Твоя смерть станет нашей

Когда руки ловят родное тело, которое обессиленно падает за счет подкошенных коленей, пальцы невольно трясутся и впиваются в пропитанную кровью куртку. По ладоням растекается теплая, багровая жижа, тут же проникая под кожу острыми иглами и горящими клинками вонзаясь в самое сердце. С каждым всхрипом, доносящимся из приоткрытых, синеющих губ, пульс учащался в геометрической прогрессии. Проведя кистью по открытой ране, ледяные фаланги вошли внутрь, словно заменяя острие ножа, ранее вошедшего в мягкую плоть. Всё это казалось попыткой спасти, закрыть, заменить собой перевязку, которую они обязательно сделают как можно скорее. Чужое дыхание замедляется, утихает, а голос пропадает вовсе, заставляя младшего бессвязно и немо шептать подобие извинений, ощущающихся кожей. Мозолистые руки мягко, почти неощутимо, но очень крепко берут израненное лицо, поглаживая щеки большими пальцами, как будто успокаивая и теряясь в попытках успокоится самому. Время останавливается, создавая бесконечно долгий туннель, болезненно отзывающийся во всех конечностях и больше напоминающий пузырь с невероятно толстыми стенками, не позволяющий даже воздуху проникнуть к находящимся внутри. В мозгу ветрено завывает, оставляя лишь четкую пустоту и обезнадеживающую, черную дыру во всех возможных органах. Собственные мольбы остаться превращаются в глухой гул, не значащий абсолютно ничего и всё одновременно. Когда чужие глаза, что миллион раз до этого помогали в заданиях и выпрашиваниях чего-либо, безвозвратно потухают, то в голове что-то щелкает, а в теле ломается. Хруст собственных костей звенит в ушах, будто пытаясь лишить слуха или попросту отвлечь от утихшего, леденеющего Сэма. Дин не чувствует ничего, кроме нарастающей ярости и огненного отчаяния, заполняющего каждую клеточку жизни и воспоминаний. Парень сжимает тело, словно ещё может защитить и уберечь, словно ещё может что-то исправить и вернуть, словно его маленький и глупый младший брат не обронил последний вздох, а только-только уснул после истерики из-за кошмара, как в далеком детстве и всё ещё очень нуждается в чьем-то присутствии. Винчестер не знает, как они с Бобби дотащили труп в какой-то дом, не помнит, как смогли его зашить, переодеть и уложить на кровать. Всё как будто в дымке страшного сна, который вот-вот должен кончится и он с Сэмми проснется на соседних койках. Ведь так было всегда, так должно быть всегда. Но проходит три тяжелейших дня и старший не знает, куда себя деть. Сингер чуть ли не умоляет похоронить холодное туловище, но Дин упирается так сильно, что огрызается на свою единственную родительскую фигуру и попросту выгоняет мужчину куда подальше. Потому что он не понимает, он никогда не поймет, он даже не попытается подумать так же, как Винчестер, ведь он может смириться и жить дальше. А вот парень себе места не находит, ведь Сэм был его смыслом жизни, удерживающим звеном, единственным, что могло помочь почувствовать себя хоть капельку лучше и искренне улыбнуться. Младший пожизненно был приоритетом во всем, заменой всему, что только могло существовать в этом мире. Сердце разбилось ещё тогда, в момент предательства дрянного мальчишки, а собрать все осколки не получилось до сих пор, как будто одним из них, самым важным, был его малыш. Когда в голову пришла идея со сделкой, то сомнений не возникло вообще. Выкупить брата за душу, а потом пропасть в аду навсегда? Зато Сэмми будет жить! Дину совсем без него худо, а вот его братишка всегда-всегда был в разы сильнее и сдержаннее, точно-точно сможет прожить без старшего, в этом он не сомневается совсем. В момент торга Дин на секунду засомневался, не может ли быть другого варианта. Но после провокационных слов одной демонской шлюхи, сразу понял, что терпеть и ждать другого варианта попросту невозможно. Ему такой роскоши не нужно, время тратить и оставлять младшенького хер пойми где. Возвращаясь в ветхий дом, он ждет с придыханием и легким сомненьем. Пока чужие веки распахиваются, собственные нервно закрываются, слегка подрагивая. Тяжелый комок оседает в горле, когда Сэм тихо зовет по имени. — Ди? — Он использует старое-старое прозвище, придуманное ещё в детстве и оставленное там же. В голосе слышится волнение, нездоровый, болезненный хрип и нотка недоверия ко всему происходящему. Младший медленно осматривается вокруг, пока Дин быстро подбегает и крепко обхватывает руками растрепанную макушку, прижимая к груди так сильно, что воздуха не хватает самому. Дыхание неровное, дрожащее так сильно, что легкие страдающе