Я не люблю сладкое

В ушах ещё стоял вой воздушной тревоги: надрывный, выворачивающий наизнанку звук, от которого хотелось сбежать, прекратить его как можно скорее, как плач брошенного ребенка. Жеглов в абсолютной темноте кабинета сидел спиной к черному, заклеенному крестом окну, с самого утра и до этого ночного часа показывающего проливной дождь, и, уперев лоб в сложенные замком кулаки, пережидал болезненный спазм в желудке. На стене рядом угадывались очертания агитплаката: «Соблюдай правила затемнения. Помни, что враг воспользуется любой оплошностью населения!» Согласно плакату, зажженую спичку было видно с восьмисот метров, а окно — с двадцати тысяч. Но у Жеглова было чувство, что сукины дети уже пристрелялись и бомбили их почти каждую ночь вслепую, по памяти. С его мокрой одежды на пол стекали капли воды. Он был замерзшим, голодным и уставшим до такой степени, что не было никаких сил более шевелиться. А ещё он умел теперь засыпать сидя, стоя, на ходу… Говорили, солдаты на фронте тоже так умели. Шëл четвёртый месяц войны. Дверь противно скрипнула, впуская внутрь силуэт дежурного: — Глеб Георгич, вызывают, — рука махнула за спину и немного вверх. Сегодня он в пятый раз подал Рудину прошение о своём переводе в действующие войска. Новый спазм скрутил его предчувствием, что и в этот раз его пошлют куда подальше… Вернее, не так уж далеко, всего лишь на улицы, ловить воров и бандитов. — Иду. Свет в коридоре резанул по глазам, заставляя зажмуриться. Кабинет Рудина был на одном с ним этаже. Майор не пользовался своим положением и кабинет прежнего начальника отдал под архив. Но подчинённые, упоминая его, по привычке указывали наверх. Рудин был и правда отличный мужик: честный, открытый, справедливый. Был наравне с подчинёнными и не гнушался ночными вылазками и засадами. Но едва Жеглов заикнулся о мобилизации — как с цепи сорвался. Наорал, чтобы больше таких пассажей от него здесь не слышали. И почти силой отобрал у него военный билет, который с тех пор хранился у Рудина в сейфе. Впоследствии охолонув, майор нашел эту ситуацию достойной подтруниваний над Жегловым, что бесило особенно. Не видя ничего смешного в том, что он, здоровый крепкий мужик, сидит в тылу, когда его соотечественники гибнут под пулями, Глеб Георгич после каждого едкого замечания стискивал челюсти с такой силой, что слышатся скрежет зубов. — Вызывали, — сказал он, без стука заходя в кабинет начальника. Окна были плотно зашторены, в помещении неярко горела настольная лампа. — А, тебя ещё не забрали? — усмехнулся Рудин в усы совершенно не популярного нынче фасона, ибо Гитлер носил такие же, и поднялся к нему из-за стола. — Смешно, — оценил Жеглов, проигнорировав приглашающий жест майора, указующий на кожаный диван. — Давайте ближе к делу, товарищ майор. А то уже за полночь. Поспать бы часа три до следующего налёта. Он потоптался на месте. Под подошвами сапог захрустели грязь и песок. Рудин всё же уселся на диван, закинул ногу на ногу и с интересом посмотрел на него. — Глеб, а ты чего в столовую сегодня не ходил? — Вы меня за этим вызвали? — Нет. И всё-таки, почему? — Не голодный, — соврал Жеглов, которому есть хотелось зверски. Правда же была в том, что есть он не мог. Третьего дня бомба упала на улицу и прохожие, не успевшие скрыться в убежище, остались лежать, раскиданные по ней по кускам. Дежурившие неподалёку сотрудники МУРа остались помогать каретам скорой помощи. Вид кишок и кровавого месива до сих пор вызывал рвотные позывы. Жеглов никому об этом не сказал. Ему было стыдно. Боялся, что только он, никогда такого не видавший, дал слабину, и если узнают товарищи — жди насмешек и презрения. Репутацию свою он хранил также бережно, как и личное оружие. А была в его биографии тайна и похуже этой… — Ладно, есть не хочешь, — пожал плечами майор. — Пить будешь? Жеглов проводил его до стола нахмуренным взглядом. Голова после всего соображала неважно. Звякнули ключи в дверце сейфа и на столе образовался натюрморт из графина водки и двух граненых стаканов. — Может и военник мой вернете, раз такая пьянка? — попытал удачу Жеглов. — А, на, забирай, — и следом за водкой на стол хлопнулась красная книжица. Жеглов, не веря своему счастью, схватил её, раскрыл, и тут же стиснул зубы как в приступе боли. Поперёк страницы с его фото красовалась надпись «К призыву не рассматривать!» и подпись: К.М. Рудин. — Вы зачем казённое имущество испортили? — с рокочущими нотками в голосе поинтересовался Жеглов, глядя на шефа исподлобья. — Это вам что, дневник восьмиклассницы, автографы рисовать?! — Это на добрую память, — с улыбкой ответил майор, щедро наполняя стаканы. — Пей, чего смотришь. Рудин первый опрокинул в себя сразу половину и на несколько секунд замолчал, с удовольствием прислушиваясь к ощущениям. Жеглов надолго задумался, сбитый с толку. Начальник, конечно, не просто так позвал его — у Рудина никогда ничего просто так не бывало, — но что за игру он вёл, понять было сложно. Майору хватало и наглости и смелости подшучивать над ним, оперируя совсем не шуточными темами, хотя он знал, что Жеглов — человек резкий и прямой как лом. И шутить с ним, во-первых, опасно, а во-вторых, бесполезно — такие шутки он не понимает. Так и не собравшись с мыслями для какой-либо вразумительной реплики, Жеглов молча взял стакан и всадил все двести в три больших глотка. Огонь впился в изнывающий пустой желудок. Глеб крякнул, сгибаясь пополам и хватаясь рукой за стол. Надо было заставить себя поесть, мелькнула мысль. Хоть что-нибудь, кроме зачерствелого хлеба и крепкого чая. Но в столовой, как назло, третий день подряд давали длинные толстые макароны с салом, и от одного их вида ему становилось тошно. — Ну вот, — Рудин сел на край стола, рядом с его рукой. — А теперь послушай. Я знаю, ты зол на меня, и ты по-своему прав. Но и я не мог иначе. Война — она не только там, Глеб Георгич. Война прямо здесь и сейчас, в этом городе: на улицах, в пустых квартирах, в карманах мирных граждан, из которых вынимают продуктовые карточки. И враг наш прост и понятен. Привычен нам с тобой. Но от этого он ещё гаже фашистов. Для тех мы — чужой, непонятный народ. А для этих — сограждане. Сограждане, которых они грабят в страшной нужде и