Конфеты

Любовь не сцена из драмы

Где двое плачут от счастья

Это шрам на запястье, что прячут от мамы под длинными рукавами

"Расскажи мне о любви" — Грязь

***

Макс больше всего ненавидит только три вещи в своей жизни: запах сигарет, братство "Гамма" и свой собственный день рождения. Запах табачного дыма вызывает неконтролируемое отвращение с самого раннего детства, когда отец курил всё, что только попадалось под руку: сигареты, папиросы, трубку. Гуфи, конечно, бросил эту пагубную привычку со временем, но отголоски неприязни к одному лишь запаху табака остались ещё с давних пор и никуда не желают уходить. Макса тошнит, когда рядом с ним кто-то курит. А порой воротит от одного лишь упоминания курения, вызывая триггер и возвращая его пинком в несчастливое детство, которое характеризовалось лишь одним — бедностью. Свой день рождения он недолюбливает по похожей причине: с детства толком не чувствовал праздника в этот день. Папа старался сделать всё как можно лучше, но чёртова бедность не позволяла изощряться, она душила обоих, отца и сына, не позволяя им быть хоть на каплю счастливыми. До какого-то времени Макс наивно верил, что в один из его дней рождения случится чудо и всё изменится. Но оно всё никак не случалось. А потом Макс просто вырос и перестал верить в простые чудеса так же, как в Деда Мороза или зубную фею. Братство "Гамма", к слову, — относительно новая вещь в жизни Гуфа, которую он умудрился возненавидеть так же сильно, как свои худшие травмы детства. Сигареты и день рождения — это детские триггеры. А это — травма уже взрослая. Он ненавидит их всем сердцем за то, что они почти всем своим премерзким составом уже долгое время пытаются втоптать его в грязь и стереть в порошок. Ищут ниточки, за которые можно было бы болезненно дёрнуть, бросаются колкостями наугад и пытаются выставить Макса последним посмешищем. Он даёт отпор и умело игнорирует большинство их действий. Но жить под давлением мальчиков-мажоров слишком невыносимо, оно вызывает боль, которую Макс маскирует за своей яростью и злостью. Было бы глупо, наверное, ненавидеть одного только Брэда из этой компашки, хоть он и является извечно главным источником проблем. Он лидер, который подначивает свою компанию к действиям. И может быть, не будь его, всё было бы иначе. Но у Макса нет ни сил, ни желания выделять его как-либо на фоне других. Потому предпочитает всем и всегда говорить, что ненавидит целое братство. Сегодня, кажется, совсем не его день. Потому что все три самые ненавистные вещи собрались воедино, в одном месте, в один и тот же час. Макс чувствует себя последним неудачником. Неужели вселенной так принципиально подкинуть всё то, что он ненавидит, разом, чтобы насолить посильнее? И чем Макс заслужил такое? Вдалеке пылает ещё пока что яркими лучами огненно-красный закат, вещающий о том, что день рождения Макса совсем скоро подойдёт к концу. А чуда так и не случилось, как в семь лет, так и в эти семнадцать. И ничего особенного в этом дне нет, хоть убей. Он лишь прибавляет ещё один год к счетчику прожитых и снимает один в счетчике ещё непотраченных напрасно лет. Он стал на год ближе к смерти, вот и всё. Странно, что сейчас, в такой ненавистный ему день, сидя на крыше заброшенного здания, Макс чувствует себя относительно... нормально. Просто нормально. Ничего особенного. Хотя обычно в этот день он прячется в любом доступном ему углу и рыдает, полноценно осознавая, что время летит вперёд, отнимая возможности и шансы на что-либо, а Макс счастливее с годами так и не становится. Он вырос, а в бессознательной части разума до сих пор горько плачет его внутренний ребёнок, который так мечтает о другой жизни. Но Макс ничего ему дать не может. Тоесть, самому себе. Он уже семнадцать лет прожил в этом мире, но до сих пор многих вещей не смог понять. Ни самого себя, ни окружающих. Он так и не нашёл своё настоящее место в жизни. Да, у него есть хорошие друзья, даже лучшие, с которыми можно порой отвлечься от реальности и её ужасов. Но Макс то и дело ловит себя на мысли, что ни Боб, ни Пи-Джей не спасают от внутренних тревог. Он всё чаще погружается в себя, ныряет с головой и пытается понять, для чего он здесь. Да, у него есть увлечение — скейтбординг. Но оно тоже не способно спасти от самокопания. Каких бы успехов Макс не