пытаются схватить как можно больше кислорода, которого до ужаса сильно не хватает. Хочется плакать, но слезы удается сохранить в уголках глаз, а всхлипы сдержать и опустить в самый низ горла, создавая болезненный и острый клубок невыпущенных эмоций. Пальцы несдержанно зарываются в мягкие, темно-русые волосы, нежно поглаживая круговыми движениями и неловко оттягивая некоторые пряди, словно пытаясь распутать случайно завязавшиеся колтуны. Когда взгляд опускается на непонимающее, милое лицо, то хочется рассмеяться в голос, прижаться к чужому лбу своим собственным и обхватить теплые, всё ещё слегка пухлые щеки своими ладонями и никогда больше не отпускать. — Ты так долго спал, засоня. Я беспокоился до чертиков, когда зашивал тебя. Сильно голодный, малыш? Сейчас покормим тебя, — с ноткой облегчения тараторит Дин, помогая младшему встать и дойти до стола, на котором так и покоилась утренняя курица, к которой он сам не притронулся из-за полного отсутствия аппетита. Так же, как не притронулся ни к одному из блюд, которые приносил Бобби, ведь от одного лишь запаха его выворачивало наизнанку, и он проблевывался лишь жгучей желчью. Сэм ничего не говорил, не противился тактильности и послушно следовал туда, куда его вели, позже так же послушно принявшись за еду, хотя по взгляду есть хотел не слишком сильно. Он терпеливо сидел под пристальным и радостным взглядом старшего брата, смотря в ответ слегка смущенно, словно был скован родными, зелеными глазами, выжигающими всё и вся в его фигуре. А ещё младший Винчестер чувствовал себя измотанным. Но внимательно осмотрев Дина, понял, что тот не спал около двух или трех дней, поэтому отмел своё небольшое неудобство куда подальше. Брат всегда так выглядел, когда слишком беспокоился и мучался бессонницей. И это вызывало непреодолимую тревогу. Неужели за ним пришлось так активно следить? Неужели братишка действительно снова сидел у кровати сутками, боясь отойти хоть на секунду? Было приятно снова прочувствовать эту бесконечную заботу о своей персоне, но это чувство было таким… эгоистичным и неправильным. Чувствовать любовь старшего охотника всегда было до безумия приятно, но так осуждаемо даже самим собой до трясущихся коленей. — Когда ты в последний раз спал? — Поинтересовался Сэмми, прикрывая рот рукой, дабы закрыть поступающий чих, явно вызванный огромным количеством пыли вокруг. У Дина от чужого беспокойства сердце в желудок упало, тут же растворяясь в сладкой неге. Пусть старший и старался быть более независимым и жестким в этом плане, иногда на нежность прошибало и его. — В момент твоей фальшивой смерти я точно провалился в сонную кому на лет сто, — нелепо отшучивается старший Винчестер и тут же отводит глаза в сторону. Дин хочет отдохнуть. Нет, не физически, тело у него в полном порядке даже без сна и еды, он вообще ничего не замечает и плюет на это с высокой колокольни. Скорее морально, ведь оправится после таких шокирующих событий как смерть младшего, продажа собственной души и воскрешение Сэмми было довольно… затруднительно. Но нормально, конечно же абсолютно нормально. Просто всё должно идти слегка помедленнее, дабы мозг успевал обработать информацию и новые возможности в виде всяких сделок, которые его семья вовсе презирала и настоятельно просила не заключать. Ну, было и было, правила нужны… какой Винчестер вообще жил по правилам? Да и подвергать братишку опасности снова совсем не хотелось. Его вообще бы спрятать в высокую башню и заставить шевелюру отращивать, а самому драконом стать, да ещё таким, чтоб с огнеметом и гранатами. Может к черту этого желтоглазого? Поехать в отпуск, оторваться хорошенько, да забить на всё до самой смерти. Которая, кстати говоря, придет всего-ничего, да через год. Но всё идет по самой жопе. Тот самый план, недоработанный совсем чуть-чуть (хотя на самом деле был ещё на стадии задумки) разорвал и выкинул дорогой Сэм, который на секунду подумал, что вообще старший прихуел и дело с вратами они не закончили, а это очень-очень важно для мелкой задницы. Только вот после исполнения маленького желания лучше не становится вообще — младший охотник насупился из-за чужой сделки, из Ада сбежало больше сотни демонов, а горький привкус скорой смерти наступает только сейчас. Короче говоря, ситуация — пизда. И тревога накрывает обоих братьев так сильно, что отлипать друг от друга они не собираются вовсе. Сэмми таскался за Дином, боясь преждевременного окончания сделки, пока тот активно старался уследить за своей шпалой и не выпускал его из поля зрения ни на час. А то