лишениях. Вынимают последнее у женщин, детей и стариков, которые уже всё отдали фронту. И пока мирные граждане вкалывают на заводах в три смены, роют траншеи, эти мрази жируют за их счёт. Кто остановит их произвол, если не мы с тобой? — Синицкий ушëл, — хрипло ответил Жеглов. — Хачатурян и Зиганшин. Васильев вчера подал рапорт — и вы одобрили. Чем я хуже? Глеб поднял взгляд на майора, и он вышел недобрым. — Дурак ты, — вздохнул Рудин. — На-ка, выпей ещё… — графин звякнул стеклянной пробкой, зажурчала огненная вода. — Ты не хуже. Ты лучше их, неужели не понимаешь? Жеглов пить больше не стал. Только сел устало рядом на стол и уставился на свои грязные сапоги. — Чем же? — Всем, — удивленно ответил майор, будто Жеглов спросил у него несусветную глупость. — Тем, что ты — это ты, и других мне тут не надо. Другим, действительно, сейчас не здесь место. Они не сговариваясь посмотрели друг на друга и Жеглову стало странно хорошо от этого взгляда. Запоздало он понял, что во всем виновата водка. — Ну, спасибо, Константин Менделевич, уважили, — пробормотал Жеглов уже заплетающимся языком. — За что же мне такие почести? — За ясный ум и трезвый взгляд. Жеглов фыркрул. — Не сейчас, конечно, — усмехнулся Рудин. — А в общем. За умение искать и находить. За подход к людям, в конце концов. Ты один умеешь влезть совершенно незнакомому человеку в душу, и он перед тобой раскрывается, будто вы сто лет друг друга знаете. Глеб скосил на него глаза, но головы не повернул. И снова поймал на себе его взгляд. — Ты один стоишь целого отряда Васильевых и Синицких, — проникновенно сообщил майор. — Не стоит так, — хрипло проговорил Жеглов. — Это уж слишком. Да и из приданого у меня только зубная щетка. Сказал — и замер, покрываясь потом. Слишком нагло. Слишком близко. Рудин лишь рассмеялся и хлопнул его по спине. — Иди-ка выспись, Жеглов. А завтра, свежий и красивый, будешь мне рассказывать, как собираешься ту карманницу ловить… Как бишь её? — Ляля-Каблучок. — Во-во. Лялю-Каблучок. Жеглов шевельнулся, собираясь на выход, но в последний момент затормозил, встал перед ним, слегка покачнувшись. Помимо голода, усталости и водки на пустой желудок, мучило его ещё кое-что. — Скажите на милость, зачем было отбирать у меня военник, а потом при всех шутить на этот счёт? — Глеб посмотрел на него сердито. — Это тоже как-то относится к тому, какой я весь из себя молодец? Рудин сложил на груди руки и склонил голову к плечу. — Я обнаружил одну интересную закономерность, — сообщил он. — Что чем ты злее, тем эффективнее работаешь. Банду Митяя точно на одной злости поймал. — Я ему руку сломал при задержании, — глухо отозвался Жеглов, не ожидавший такого пассажа от начальника. Что-что, а доводить его до белого каления ради эффективности работы — это ещё додуматься надо. Хотя, черт бы его побрал, и правда сработало. — Ну и правильно, что сломал, — припечатал Рудин и порывисто встал, оказываясь с ним нос к носу. — Вообще надо было оторвать к чертовой матери! И вывесить на всеобщее обозрение, чтобы другим не повадно было грабежом промышлять. Что-то неуловимо и молниеносно изменилось в лице майора. Вся его обычная доброжелательность улетела, как сквозняком в форточку выдуло. Глаза засверкали потусторонним огнём. За секунду «до» Глеб понял, что ему довелось стать свидетелем овеяной легендами, но тщательно скрываемой вспыльчивости Рудина. Говорили, что во время одной из таких вспышек ярости он избил какую-то высокопоставленную «шишку» и, только чудом избежав трибунала, был исключен из партии. — Давить этих гадов до полного истребления. Понял? — гнев в его карих глазах поулегся, но от всей фигуры ещё веяло штормовым предупреждением. «Не лезь — убьëт», короче говоря. — А с кем давить-то? — тоже начиная заводиться, поинтересовался Жеглов. — Этого забрали, тот сам ушёл. Один я, как во поле берёзка, да «отец Григорий». На меня у вас далеко идущие планы. А Гриша даром там никому не нужен, и сам он не пойдет, дело ясное. Ничего себе команда подобралась! — Ладно, не нагнетай, — рука Рудина погладила его плечу и осталась там, горячей ладонью на влажной ткани куртки. — Гришу не обижай, он фотограф, он полезный. Да и Лялю эту пойдешь искать — бери его с собой. Он как известный знаток женщин в два счета её тебе сыщет, — он усмехнулся. — Наберём тебе команду из добровольцев и дружинников. Нам что, много надо? Глаза, чтобы видели, и уши, чтобы слышали. Две руки, две ноги — вот и всё резюме. — Как у вас всё просто, — поразился Жеглов. — Палка, палка, огуречик!.. Людей же ещё учить надо, воспитывать. — Конечно надо, — согласился Рудин. — И кто, как не ты воспитаешь мне достойные кадры? Пойми, я не думаю, что ты справишься. Я знаю. Жеглов промолчал. Рудин, восприняв это за положительную реакцию, убрал руку, напоследок сжав его предплечье. — А если покажется, что сил твоих больше нету, загляни в военный билет. И пошли меня заочно по матери куда подальше. Да заодно вспомни, зачем ты здесь. *** Несмотря на тяжёлое осадное положение, Москва жила своей обычной жизнью. Люди на улицах торопились по своим делам. На самостийных рынках торговали предметами обихода: что-то везли из северных и восточных районов области, где ситуация была не такой сложной, и продавали в столице за деньги, а что-то доставалось москвичами «из загашника» и предлагалось к обмену на продукты питания и другие вещи. Вся милиция без исключения была привлечена к обязательным дежурствам в местах скопления народа. Нужно было следить за порядком, чтобы не было драк, краж, и чтобы особо ретивые и ушлые граждане не пытались менять что-либо на продуктовые карточки. Но как бы милиция ни старалась, нет-нет да и раздавался где-нибудь жалобный плач, что украли карточки или вынули последние деньги. В одном таком дежурстве на Тишинском рынке Жеглову «повезло» узнать про Лялю-Каблучок. По горячим следам бросились они в погоню за карманницей, но той и след простыл. Успокоив потерпевшего пенсионера, который воинственно размахивал клюкой в сторону, куда убежала воровка, и клял её такими словами, что за ним впору было записывать, приступили к опросу свидетелей. Кто её знает, часто ли тут ошивается, как звать? Один подпитый мужичонка непонятного возраста, с фингалом под