, что будет дома у Щербаковых, переживала, что она всё-таки придет к ней. Шаблонная улыбка сменилась нервными поджатиями губ. И лишь глаза — ее влюбленные глаза — давали надежду выкарабкаться из этой тьмы.       Они долго стояли в объятьях. Варя вдыхала, старалась понять и запомнить запах чужого тела, оставить его частичку себе, чтобы хоть немного утихомирить страх внутри перед походом домой. Оля пахла дешевыми сигаретами, смутным будущем и подростковым бунтом. Темноволосая мирно гладила ее по спине, залечивая синяки от отцовского ремня.       Щербакова стянула косуху и ушла в тишине, отсчитывая шаги.       — Варь?       Девушка обернулась, и Парфенюк сделала робкий шаг вперед, а затем прижала ладонь к бледной щеке.       — Я люблю тебя.       На языке словно появился ужасный привкус слащавости от таких картонных, нежных слов, но как ей важно было об этом сказать.       Варя привстала на мысочки и утянула девушку в поцелуй. Неуверенный и странный, неправильный, протестный. Так страшно было попасться кому-то на глаза, вновь получить от матери, но эйфория внутри была сильнее любой паники.       Возвращаясь домой, Оля терла ледяные руки друг о друга, а в голове оставалась все также одна единственная мысль — «Как там Варя?»