мало ли снова умрет, кого ещё продать-то? Семь грехов — настоящая скука и полный отстой, думается сначала. А позже думается — ну и пиздец ваши эти грехи. Но как только Сэм выворачивается сразу от трех с помощью волшебной, непойми откуда взявшейся девушки с интересной зубочисткой, то в голову невольно лезет одно — нахуй вашу охоту! Единственное, что делает мелкий, так это говорит-говорит и говорит, предполагает и балаболит о загадочной блондинке, которая спасла его безуспешно тупую задницу. И это раздражает до трясучки — Дин-то братишку из мертвых достал, а такого вешанья на шею не было. Да даже «спасибо» не сказали! Аж вдвоем с Бобби с упреками налетели, мол дурак, дурак. А он не дурак, а просто беспокоится и жизни своей без младшего Винчестера не видит. Что на это скажете? Заставите потерять последнее, что он имел, и спокойно с этим смирится? Дни идут, осуждение почти спадает на нет. Единственное, что чувствуется от Сэма — нарастающая ярость из-за невозможности помочь и сделать хоть что-то во имя спасения. Старший прекрасно понимает это состояние, но такой участи вовсе не желает. Поэтому ругает пару раз за несдержанность и особую сучность, старается усмирить чужой гнев и направить эту энергию на какие-либо дела. И ведь дела даже искать не приходится — одна-единственная кроличья лапка занимает их на достаточное количество времени, чтобы Сэм, прогнувшись под своей неудачей, забылся ненадолго и снова побыл младшим, таким же неуклюжим и глупым братом, который нуждается в опеке и внимательном присмотре. Когда мелкий снова находится в привязанном состоянии, то хочется засмеяться. А потом заплакать, ведь как можно умудряться вечно попадать в веревки, наручники или клетки? Если сосчитать то, сколько раз каждый из них попадал в подобные ситуации, то у малыша-Сэмми будет стрик. Дин действует быстро, отчего и довольно грубо — порезанные веревки резко оказываются на полу, значительно сильно исцарапав прижатые к телу кисти, из-за чего изо рта брата вырывается болезненный выдох. Старший легонько растирает светлую кожу, тут же получая удивленный взгляд, на что рассредоточено хмыкает. — Может как-нибудь повторим твоё связывание? Тебе, похоже, нравится. Только в следующий раз выберем более спокойную обстановку, а? Я, конечно, знал, что тебе нравится всеобщее внимание, но не на людях же, — шутливо лепечет везучий Винчестер и тут же отходит от пришедшего в себя братишки. Сердце невольно замирает, когда на него поднимается тот самый щенячий взгляд и немного искалеченное лицо. Или много. Смотря какие мерки и для кого. — Ага, повторим. Как только с лапкой закончим, — тихо шепчет Сэм без доли сарказма, но сразу недовольно фыркает на Дина, определенно громче, чем произнесенные слова. Может, не хотел, чтобы он услышал эту ужасную шутку? Но тогда зачем вообще её говорил? Об этом можно узнать и поговорить потом. А лучше вообще забыть и забить. Однако после всей заварушки, уже в мотеле, старшему охотнику действительно пришлось призадуматься над серьезностью сказанного. Ведь что ещё можно делать, когда твой сосед по номеру снова подумал, что может зависать в душе хоть всю ночь, если ты там уже был? Хотя, если быть честным, то промывать окровавленное, простреленное плечо могло быть действительно проблематично. Ещё и одежду застирывать… ладно, в целом, пусть барахтается там всю ночь, если ему надо. Сэм же ещё жаловался на то, что в крови его любимая куртка. О да, именно поэтому, пока не ототрет — не выйдет. Чтоб черт побрал эту сучку, которая шмаляет по всем подряд без разбору. Проходит ещё около получаса и принцесса-намывашка вышлепывает из ванной в растянутой футболке и пижамных штанах, тяжело выдыхая клубок пара. Он хмурит брови и еле слышно бубнит себе под нос, явно чем-то огорченный. Возможно, снова эти слегка странные замашки, которые преследовали его всю жизнь, но при этом были любимы Дином. Не потому, что чаще всего это было забавно, а потому, что они и составляли глупыша Сэмми. — Давай я тебя ещё спиртом сверху полью? Ты там себе всё и сразу растер, поцарапал и расквасил. Знаешь, будешь в градусах как в горячей ванне отсиживать, — насмешливо говорит старший Винчестер, только расслабленнее раскидываясь на кровати, как полный царь всего и всех. Сэм, вопреки ожиданиям, не язвит и не пытается отвесить подзатыльника, вовсе пропуская слова мимо ушей. — Что, коленки разодрал и жить перехотелось? Парень, неловко помявшись рядом со своей койкой, резко падает на занятую, тут же прижимаясь к тушке Дина, даже не пытаясь её спихнуть как обычно бывает