глазом и по всему видно, что тунеядец, сообщил, что девку эту звать Ляля, Елена то бишь, и раньше она промышляла древнейшей профессией. А в связи с массовой мобилизацией осталась без клиентуры. Но долго не горевала, нашла себе какого-то хахаля из домушников и буквально за месяц-полтора «переобулась». — Вона как. Видать, таланты ейные койкой не кончаются, — завершил свой рассказ пьянчуга, от внимания милиции к его персоне на таком уровне — как свидетеля — сделавшийся красным от удовольствия. — А почему Каблучок? — поинтересовался Жеглов, любезно раскрывая перед мужиком свой портсигар. — Это она что, на каблуках от нас такого стрекача задала? — Не, — мужик угостился сигареткой, прикурил с руки Жеглова. — Говорят, под каблуком у ней и домушник тот ходит, и вся его гоп-компания. Заправляет половиной рынка, вот те крест. — Хм, — Жеглов усмехнулся, поглядывая по сторонам. — Ты погоди божиться. Скажи лучше, как мне её найти? Домушника-то, поди, тоже знаешь? Мужик занервничал. — Начальник, я в ихние дела не лезу… Я так, вещички тут свои на картошку меняю. — А свои ли? — ласково спросил Жеглов, наблюдая, как за спиной мужичка бесшумно нарисовались двое его коллег с оружием и встали так, что бежать пьянчуге стало некуда. — Давай так. Ты мне рисуешь домушника и Лялю, а мы тебя не трогаем. По-моему, хорошая сделка. Мужик, набычившись, поплевал на папиросу и убрал чинарик в нагрудный карман. — Домушника не знаю, — обиженно сказал он. — Не якшаюсь с такими. Один раз видал его, но так, не близко. Саженей двадцать — двадцать пять было, да уже стемнело. Лялька с ним крутилась. Я у Косого спросил, мол, что это за хмырь с ней. А он такой: хаты пустые выносит. Озолотился уже на этом. А я ему такой: так пустые кто угодно может. Тоже мне, Граф Монте-Кристо. Чуть не подрались с Косым, ей Богу!.. — Зубы не заговаривай. Дальше. — А что дальше? — не понял мужик. — Внешность, кличка? — Кличку Косой сам не знает, а я и подавно. А внешность не могу, говорю же, темно уже было. Высокий только, помню. И пальто на нём чёрное, вроде как с бобровым воротником. — Ладно. Что Ляля? Описать её можешь? Мужик на пару секунд задумался, а потом изобразил руками в воздухе не то грушу, не то гитару. — Красивая, — сообщил он, так и не найдя других слов. — Брюнетка? Блондинка? — Да обычная, — пожал он плечами. — Русая что ли? — Ну да, наверное… — Но не крашеная? — Ой, начальник, я в этом не понимаю ничего. — Волосы длинные или короткие? — Короткие, вроде, — мужик почесал затылок. — Да что ты ничего не помнишь? — возмутился Жеглов и посмотрел на конвоиров, как бы прося поддержки. Те встали плотнее, так, что мужик оказался буквально зажат между ними. — О! Ну, как же! Вспомнил, — радостно сообщил мужик, ужом выкручиваясь из объятий родной милиции. И показал руками два арбуза перед собой: — У ей сиськи — во! Жеглов окинул взглядом эту пантомиму. Ну, ладно, подумал он, тоже примета. — Какой размер? — на всякий случай уточнил он. — Большой… ой! — милиционеры снова наступили на него. — Баба Нина знает. Лялька у ней исподнее покупает. Жеглов закатил глаза. — Так что ж ты сразу не сказал?! *** — Слушай сюда, отец Григорий… — Жеглов, я прошу тебя прекратить эти гадкие шуточки! Я не имею никакого отношения к духовенству! Гриша Ушивин, или просто «Шесть-на-девять», шел за ним походкой цапли. Сам он был нескладный, с коротким тельцем и несоразмерно длинными ногами и руками, и при первом знакомстве напоминал обычно паука-водомерку или косиножку. Но когда становилось известно, что он фотограф, то аналогия со штативом становилась окончательной и бесповоротной. — Слушай сюда, внук барона Мюнхгаузена, — Жеглов остановился, сплюнув папиросу на мостовую, предупреждающе понизил голос. — Рудин попросил взять тебя, поэтому ты здесь. Он окинул рынок взглядом и Гриша невольно повторил за ним. — Нам нужно найти женщину. Самую красивую, по мнению здешних мужчин. А красивые женщины любят фотографироваться, усек? — Жеглов, я в женщинах больше тебя понимаю, — высокомерно заявил Ушивин, даже не подозревая, насколько был прав. — Женщины это моя страсть, мое хобби. Это английское слово, Жеглов, означает «любимое дело». Вот была у меня одна переводчица… — Ну вот что, языковед. Сегодня ты работаешь за картошку, макароны, кусок хозяйственного мыла и всё прочее, что тебе ещё дадут в обмен на фото. Свидетели показали, что Ляля-Каблучок бывает тут почти каждый день: выбивает кошельки и вынимает карточки у граждан. А еще она молодая привлекательная дама весьма выдающихся форм, которая страсть как любит красивые шмотки и внимание к своей персоне. Так что сегодня ты в качестве наживки. — Это исключительно ответственное задание. Рудин сделал правильный выбор: только человек с моей харизмой и обаянием… Жеглов махнул на него рукой и перестал слушать. Шесть-на-девять мог вещать бесконечно долго всего на две темы: про себя любимого, и про свои мифические романы с женщинами. Никто никогда не видел с ним ни одну из представительниц слабого пола, не считая тёти Клавы, раздающей тарелки в окошке столовой, но Гришу это не смущало. Он исправно поддерживал свою легенду Дон Жуана, сочиняя всё новые умопомрачительные байки про любовные похождения. Никто ему, конечно, не верил. Жеглов даже в какой-то момент посмотрел на Гришу другим взглядом, прикидывая, а не мог ли Ушивин быть тоже… Но нет. Гриша был просто Гришей, и никакой подоплеки в том не было. Жеглов вернулся к остальной части отряда, которая, по правде говоря, пока состояла лишь из него и ещё одного сотрудника: совсем молодого парня, которому ещё не сравнялось восемнадцать. Александр стоял перед кондитерской лавкой и глазами голодного ребенка взирал на кремовые корзиночки, эклеры и «картошку». Его невысокая хрупкая фигура выделялась в толпе непокрытой белокурой головой. — Саш, ну чего ты? Надо идти, караулить. — Сладкого очень хочется, Глеб Георгич. Он посмотрел на него своими ясными синими глазищами и смущенно улыбнулся. Глеб сразу понял, что пропал, как только увидел его. Всё было в этом парне так, будто он только что вынырнул из его, Жеглова, детства. И худая фигурка, и прозрачная кожа в синих жилках, и веснушки на щеках… И биография, вполне прозаичная: сирота; ни кола, ни двора. Будто и не в МУРе они встретились, а за партой детдома. Где такой же курносый, конопатый мальчишка с щербиной в зубах когда-то улыбнулся ему первый… И всё решилось для Жеглова на целую жизнь вперёд. На войну Сашу не взяли из-за болезни. Последние полгода парнишка боролся за жизнь, по крупице отвоевывая её у брюшного тифа. В июле он был выписан из больницы, но здоровье было серьезно подорвано. Парень штурмовал военкомат с завидным упрямством, но каждый раз получал отказ. Жеглов понимал и его досаду, но и доводы комиссаров — тоже. Фронтовая жизнь с ночевкой в окопах, с нерегулярным зябким сном на сырой земле и военным пайком убили бы его быстрее немцев. И едва Рудин через военкоматы объявил о дополнительном наборе в милицию, Саша был тут как тут. Полный энтузиазма и наивного детского восторга в глазах по любому поводу. И на Жеглова смотрел так, что тому аж выть хотелось. — Сладкого, говоришь? — Глеб слазил в карман, нащупал там горстку мелочи, оценил баланс. — У меня только на «картошку». Будешь? — Буду. Это мое любимое! — Девушка, дайте две «картошки». Пирожное исчезло в Саше за две секунды. Глеб проследил за тем, как он облизал сначала губы, потом пальцы. Встретился с ним взглядом и поймал себя на мысли, что им обоим вполне комфортно от этого. И медленно отправил пирожное себе в рот. Саша, как зачарованный, уткнулся взглядом в его губы. С большим трудом проглотив то, что откусил, Жеглов выровнял дыхание. Нет, это конечно ещё ничего не значит. Как бы ни хотелось верить в обратное. Саша сунул большой палец в рот, слизнув с него последнюю крошку, и спросил: — А вы тоже сладкое любите? — Люблю. Сладкого в детдоме всегда было в обрез, а если и перепадало чего, то только скучные печенья или баранки, если их вообще можно считать за сладкое. И только во взрослой жизни, получив первую зарплату, он впервые попробовал что-то по-настоящему вкусное. — Я на первую получку купил себе торт, — вспомнил Жеглов. Они, изображая покупателей, под мелким дождем нарезали круги по рынку, суя носы за каждый прилавок. — Он был весь в жирных масляных розочках и орехах. Я объелся им так, что казалось, больше на сладкое смотреть вообще не смогу. Но через две недели опять наворачивал что-то в том же духе. — А я леденцы очень люблю, — поделился Саша. — Такие, знаете, как раньше на ярмарках продавали. На палочках. Жеглов знал и живо представил себе, как эти розовые губы погружают в себя сахарного петушка. Ему было и хорошо, и плохо от этих мыслей. Он злился на себя, что в такое время ему хватает ума думать о чем-то плотском. Метался между желанием сблизиться, и страхом, что он ошибся, а Саша — просто наивный ребенок, не понимающий, как оглушающе действуют на Жеглова его слова и поступки. Но где-то внутри, пониже пупка, уже скручивалось дугой предвкушение. К счастью, на глаза вовремя попался Шесть-на-девять, который, не смущаясь погоды и сумрачных лиц прохожих, стоял довольный под навесом и увлечённо болтал с каким-то типом. Жеглов остановился как вкопанный, разглядывая незнакомца в чёрном пальто с бобровым воротником. Всего пара секунд ушла на составление плана. — Саш, — Глеб отвернулся от фотографа и домушника и серьезно посмотрел на подопечного. — Смотри только на меня и слушай. За моей спиной Ушивин болтает с типом в дорогих шмотках, видишь? Молчи. Кивай, если да. Хорошо. Надо проследить, где этот конь в пальто пасется. Сядешь ему на хвост и пойдешь следом. Действуй аккуратно, естественно. — А если он меня заметит? — спросил Саша хриплым от волнения голосом. — А заметит… Прикинься попрошайкой. Иди уже в открытую и канючь «дядь, дай копеечку». Очень мне надо знать, где у этой ягодки малинник. Справишься? Саша неуверенно кивнул. Глеб коротко улыбнулся и стиснул его худенький локоть. — Давай. А мужика этого не бойся. Он вор. Воры в мокруху не ввязываются. Жеглов подождал, пока слежка начнется, а потом еще минут десять, для верности. И только после со скучающим видом подошёл к Ушивину. — Отец Григорий, а ты знаешь, с кем балякал сейчас? — С очень вежливым гражданином, — был ответ, — не то, что некоторые. — Этот вежливый гражданин обносит квартиры мобилизованных и эвакуированных, Гриша. А еще это хахаль той крали, что мы тут поджидаем. Ничего интересного он тебе не рассказывал? Шесть-на-девять смутился, но не сильно. А, прикинув что-то в уме, даже подбоченился: — Вот, не зря всё-таки Рудин отрядил меня на эту операцию. Знал, что только мне под силу выведать исключительно важные сведения. — Ну не томи, поражай уже. — Ему стало интересно, насколько четкие фотографии я могу сделать с большого расстояния. Я сказал, что зависит от объектива и освещённости. Но в целом конечно я фотограф высшего класса и снимать могу даже в темноте. — Ага, но только клиентов, которые никуда уже не убегут. — Нет, Жеглов, больше я на твои подначки не поведусь. Вот совершенно незнакомый человек сказал, что моя профессия весьма полезна и интересна… — Конечно, полезна. В целях грабежей квартир и мирных граждан. Впрочем, польза от тебя действительно есть. Сделаешь ему те снимки, что он попросит — за уликами бегать не надо будет. Ляля-Каблучок сегодня так и не появилась. И следующий день — тоже. Прождав на рынке неделю впустую, стало ясно, что карманницу они спугнули. Зато Гриша обзавелся любопытными снимками богато одетых граждан, а благодаря Саше они узнали адрес домушника, и Жеглов предложил брать всю малину разом, пока они тепленькие. Рудин одобрил и отрядил им в подмогу ещё шестерых. На следующий вечер накрыли целый воровской притон из пяти человек: четырёх мужчин и женщины. При обыске было изъято 354 рубля, обручальные кольца и зубные коронки, большое количество верхней одежды всех фасонов и размеров, а также 11 чужих продуктовых карточек. Когда суматоха улеглась и началось оформление, Жеглов чуть отошёл в сторонку, предоставив молодым коллегам возможность самим управиться с допросом, и стал наблюдать. Ляля, она же Елена Васильевна Морозова, действительно была женщиной выдающихся форм. Жеглов не мог с уверенностью сказать, что она красивая, так как на него её красота попросту не действовала. Пожалуй, миловидная, если бы не вульгарная косметика. А вот фигура — да. «Арбузы», показанные пьянчугой на