при обиде или небольшой игривости, какая частенько мелькала в детстве. Сейчас младший потухший и серый, неровно дышащий и тревожно тыкающийся носом в плечо брата. Никакого веселья или злости, по ощущениям он вообще решил устроить себе похороны в этом грязном номере и таким завуалированным способом приглашает единственным гостем. Смело, конечно, полагать, что смерть сможет избавить его от компании старшего. Тот ведь в могилу к нему залезет, да так, что разрешения не спросит. — Я так сегодня боялся, — тихо начинает Сэм, пока всё тело Дина напрягается, а нервы натягиваются, словно струны для самых крутых инструментов, фигурирующих исключительно на лучший сценах мира. — Не за себя даже. Мне страшно до жути было, когда я подумал, что моё невезение тебя задеть может. Знаешь, как домино повалились бы. И ты оказался б в аду раньше срока, — сухо шепчет младший Винчестер, пытаясь всем телом прижаться. Чувствуется от него неестественно сильная дрожь. — Я правда не знаю, что мне делать, Ди. Мне не хочется даже просто допускать мысль о том, что тебя не станет, понимаешь? Иногда начинает казаться, словно тебя нет уже сейчас. Словно всë это всего лишь мои галлюцинации, а ты нереален и давно в аду…- Голос к концу становится дрожащим, будто сломанным как у подростка в период полового созревания. Пальцы как-то сами зарылись в растрёпанные волосы, мягко поглаживая и стараясь успокоить таким непривычным для них жестом. Слова застряли в горле тугим комком, из-за чего продолжать разговор было довольно трудно. Им вообще разговаривать было сложно. Армейское воспитание грубым отцом, который приучал их к мужественности и самостоятельности, заставлял жить по принципу «нет эмоций — нет проблем. Мы не бабы, значит не чувствуем». И такой стиль жизни на самом деле не обучал ничему хорошему — ребята никогда не умели говорить о своих переживаниях, запихивая их куда-нибудь подальше и затыкаясь на века. Даже о проблемах говорили мало, ведь нахрен оно кому сдалось. Старший аккуратно приобнимает второй рукой, прижимает ближе, впервые за долгие годы позволяя себе обнимать брата даже в момент, когда он не на грани смерти. Сэм чуть перемещается, кладет голову на чужую грудь, сжимает тушку обеими лапищами, явно собираясь держаться до самого конца. Правда конца чего или кого — неизвестно. — Ну же, Сэмми. Всë хорошо, я здесь. Если будешь сомневаться в том, жив ли я, то просто подойди и тыкни меня в бок. Или обними, ты это дело любишь. До истечения срока я буду рядом, как и всегда, — без доли насмешки лепечет Дин, аккуратно смахивая с лица младшего упавшие пряди и нежно заводя их за ухо. Взгляд невольно падает на глаза: такие красивые, в этот раз зеленоватые, но с примесью водянистого серого. Печальные, но бесконечно благодарные и просящие, как и всегда. Любимая фишка малыша Сэмми — щенячьи глазки, срабатывающие беспрекословно везде и с кем угодно. Каким бы злобным не был старший Винчестер, стоит один раз взглянуть на него вот так и весь гнев испаряется, братец снова вселюбящий и имеющий желание откормить тебя досмерти, поцеловать в лоб и закутать в плед, посадив перед телевизором с мультиками. Дин не может сдержать резко наплывшей волны нежности, легонько касается губами чужого виска и прижимает макушку брата ближе. Тот успокоено выдыхает, а через пару минут и вовсе начинает тихонько сопеть в грудь старшего, словно и не было тревоги вовсе. И всё идет на порядок спокойнее. До того самого вторника и самой странной среды в их жизни. Растрепанные, длинные волосы маячат прямо перед носом, когда младший Винчестер уперто идет впереди, оглядываясь каждые полторы секунды и мотая головой так, что ещё чуть-чуть и она, по правде, должна отвалиться. С самого утра он был таким… странно уставшим и до боли грустным. Единственное, что понял из всего этого старший, так это нереально огромное количество повторяющихся вторников у Сэма, которые, кажется, довели его до нервного срыва. Но расспрашивать о чем-либо было безрезультатно: парень лишь хмурился и на пару секунд зависал, словно решал, говорить или нет. И ответ, возникающий в дурной голове, всегда клонился ко второму варианту, и он замолкал вообще. Так и выходило, что Сэмми ни на шаг не отходил от старшего брата, постоянно притягивал к себе за рукав кожанки, отмалчивался и ходил серее тучи и нагруженнее тех слонов, что землю несли. И вот так до самого вечера. Но когда мелкий не отпустил Дина за ужином, который тот ждал с нереальным нетерпеньем, ведь все остальные приемы пищи они благополучно пропустили из-за той же