Тишинке, сейчас были главным объектом созерцания всей его команды. Больше всех был впечатлен Шесть-на-девять, который уже в пятый раз щелкнул над Лялей затвором фотоаппарата, все пытаясь выбрать наиболее выгодный ракурс. Жеглов перевел взгляд на Сашу… А Саша спокойно пересчитывал золотые изделия, и даже глазом не косил в сторону единственной в комнате дамы. — Тридцать семь золотых колец и восемь зубных коронок, Глеб Георгич, — доложил Саша, заканчивая опись. Глеб подошёл и положил руку ему на плечо. — Молоток. С почином, кстати. Твоя первая банда. Саша зарделся от удовольствия и секундой спустя уже повис у него на шее. — Спасибо вам за всё! — Ну, будет, — сухо ответил Жеглов, делая вид, что ему эти нежности — как собаке пятая нога. Однако рукой по спине провёл, чуть задержавшись на талии. — Работа ещё не кончена, — сказал он уже для всех. — Надо вернуть карточки пострадавшим. Ушивин, Степанов и Болотько везут задержанных в участок. Остальные — разбирайте карточки и ищите владельцев. У нас гора заявлений о таких кражах. И, подавая пример, сам взял со стола две карточки. — Саша, пойдешь со мной. — Слушаюсь, товарищ лейтенант! *** — Жидкова Арина Витальевна, — прочёл Саша на второй карточке. Владельца первой удалось найти быстро: Жеглов запомнил интеллигентного седовласого мужчину в очках, который приходил к ним неделей раньше писать заявление о краже. Помнил и адрес. — Жидкова, Жидкова, — пробормотал Глеб, поглядывая на расчерченное прожекторами черное небо. — Черт, такой не помню. Вроде не приходила. Они остановились в арке одного старого дома, пока Жеглов курил в кулак и думал. — Может, в управление сбегаем? — предложил Саша, у которого уже зуб на зуб не попадал. — Поищем среди заявлений. Заодно чаю попьем, погреемся. — Да, и то верно, — согласился Глеб. И, недолго думая, снял свою куртку и завернул в неё Сашу так, что наружу только нос и глаза торчать остались. — Вы простудитесь, — прогундосил из кокона Саша, но куртку оставил. — Да и плевать, — усмехнулся Глеб. — Я что? Выхожу в тираж потихоньку. А ты давай, мотай на ус. Скоро всех бандитов в Москве переловишь, мне делать будет нечего. Он снова посмотрел вверх, заодно прислушиваясь к неспокойной тишине. Сегодня не бомбили. Берегли ресурсы, сволочи. Получили на орехи от советских зениток!.. К боку прижалось худое продрогшее тело. Рядом с ухом шмыгнул сопливый нос. Глеб на минуту задержал дыхание, не поворачиваясь к нему и не нарушая этого чудесного мгновения. В ушах набатом колотилось сердце и даже эхо войны померкло за ним. — Ну что ты, — он осторожно отстранился, стараясь, чтобы это не вышло слишком грубо или испуганно. — Простыл уже. На него посмотрели серьёзные голубые глаза. Слишком близко, чтобы и дальше списывать на случайность. Саша молчал, будто ждал чего-то, и Глеб точно знал, чего именно. Но слишком не к месту было это всё. Да и есть ли оно для них, это место? С трудом оторвав взгляд от губ парнишки, Жеглов дёрнул его за рукав. — Бежим, пока дождь утих. Трусливый побег провожали чёрные окна Москвы. *** Адрес Жидковой Глеб нашел только под утро. Оставив простуженного Сашу отпаиваться чаем с таблетками под контролем дежурной из медсанчасти, он отправился к пострадавшей в компании водителя и двух новобранцев из числа вчерашних. — Копытин, подвези-как нас. Башмаки стоптал уже носиться, а новые тока в конце войны выдадут. — Давай, залезай, — Копытин распахнул перед ними дверь автобуса. — Это чего, пополнение? — Да вот, натаскиваю в поле. — А твой-то где, белобрысый? Жеглов покачнулся, когда автобус резко взял с места. Не мой он, хотел ответить, но благоразумно смолчал. Внутри только заворочалось что-то, колючей проволокой раздирая душу. — С соплями в медчасти, — излишне равнодушно ответил он. — Ну, молодежь пошла… Чуть что — сразу болеть. Бубнеж водителя потихоньку стих, да Глеб его и не слушал. Заглушая колючий клубок мыслей и чувств, он инструктировал новеньких. — Самым частым преступлением сейчас является кража продуктовых карточек. Отоварить их можно не зависимо от прописки и района, потому карточки именные, но не адресные. Для нас с вами самым сложным является вернуть их владельцу. Найти, где живёт этот Петров, Иванов, Сидоров, чьё имя вписано в карточку. Поэтому крайне важно воспитывать население, вести среди них разъяснительную работу: во-первых, чтобы следили за своими карманами, сумками, кошельками. Во-вторых, если уж не уследили, обязательно приходить к нам и писать заявление, иначе пропажу им уже не вернуть. А то как бывает? Обокрали какую-нибудь дуреху, так она сидит дома и воет. И как мы ей поможем, раз она ничего не рассказывает? — А рассказывать они должны, обязаны. И не только о кражах. Обо всем, что кажется подозрительным и странным. Вот, две недели тому назад было: крутился один тип вокруг площадки с прожекторами. Вроде и ничего такого, может, любопытство у него взыграло. А может и чего. Вдруг шпион? — Ну так шпион, точно, — вставил один новенький. — В газетах ещё писали. — Так это ты теперь знаешь, когда его скрутили. А ты попробуй заранее понять, пока этот гад прожекторы не перебил. Улавливаешь, о чем я? Работа на опережение, вот чем мы сейчас занимаемся. Держи ухо востро и гляди в оба глаза. Автобус резко съехал с проезжей части во дворы, и Жеглов, покачнувшись, не удержался на ногах, шлепнулся на сиденье. — Отец, ты чего лихачить вздумал? — гавкнул он на водителя, потирая ушибленное место. — Болтовня у вас бесконечная, а солярка у меня — нет, — пробурчал Копытин. — Сейчас срежу чутка, и на месте. — Предупреждай хоть! — Не бухти. Приехали. Их встретил трёхэтажный дом с заклеенными крестами окнами — такой же вымерший с виду, как и все остальные. Но согласно заявления гражданки Жидковой, именно здесь она и проживала с тремя малолетними детьми. Ещё в подъезде Глеб почувствовал неладное: очень сильно пахло пригоревшей кашей. Вроде бы и нет в этом ничего необычного, каша у любого пригореть может. Но в обстановке тотального дефицита продуктов было странно, что кто-то настолько бестолочь, чтобы испортить еду. Машинально прибавив ходу, а бежать надо было на последний этаж, он почувствовал, как волосы на загривке начали приподниматься. На втором этаже сверху до него донесся детский плач. Из-под нужной им двери тянулась тонкая струйка дыма. — Братцы, ломай дверь! — крикнул он. Нутро уже скрутило от дурного предчувствия. Дверь снесли с одного захода. Хлипкий кусок фанеры ухнул в квартиру. В уши вонзился сто крат усиленный плач ребёнка, в глаза и нос — чад оставленной без присмотра плиты. Одного взгляда в кухню хватило всем троим, чтобы понять — они успели в последний момент. Над опрокинутой табуреткой в петле из чулок болталась молодая женщина. Руками она пыталась снять удавку, но чем сильнее дергалась, тем надежнее схватывалась она на её шее. Рядом безудержно орал годовалый ребенок, рядом стояли ещё двое и рыдали молча. Рванувшись к женщине, Жеглов поднял её тело вверх и, усадив себе на плечо, держал, пока один его помощник не перерезал удавку. Другой бросился к плите и бросил чадящую кастрюлю в бадью с замоченным бельём. Глеб с женщиной рухнули на пол. Она задыхалась. — Окна открой! — крикнул он кому-то из своих, и оба бросились открывать. — Воды!.. Да что вы толпой носитесь! Один воды, другой окна! И детей успокойте! Всех трясло. Дрожащими руками Глеб устроил женщину у себя на коленях, стянул с шеи капроновые чулки. Похлопал её по щекам, приводя в чувство. Напоил принесенной водой. Она шумно закашлялась, разбрызгивая воду на него и вокруг себя. — Там бабушка старенькая, лежачая, — доложил один из новобранцев. И уточнил на всякий случай: — Живая. — Вот почему ты не эвакуировалась, да? — обратился Глеб с женщине таким спокойным голосом, будто не колотило его от ужаса, а просто он вёл обыденную беседу со своей давней знакомой. — Бабушку не могла оставить. Это ты молодец… Тише, тише, не плачь. Вот, попей ещё водички. В первый миг, увидев её повешенной, его обуяла ярость. Что это за мать такая?! На кого детей оставила? Дура! Но держа её в руках и баюкая, как большого ребенка, почувствовал, что сломался. Захлестнула его такая страшная тоска и печаль, что самому захотелось в петлю. Вспомнил он свою мать. Братьев и сестёр. Голод и холод. Вспомнил, как мать угасала день за днем. Тянула лямку до последнего, а когда не смогла больше, тихо легла и умерла. Ни словечка им не сказала. Что в петлю — что так, как она, много ли разницы? Пахать до потери пульса это тоже осознанное самоубийство. Просто у каждого человека есть свой запас прочности. И когда он кончается, приходит смерть. Он не помнил её лица, но сейчас твердо решил, что она совершенно точно была похожа на Арину Жидкову. Арина плакала в его руках, просила прощения у него за детей, за свою слабость. Сквозь сдавленные рыдания бормотала про последнюю жменьку каши, что сгорела на плите и что карточки остались только иждивенческие, на хлеб — 400 граммов в день, а дети у неё и так прозрачные от голода. — Ну-ка, смотри, что у меня есть? Глеб утëр ей слезы и достал из-за пазухи её именную карточку. Она была уже частично порезанная, но на остаток месяца по ней ещё можно было получить крупу, макароны, масло, рыбу и сахар. Арина секунду молчала, а потом рыдания возобновились, перемежаясь теперь с поцелуями. — Тише, ты меня задушишь, — он нежно, но твердо отстранился, помог ей подняться на ноги. Долго ещё она благодарила его, пытаясь заключить в объятия. Наконец Жеглов, чувствуя, как начинает болеть и кружиться от избытка эмоций голова, оставил её на своих подопечных. — Помогите ей. Дверь на место поставьте. А я пока… воздухом подышу, — он, пошатнувшись, вышел на лестницу. В ушах почему-то звенело как после взрыва снаряда. Он дрожащими руками достал папиросу, раскурил. Не вспоминал больше мать, оборванное детство. Не вспомнил и Сашу. Перед глазами очень четко проступил Рудин, которого он не так давно клял про себя последними словами и почти ненавидел за его шуточки. Тот самый Рудин, который заказал ему дорогу на фронт, «прописав» в уголовном розыске навсегда. Полыхнули огнём в памяти его слова, сказанные в приступе гнева: «Давить этих гадов до полного истребления. Понял?» — Так точно, товарищ майор, — сказал он сам себе в темноте подъезда и взял под козырек. — Давить до полного истребления. На улице скучал Копытин. Но едва увидел идущего к нему Жеглова, даже снял картуз: — Жеглов, ты чего? На тебе лица нету. Глеб провёл рукой по лицу, будто проверяя — может, и правда нету, — подошёл ближе и без слов обнял водителя. — Жеглов?.. — Копытин опешил. — Спасибо тебе, отец. — За что? — Копытин отстранился и с ещё большим волнением потребовал: — Да что случилось?! — Ты не солярку, ты человека спас. *** Несмотря на благополучный исход, мысли в голову лезли исключительно чёрные и все как на подбор безвыходные. Про войну, которая неизвестно когда кончится. Про скоротечность жизни и то, как легко с ней расстаться. Про неуместные, преступные желания, которыми он терзался. И про Сашу, который идеально вписывался по всем параметрам в этот замкнутый порочный круг. Не пошел Жеглов обратно в МУР, а добрался пешком до своего общежития, до комнатки два на три метра с листами фанеры вместо стен, и рухнул как есть на старый топчан. Лежал так долго, пуская в потолок струи дыма, а мысли всё ворочались в башке как черви в банке. К Саше его влекло вполне опреденным образом. И вполне очевидно, что это было взаимно. Но дать ход этим отношениям означало подвести обоих под трибунал. Раньше отделались бы «трешкой» да не смываемым позором. А теперь — по законам военного времени. Оба они взрослые, пусть Саше и нет восемнадцати, и судить будут как взрослых. Если взять всю вину на себя, что принудил к противоественной связи без его желания — то повесят только его, Жеглова. Но парню же как-то жить потом с этим. Куда ему бежать от молвы, в Сибирь? Молодой совсем. Жалко. Ради плотских утех жизнь поганить… А тут еще война. И ведь он, конечно, будет рваться туда, пока не возьмут. Ну, допустим, получится у них всё. Будут прятаться, никто не узнает. А потом? Один на фронт, другой, как красна девица, у окна ждать? Там ведь и убить могут. Крутил Жеглов этот ребус и так и эдак, и никак у него не складывалось, чтобы с хорошим концом. Как ни поверни, всё одно получается. Так и закемарил с этими погаными мыслями… А потом в комнате скрипнула дверь. Жеглов подорвался, как на мине, и секунды две не мог понять, что