тревожности, у старшего Винчестера сорвало крышу окончательно. Он схватил младшего охотника за потрепанную куртку и притолкал к ближайшей стене, с небольшим усилием прижимая его к гипсокартону. С чужих губ слетел болезненный выдох, перемешанный с глухим хрипом. — Что за хуйня, Сэмми? — С оттенком злобы шипит старший, вжимая брата ещё немного сильнее. Ответа не следует. Ничего, если честно, не следует! Не попыток сопротивляться, не колких словечек, не попытки осучиться. Только самый печальный во всем мире взгляд и сжатые в тонкую линию искусанные губы. Глаза, что говорят о вселенской преданности и соразмерной печали, пожирающей парня изнутри. Хватка невольно слабеет, а пальцы просто ложатся на грудь. Черт, если это такой же «молчаливый день» как в детстве, то злится было нельзя. В такие моменты Сэм вообще переставал функционировать в обычном понимании, становился отдаленным, серым и поникшим. И конечно же, в первую очередь — не разговаривающим. Сразу вспоминается, как Джон из-за этого сначала негодовал и беспокоился, а потом изводился и ярость застилала его мозг, если он вообще существовал в такой гнилой башке. И Дин призадумался буквально на десяток секунд, что было воспринято слишком остро. Со стороны младшего брата послышались тихие всхлипы, перекрывающие другие звуки. Чужие ладони быстро легли на плечи старшего, быстро и грубо потряхивая, словно пытаясь привести в норму. Но в норме не был как раз трясущий, потому что через одно мгновение он затрясся сам. — Ди-ин, — испуганно прохрипел Сэм, прижимая тушку брата к себе. Тот даже немного опешил, не зная, что делать или говорить. Парень стремительно нащупал запястье, аккуратно проверил пульс и дрожь пробрала его тело ещё сильнее. — Эй-эй! Что такое? Я живой, живой! — Старший охотник молниеносно обхватывает руками дрожащее тело, успокаивающе поглаживая по спине. — Я тыкал тебя, тыкал и тыкал. Ты был жив всё это время, но потом… Потом ты всё равно умирал! Из раза в раз, каждый день, который был на самом деле одним. Он не прекращался, и вся моя жизнь превратилась в мой худший кошмар. Я прожил вторник более ста двадцати раз, каждый день заставляя себя встать и попробовать найти другой выход, каждый день я терпел неудачу, и ты умирал, умирал и умирал, и умирал, — панически шепчет Сэм, совершенно запутавшись в своих мыслях и действиях. — И каждый раз я не мог сдержать слез, слышишь? Каждая твоя смерть была смертью и моей, а когда в этой петле я покончил с собой, то все равно проснулся во вторник, и ты снова умер! Снова, Ди, снова! — Но ты же выбрался, малыш. Сейчас всё хорошо, сейчас я жив, сейчас не вторник. Сейчас ты можешь обнимать меня сколько угодно и я не умру, — мягко говорит старший Винчестер, крепче сжимая слегка истеричного братишку. Сердце неприятно закололо, а в животе образовалась целая куча жгучего яда, поднимающегося к горлу с особой скоростью. — Знаешь, из вторника я выбрался давно! А знаешь, что было после вторника? Среда. Среда, которая идет сейчас мне уже знакома, ведь я её прожил! Знаешь, что ещё пережил? Полгода без брата, который умер у меня на руках из-за ебанного грабителя на парковке у мотеля! И тогда не было вторника, не было каждодневных смертей, не было тебя! И я умолял Бога вернуть меня во вторник, вернуть тебя, вернуть всю мою жизнь, которая навсегда завязана на тебе, — уже переходя на шепот добавляет младший, тыкаясь в родное плечо носом. А после, повременив несколько долгих секунд, голова резво приподнимается и губы крепко вжимаются в пухлые братские. Остранение идет буквально через мгновение, но тепло, оставшееся на лице, чувствуют оба. — Я не хочу терять и быть потерянным. Поэтому останься со мной… и никуда, пожалуйста. Дин удушено вздыхает, изо всех сил стараясь сдержать подступившие слезы. Он мягко проводит по растрепанным волосам, приглаживая и приводя их хоть в какой-то порядок. Слова больше не нужны — они не имеют значения так же, как и не имели в дне сурка, ведь тот бесконечный тоннель событий и ярого отчаяния полностью заполнили голову, освободить которую можно только нежными прикосновениями. Сэм жмется, не смеет отстранится от теплого тела, следует шаг в шаг туда, куда ведут и послушно садится на кровать, после легкого давления родных ладоней на плечи. Его голову приподнимают одним движением, за подбородок, тут же опускаясь для поцелуя. Длительного, жаркого, мокрого и совсем не детского. Чужой язык проникает в рот, исследуя, проходясь по зубам, сталкиваясь с собственным, мягко закручиваясь с ним в небольшой игре за главенство. Отстранится сложно, это как оторваться от любимой сладости добровольно, а после и вовсе смириться с горечью мира. Одним жестким движением Дин стягивает бежевую, излюбленную куртку с напряжённого тела, откидывая ее за одну из кроватей, явно не беспокоясь о том, что в этом дрянном мотеле на полу слой пыли больше, чем толщина книги, которую он в последний раз читал. Он лёгкими движениями проводит по выступающей ключице, введёт длинными пальцами вверх, по шее, мягко задевая кадык и аккуратно очерчивая линию подбородка указательным. — Твоя одежда мне совсем не нравится. Поэтому давай-ка еë снимем, — довольно хмыкает старший, медленно избавляя Сэма ещё и от черной футболки. — Я же не делал ничего подобного в день сурка, правда? Младшему брату хочется отдать всё — еду, одежду, кров, жизнь и мысли, всю любовь и заботу, всеобъемлющую нежность, которая копилась годами и была предназначена только для него. Всё и всегда было только для малыша Сэмми, который заслужил мир и все звезды с неба. Было ли странным то, что они делали? Для них — нет. Всю жизнь прожить бок о бок, миллион раз видеть друг друга без одежды, в самых неловких ситуациях и позах, привыкнуть друг к другу больше, чем к существованию в целом — разве после этого может хоть что-то показаться «странным»? Да и вообще, для Винчестеров шкала странности давно пробита всем, что происходит каждый чертов день, поэтому их взаимоотношения никак не могли достичь нужного статуса странности, чтобы это стало ненормальным. Если их считают ненормальными, то пусть так и будет, если это означает, что они останутся вместе. Юркие пальцы скользят по подтянутому телу Сэма, невесомо прикасаясь к разгоряченной коже и задевая чувствительные соски. По позвоночнику бежит целая орава ледяных мурашек, словно кисти старшего проводят настоящий заряд электрического тока и по-доброму делятся им с ближним. Младший охотник немного растерян — так бывает крайне часто, но Дин ведет, поэтому можно расслабиться и довериться так же, как и всегда. Если открыть их небольшой секрет, то можно узнать нечто интересное. Дин Винчестер всегда позиционировал себя как человека-солнце, дарил натянутые улыбки, отпускал кучу шуточек и вел себя как настоящий клоун. Спасал людей, плевал на себя и своё состояние, всю жизнь потратил на дарение людям света. Но от чего заряжался он? Почему вставал по утрам, даже когда не хотелось? Почему не убивал, когда должен был? Потому что его маленькое, личное и никому недоступное солнце всегда было подзарядкой для него самого. Потому что Сэмми Винчестер, который определенно не должен был родится таким идеальным, позволял свободно вздохнуть, когда легкие протыкали, мило улыбнутся, когда из ноги торчала арматура и подталкивал жить, когда всё казалось безнадёжным. Так и получилось, что Дин — общее солнце, а Сэм светит слабо для всех, но слишком сильно для старшего брата. Ди даже хотел бы назвать себя линзой, которая просто рассеивает свет его чуда. Горячие ладони оглаживают оголенные бока, ведут вверх, нежно прощупывают виднеющиеся ребра и легко надавливают на промежуток между ними, словно стараясь пробиться к сердцу. В движениях нет грубости, в мыслях нет ни капли желания навредить. Старший наклоняется, прижимается своим лбом к чужому и продолжает гладить-гладить-гладить, потому что только так можно показать всë, что копилось внутри годами. Воздуха в лёгких не хватает катастрофически, словно его давным-давно выбили прутьями и кнутами. Возможно, излишней любовью и нежностью, которую никогда нельзя было подпускать близко к сердцу. И другим органам, соответственно, тоже. Сэм буквально задыхается от опаляющего дыхания на лице, слишком горячей кожи брата, которая не перестает тереться о собственную и этим вызывает легкую дрожь и невероятно сильный прилив эйфории, застилающий мозги теплой дымкой чрезмерной заботы. Пальцы неловко ведут по любимой кожанке старшего Винчестера, давно истертой временем и миллионом стирок, плавно стягивают ее с плеч и бесшумно скидывают на пол, возможно, даже к прочей одежде. Кисти трясутся невероятно, будто пробыли в наручниках больше года и перестали существовать без ледяного железа. Но всё уже удается сосредоточить плывущий взгляд и обвести торс старшего ноготком, запоминая все изгибы и мышцы. Дин толкает младшего спиной на кровать, наваливаясь сверху. Хочется одного — слиться воедино, стать одним целым, втечь свечным воском в чужую плоть, срастись костями, словно металлом, лежащим друг на друге чертову вечность. Как это называется? Кажется, диффузия. И Сэм бы объяснил, что