происходит. Никто никогда не заходил к нему, да и кому это вообще надо?.. Сумерки расступились и явили взору щуплую фигурку с белобрысой шевелюрой. Саша молча прикрыл дверь и накинул на петлю крючок. Глеб поднялся навстречу, но не подошёл, а остался стоять у топчана, будто цепляясь за последний форпост. Вот, значит, как. Выходит, решал он — а решили за него. — Зря, — бросил он шепотом. Других слов не нашлось, да и горло перехватило так, что даже язык не ворочался. — Я подумал, — не согласился Саша, вставая прямо перед ним. Жеглов мотнул головой и положил руку ему на грудь, останавливая. От прикосновения внутри запело и затрепетало, убыстряя кровь и отключая мысли. — Плохо. — Нет. Хорошо. *** Война стучалась в двери и окна с ноги, разметая в клочья жизни и судьбы. На некоторое время стихнув, в ноябре бомбежки возобновились с удвоенной силой. Они строили укрепления, расчищали улицы он завалов, гасили «зажигалки». Ряды милиции пополнило много женщин. За службу им полагался увеличенный паёк. В Москву непрерывным потоком стекались беженцы из области. Не было времени остановиться, подумать о чем-то. Редкие ночи тишины проводили вместе, на узком топчане в общежитии. Радовались как дети каждой возможности побыть наедине. Глеб исправно носил Саше сладости — простые леденцы в кульках, а Саша в благодарность готовил фирменную детдомовскую тюрю из яичного порошка и черного хлеба. Погода стала совсем зимней, сменив затяжные дожди снегами и метелями. Снабжение города провизией стало в разы хуже: почти сомкнулась кольцом осада. Небольшой отрезок ещё нашей земли с пару десятков километров в поперечнике войска обороняли остервенело, из последних сил. Замерзшие, уставшие люди бились до последней капли крови. К декабрю Саша снова попросился на фронт, но в этот раз ему отказал не военкомат, а Рудин. — Нет уж, дудки, — сказал он, хмуро глядя на новоявленного ренегата. — Теперь уже поздно. Нам город надо спасать. И, собрав всех, доложил, что из Свердловска в столицу отправили эшелон провизии. — Красная армия во что бы то ни стало обеспечит его прибытие к нам в целости и сохранности. А дальше, братцы, будет другая песня. Город полон беженцами и просто одуревшими от голода людьми. К тому же не списывайте со счетов вражеских диверсантов и уголовников. — Он сделал паузу, внимательно глядя на собравшихся. — Сейчас нам предстоит самый худший бой из возможных: отбить поезд у своих же. Провизия должна быть доставлена в ОРСы. Нельзя допустить, чтобы поезд разграбили. Никто не удивился, что на эту операцию Рудин отправился с ними. Эшелон под охрану приняли на Лосиноостровской. Вооружённые МУРовцы довели состав до вокзала… Стрельба началась как-то сразу, будто их тут уже ждал хорошо подготовленный и укрепленный противник. Не имея понятия, кто именно по ним стреляет, пришлось бить в ответ, на поражение. Жеглову никогда раньше не приходилось убивать людей, хотя по законам военного времени у него было такое право. Не имея возможности выбора, под шквальным огнём, он вынужден был отстреливаться — и делать это достаточно хорошо, чтобы не подставить своих товарищей. Когда очередной выстрел достиг цели и он услышал в последнем предсмертном стоне блатную речь, с него будто сняли груз ответственности. — Это урки! — закричал он как можно громче, чтобы услышали остальные. Страх, что он сейчас, возможно, стреляет по допропорядочным, доведеным до отчаяния людям, отступил. Живо вспомнилась почти повесившаяся по вине этих сволочей Арина Жидкова и её дети. Вспомнились все, кому они так и не смогли вернуть украденные карточки, деньги, вещи. — Ну, сукины дети, держитесь. Бандитов было много, но вояки из них были посредственные. Хорошо натренированные, хоть и замученные милиционеры за час прекратили бренное существование большинства из них. Кто-то, почуяв, что дело пахнет керосином и пожрать за дарма не выйдет, дал дëру. Ошалевший от грохота выстрелов, криков и адреналина Жеглов вышел из своего укрытия. От него, как от паровоза, валил густой пар. На платформе и около поезда валялись трупы. Он без эмоций прошелся между ними, с удовольствием подмечая убитых преступников. Желудок помалкивал. За последние два месяца он успел привыкнуть к такому. К сожалению, не только бандиты остались лежать на заметеном снегом полу. Среди погибших он насчитал четверых МУРовцев. Остановившись над одним, он вздохнул: совсем молодой, как Саша… Саша. Что-то дернуло внутри и закрутилось такой тугой пружиной, что сердце чуть не выпрыгнуло через глотку. — Саша! Морозный воздух разрезал лёгкие. — Жеглов, — раздалось неподалёку, между вагонов. Голос майора был спокойным, но таким, что он тут же всё понял. Сначала он увидел Рудина, смотрящего куда-то вниз. Его спина загораживала то небольшое пространство, что было между платформой и поездом. — Отойди! Жеглов попытался оттолкнуть его, но крепкие руки сильно вцепились в него, не давая пройти вперед, рассмотреть. — Ты ничем уже не поможешь. И все-таки он увидел: светловолосую голову на худой шее, безобразно заляпаную кровью. Рудин сильнее прижал его к себе, не давая сигануть туда, к нему. — Идем отсюда. Майор заставил его на ватных ногах пойти с ним прочь, все еще держа в полуобъятиях-полузахвате. Пройдя десяток метров, Жеглов вывернулся и пошел сам. — Лучше бы ты отпустил его. Это было самообманом. Спасения не было. Всё было предпрешено с самого начала. Так или иначе, но он знал. *** Рудин без торжеств и лишних глаз, тоном, не терпящим возражений, наградил его Орденом Красной звезды за оборону поезда. И присвоил звание капитана милиции. Жеглов также без лишних слов принял это. Сейчас он не чувствовал свою особенность и не считал, что сделал больше других. Но и не меньше, конечно. Просто выполнил свой долг. Рудин без комментариев принял тот факт, что теперь они на «ты», по-свойски, по-братски. Не по рангу и уставу. А просто. И с присущей ему непосредственностью проглотил и то, что переход на сближение состоялся в не лучших обстоятельствах. Жеглов же понял, что отныне у него есть не только начальник, но ещё и друг. И, кажется, только теперь осознал, что друзей-то раньше и не было. Конечно, не всё он мог ему рассказать. И боялся даже не того, что Константин отвернется. А в первую