Диффузия — это процесс взаимного проникновения молекул одного вещества между молекулами другого, ведь он маленький заучка, милый зубрилка и его, Дина, лучший отличник на земле. Но физическое понятие едва ли может описать то, чего им хочется, то, что так необходимо обоим. Они всегда были одним целым, разделенным где-то давным-давно, ещё при стреле купидона и схождении их родителей. Блуждание рук старшего по коже отдается жаром, а в горле застревает стон. Перед глазами плывет, а в мозгах мысли путаются клубком и растворяются во времени и забвении. Узкие, ужасно трущие джинсы, летят в сторону совсем незаметно, сползая с ног стремительно, словно никогда и не облепляли влажную плоть. На лице, шее и груди появляются алые метки, словно предупреждение о занятости или роспись за личный документ. Сэм кусает везде, до куда может дотянуться, впивается зубами в плечо, сжимая челюсти слишком сильно и оставляя кровоподтёки, Дин вылизывает соски, ребра, абсолютно все, где может пройтись язык. Холода, привычного для таких мотелей, не чувствуется вообще — совсем даже наоборот, слишком жжется и воздух крайне разряженный, будто они находятся на самой вершине горы Эверест, из-за чего любой вздох требует нереальных усилий. Предложения перестают быть членораздельными, становятся сдержанными выдохами и тихими стонами, сопровождаемые хрипом. Руки старшего бессовестно спускаются вниз, крепко сжимая бедра и сильнее раздвигая чужие ноги в стороны, дабы усесться поудобнее. Боксеры слетают с особой скоростью, ведь терпение шумно трещит по швам и молит о помощи, яростно заворачиваясь в блаженный клубок внизу живота. Кисти немного трясутся от предвкушения, мягко берясь за подрагивающий член младшего охотника и медленно проводя подушечкой пальца по чувствительной головке, истекающей смазкой. Сэм жалобно мычит, шумно втягивая носом воздух. Дин задумывается буквально на мгновение, потупив взгляд и тут же вскочив с кровати, что-то активно ища. Добравшись до своей кожанки, шарится по карманам и победно хмыкает, вытягивая тюбик смазки. Ну конечно, как у такого мачо, как он, может не быть такой необходимой штуковины? Возвращаясь к остывшему брату, старший быстро завлек его в поцелуй, обратно забираясь на законное место. Разогрев лубрикант между ладонями, старший нежно ведет по напряженному колечку мышц, массируя и аккуратно проникая внутрь одним пальцем, чем вызывает приглушенный выдох. Сэм не чувствует боли — лишь дискомфорт и напряженность, которую никак не удается усмирить. Колени слегка трясутся, а бедрами младший пытается соскользнуть, из-за чего Дину приходится их придерживать чуть сильнее, ногтями впиваясь в кожу. Старший Винчестер действует медленно, изводя и подготавливая настолько хорошо, на сколько может хватить терпения. Круговыми движениями раздвигает тесные стенки, а мокрыми поцелуями заставляет отвлечься, посмотреть на себя, поддаться и расслабится. Само нутро Дина сжимается от возбуждения, но крыше ехать не позволено, поэтому он так же уверенно держит планку нежности. Трепетно перебирает запутанные волосы, сжимает и оттягивает темные пряди, позволяя такой стимуляции немного завладеть младшим. Сэмми стонет, следуя за рукой старшего, словно пытаясь приласкаться и получить поглаживания в награду. Цепляется руками за чужие плечи, прижимается, обвивает лодыжками крепкую спину и трется о пах старшего, немо умоляя быть немного быстрее. Дин кусает щеку изнутри, зажевывает язык, вводя второй палец. Елозит на одном месте, второй рукой скручивая сосок Сэма и надавливая на его нижнюю губу, проникая большим пальцем в рот, немного нажимает на кромку зубов, поглаживает мокрый язычок. Младший болезненно шипит, но сопротивляться не собирается, а лишь поддается навстречу, взмахивая бедрами. Двумя пальцами растягивать легче — техникой ножниц растолкать мягкие, розовые стенки почти не составляет труда. Желание льется по венам словно кипящая кровь, приправленная тонной паприки и алкоголя. Третий палец идет совсем туго, слишком резко и нетерпеливо. Подушечки пальцев задевают комок нервов, из-за чего Сэм выгибается дугой и удушено стонет, крепко впиваясь в плечи брата. — Су-ука, ещё секунда и я точно умру, — хрипло шепчет младший охотник и откидывает голову назад, цепляясь за простыни как за последнее спасение. Дискомфорт и тягучая боль застилают мысли, опьяняя и заставляя кости ломится. — Твоя задница как ключ к сердцу? Засунь что покрупнее пальца и инфаркт? — С усмешкой лепечет Дин и толкается сильнее, снова выбивая из младшего Винчестера ласкающие слух звуки. За