очередь не хотел перед ним выглядеть недостойно. К тому же война, черт бы её побрал, не располагала к разговорам о личном… Личное металось в мыслях, не находя выхода в словах, и в какой-то момент до того доканало его, что Жеглов перегорел окончательно. Всё, нет больше Саши и не будет. И довольно изводить себя мыслями о том, что могло бы быть, да не случилось. Сколько можно?! И вместе с ним заодно похоронил неизбывную тоску по нищему детству и казеному отрочеству. Не самовнушением, а реальностью изжил её из себя. Вокруг была масса людей, которым было плохо не когда-то, а прямо сейчас. Они теряли имущество, жилье, родных и близких; дети оставались без родителей, и родители — без детей. Некогда было жалеть себя, нужно было помогать другим. Неожиданно даже для самого себя, не говоря уже об остальных, Жеглов воспрял духом в этой обстановке. Почувствовал, что он действительно в силах совершить невозможное и помочь всем, кто к нему обратится. Всё в нём поменялось даже визуально: приосанился, привёл одежду и сапоги в идеальный порядок, стал улыбаться (хотя улыбка и выходила зачастую натянутой, но всё же). На людей это действовало безотказно. Пусть не найдет он украденные вещи, и уж, конечно, не воскресит убитых. Но в силах помочь простым человеческим участием и добрым словом. И возмездие за преступление совершить может. С фашистами билась Красная Армия, всё дальше отбрасывая сволочей от города. С урками бился Жеглов и его команда, не жалея их ни секунды. *** К началу сорок третьего враг был отброшен к Курску. Медленно, но верно вытесняли супостатов с советской земли. Жизнь в столице потихоньку пошла своим чередом. Расслабился и криминальный элемент. Вместе с демобилизованными по состоянию здоровья, потянулись в город «калики перехожие»: мошенники, выдающие себя за ветеранов войны. С такими вообще не церемонились. Могли и пристрелить при задержании, от избытка чувств. Вернулись на улицы проститутки, не весть чем промышлявшие целых два года. Увеличилось число квартирных краж, воровства на улицах, организованных преступных банд. Высокое начальство, недовольное ситуацией, всех собак спустило на Рудина, сделав начальника МУРа крайним. Когда его вызвали «на ковер» случился скандал, правда, без рукоприкладства. И хоть Рудин отстоял себя и свою честь, место в Москве удержать не смог. Перевод в Астрахань был натуральной ссылкой. Жеглов готов был вступиться за товарища на любом уровне, и даже поколотить за него каких-нибудь чинуш, но Константин со смехом махнул на него рукой. — Будет, Глеб. Спасибо. Держи тут власть. Не по должности, но по праву она твоя. И не давай спуску ни тем, ни этим. Они обменялись крепким рукопожатием, обнялись. — Глеб Егорыч, — в дверь, одновременно со стуком в неё, проснулась голова Вани Пасюка. — Там одну дівчину спіймали… Дуже треба їй начальника. Кричит, шо ми не за ту її прийняли. — А за кого мы её приняли? — уточнил Жеглов, отстраняясь от Рудина. — Ну як. За шо купив, за те продаю. — Вот же курва, — возмутился Глеб. — Щас иду. Пасюк исчез. Они с Рудиным обнялись ещё раз, на посошок. — Ладно, Кость, давай… А то я щас расчувствуюсь, целоваться полезу. Рудин, привыкший к его своеобразным шуткам, пихнул в бок. — Да иди уже. А то отвечу. — Я тебе напишу. В Астрахань, — пообещал Жеглов, отворяя дверь. — Ага. Письмо Татьяны Онегину. — Я вам пишу, чего же боле… — Ты береги себя, — зачем-то сказал Рудин ему вслед. Будто это Жеглов уезжал в ссылку. — «Береженого бог бережет», сказала монашка… — донеслось из коридора и там затихло. Улыбка спала с их лиц одновременно, но ни один этого не видел. Лучше было прощаться с шутками, делая вид, что всё понарошку, чем бередить друг другу душу. Переждав приступ отчаянной тоски и ясного осознания, что больше они никогда не увидятся, Жеглов уверенной и твёрдой походкой зашел в свой кабинет. — Жеглов моя фамилия. Начальник отдела по борьбе с бандитизмом. На стуле сидела соплячка от силы лет семнадцати, но размалеванная, как дешевая шлюха, в порванном ярком платье, с зареваным лицом. При всем при этом, увидев Жеглова, на лице её тут же проступило не наигранное кокетство и она якобы невзначай оголила коленку. — Здрасьте, товарищ начальник. — Ууу, — протянул Жеглов и посмотрел на Пасюка. — Это вот это меня видеть хотело? Ваня кивнул. — Красавица, — начал Глеб, но таким тоном, что сразу становилось понятно о его истинных мыслях: не красавица, даже не близко. — Это где же ты такая нарядная «работаешь»? — На Арбате, — подсказал Ваня, но Глеб поднял палец, призывая его обождать. Девица состроила несчастное лицо. Признаться, получалось у неё весьма неплохо. Усмехнувшись, Жеглов взял со стола лист её допроса и принялся читать: — Марья Афанасьевна Колыванова, двадцать седьмого… М-да. Ну, поведай нам, Марья-искусница, что ты делала на Арбате в три часа ночи? — Я возвращалась из вечерней школы! — Ну не смеши меня. Какая школа ночью? — Нiчна, — подсказал Пасюк. — Я задержалась у подруг после школы! — уже со звенящими нотками возмущения, что умиляли особенно, заявила она. — Потом пошла домой… — А школы адрес какой? Тут просто написано, что живешь ты у Покровских ворот. Пытаюсь маршрут прикинуть. Марья вдруг выпрямилась и посмотрела на них совершенно другим лицом. Такое бывает у шлюх, когда клиент пришёл с трешником, а обслужить требует на десятку. Слазила в кошëлку за платочком и зеркальцем, совершенно не торопясь поправила расплывшийся от наиграных слёз макияж. Затем достала оттуда же кулëк леденцов и кинула себе один в рот. — Аблигация, — сказала она. Жеглов и Пасюк переглянулись. — Чего? — Манька-Аблигация, а не Искусница. — Не искусница, зато облигация, — перевел Жеглов. — Понял, Вань, как работать надо? Ваня прикрылся широким козырьком кепки. — Хочешь? — она протянула несколько леденцов Жеглову, будто бы они были давними приятелями. Глеб без эмоций посмотрел на конфеты. Точно такие он когда-то давно покупал Саше. Перед внутренним взором ясно встала его разможженая пулей голова. Ничто не дернуло внутри, не отозвалось приступом тошноты, которые преследовали когда-то. Разве что досада взяла, что теперь такая простая вещь, как сладкое, будет всегда ассоциироваться с прошлым. — Я не люблю сладкое. Оформляй её, Вань.