несносность он получает удар лодыжкой по спине и недовольное кряхтение со стороны подушки. Пальцы с хлюпом выскальзывают из колечка мышц, на что Сэм слегка разочарованно вздыхает, но тут же затяжно стонет, теряясь в попытках не задохнуться, ведь Дин, быстро смазавший член холодным лубрикантом, уже приставил ко входу головку. Прокашлявшись, младший подался назад, стараясь избежать столь болезненных ощущений. По коже пробежал табун ледяных мурашек, выдирающий из самого нутра все наихудшее, опаляющий мертвенным огнем и заставляющий мысли превратиться в один огромный комок роящихся, никогда не затыкающихся змей. Старший охотник сжимает чужой таз, да так, что после точно синяки от его рук останутся. Дает привыкнуть, быстро кусает за плечо, тут же облизывая накатившие бусинки крови. Спешно извиняется, тычется носом в шею и оставляет невесомый поцелуй на линии подбородка. Сэмми немного тормозит, ловит губы брата своими, смазано целует, словно промахиваясь даже своим охотничьим прицелом. Но ему можно, он особенный. Дин трепетно ждет, пока младший без слов легонько кивнет головой, чтобы продолжить. Толкается совсем мягко, наполовину, боясь слишком сильно навредить. Внутри тепло, почти обжигающе горячо, нежные стеночки плотно облепили член, сжимая в себе. Возбуждение, как будто током обдало все конечности, заставляя дрогнуть и тихо застонать. До конца он вошел не сразу — хотелось немного помедлить, чтобы помучить братишку и подвести его к краю без каких-либо проблем. Подушечки пальцев скользят по грудной клетке, слегка надавливая на ключицы, поднимаясь к кадыку и обводя его сухой линией неизвестного узора. Мозолистые руки изводили полностью — хотелось растворится под этими прикосновениями, стать чем-то большим, чем человек. Испариться и стать частью воздуха, попасть в самые легкие и сердце старшего охотника, остаться там до скончания времен и слиться в бесконечности. Головка упирается в комочек нервов, из-за чего из милого Сэмми вырывается чуть ли не визг, вынуждающий его практически расплакаться от столь неожиданного ощущения и резкого прилива эйфории. Когда Дин начинает двигаться, то младший теряется в пространстве, хватается за простыни, зажимается изнутри, гнет пальцы, горячо трясется всем телом как при приступе, немного трясет головой в стороны. Пытается взять ртом как можно больше воздуха, будто задыхается. Но с каждым толчком лишь пытается удушить в себе стон, прикусить руку, не быть слишком громким или откровенно сучьим. Но старшего такой расклад не устраивает — он зажимает обе руки Сэма над головой, яростно целует, посасывая нижнюю губу, перебираясь на язык и изучение зубов. Пытается не переходить на слишком быстрый темп, чтобы не оставлять плохого осадка после, двигается размеренно, сосредоточенно, аккуратно, словно заботится даже сейчас. Младший Винчестер открыто вздыхает, шумно впуская обжигающий воздух в глотку, а после и в легкие. Поддается, кричит от хлынувшего удовольствия, которого жаждал долгое время и старался это скрыть, выгибается в спине, будто дикая кошка, подставляется, открывается для брата полностью. Сам двигает бедрами, срываясь на беспорядочную скорость, срывая все планы Ди провести все с особой нежностью. Они подстраиваются друг под друга, становятся единым целым, как хотели всю жизнь, воссоединяются телесно, ведь душами братья уже давно привязаны. Никто не сможет сказать, что им нравится больше — секс или ощущение внутри, которое дает понять, что цель достигнута и все возможно. Залезть под кожу, оставить частичку себя, ощущать приятную тяжесть внизу живота, болезненное покалывание яичек от слишком долгого сдерживания. Дин хочет видеть Сэма во время процесса — все эмоции, движения, желания, написанные на лице. Ему хочется изучать эти надбровные дуги, которые ведут себя как им вздумается, хочется снова и снова видеть этот щенячий взгляд, умоляющий продолжать, хочется чувствовать под пальцами эти сжатые в тонкой полоске губы, их же хочется целовать и кусать-кусать-кусать, помечая каждый сантиметр его малыша. Кончают они одновременно — сдерживать не получается, слишком уж эмоции давят, слишком уж сладко все выходит. Яркая вспышка затмевает обоих. Искрящаяся реальность светит в глаза огнивом, поджигая чувствительную слизистую и заставляя ослепнуть на пару секунд. И больше страха перед смертью нет — по крайней мере, сейчас. Ведь сейчас у них всё отлично, ведь именно сейчас по укушенному бедру стекает семя брата, ведь именно сейчас он же и прижимает макушку к своей груди, зарывшись в волосы пятерней.