добивался, а расслабление и гордость за самого себя всё никак не приходит. Ему не кажется, что его увлечение способно подарить ему счастье. Но это, пожалуй, единственное, что у него хорошо получается. Потому он занимается этим с таким рвением уже по привычке. Без скейта он вообще пустое место. Максу семнадцать, черт возьми, а он чувствует себя просто бессмысленным набором клеток и цепочек ДНК, которые путешествуют по миру без какой-либо цели. Он движется вникуда. И это тревожит, по-настоящему жрёт изнутри. Часто ли Макс думает о подобном? Пожалуй, только когда вспоминает о дне рождения. Часто ли он вспоминает о дне рождения? Не достаточно для того, чтобы впасть в депрессию. Но при этом достаточно для того, чтобы всегда быть в напряжении и почти нигде и никогда не чувствовать настоящего расслабления. Воспоминания о прошлом успокаивают иногда. Там всё уже давно случилось. Всё плохое закончилось, как и хорошее, в общем-то. Там всё уже давно известно и понятно. Перемотав мысленно пленку назад и просмотрев одни и те же сцены, Макс чувствует себя так хорошо. Будто смотрит давно заученный наизусть любимый фильм. Мысли о будущем пугают и рвут душу на части. Страшно бездарно потратить предоставленное ему время. Макс не знает, как будет проходить каждый его день. Но почему-то кажется, что ничего стоящего он так и не сделает. Жизнь пройдёт в пустую. Он так и не поймет, где его место в этом мире. Кто он? Обычный студент, который учится кое-как, катается на скейте тоже на "троечку", сидит у папы на шее и всё пытается сделать хоть что-то, чтобы стать кем-то и не чувствовать себя подножной пылью. А все никак не выходит. Как не изгаляйся, а кажется, что он всё топчется на месте. Или ходит по лабиринту, из которого на самом деле нет выхода. Нахлынувшее чувство безысходности заставляет громко вздохнуть и прервать повисшее в воздухе молчание. На языке почти что физически ощущается горечь обиды. Абсолютно бессмысленной детской обиды на всё и всех. И эту горечь хочется хоть как-то разбавить. Макс шарится по карманам и ищет свои конфеты. Он постоянно таскает с собой карамельки, хоть и пытается это скрыть ото всех, чтобы не казаться ребёнком в глазах окрущающих. Ему так проще. Это иногда помогает чуть разбавить тягостные мысли и отвлечь себя хотя бы на физическое ощущение приторного сладкого вкуса. Такого сладкого, какой его жизнь никогда не была, да и не будет, наверное. — Опа. Сегодня у меня джекпот: умру от рака горла, — Реми, сидящий рядом с ним, наконец тоже подаёт голос. До этого он сидел неподвижно и вдумчиво смотрел на закатное солнце. Он молчал, замерев, пока Макс был в своих мыслях. Не хотел его отвлекать или что-то типа того. А сейчас Рем открывает новую упаковку сигарет, которую выудил из кармана своей кожаной чёрной куртки. Посмеивается, смотря на "страшную" картинку на ней с предупреждением о раке горла. Он шелестит плёнкой, в которую пачка облачена. В то время, как Макс шелестит фантиками конфет. Макса, вроде как, в этот момент должна одолевать двойная ненависть. Рядом сидит "Гамма", тот, кто тусит с Брэдли в одной компании. Да ещё и с сигаретами. Тут должно тошнить не по-детски. Но Максу почему-то так всё равно. Точнее, нет, даже не так. Ему глубоко не всё равно. Он даже рад, что Реми сейчас рядом. Рад видеть копну его чёрных волос. Рад видеть эту морду, так напоминающую крысиную. Рад видеть его родинку на подбородке и неравномерную щетину. Он вообще как-то подозрительно сильно рад тому, кто является его соперником, по логике вещей. Макс молча протягивает Рему горсть конфет. Не боится показаться ребёнком перед ним. И без того знает, что с их разницей в возрасте он по умолчанию глупый ребёнок для Рема. Так что, скрываться незачем, можно быть собой и поделиться своими конфетами. Гуф знает, что карамелью можно немного перебить желание курить. Хочет помочь тем самым. Ведь в его голове всё выглядит так, будто Реми — раб своей никотиновой зависимости, которого срочно нужно попытаться от этого спасти. Ведь он наверняка страдает. — Ой, нет, малой, сам соси, — прыскает от смеха Рем, обхватив губами фильтр сигареты и тут же поджигая её кончик зажигалкой. Он делает глубокую затяжку и прикрывает глаза. Расслабляется. Сам он давно воспринимает свою зависимость, как нечто, что помогает успокоиться и продолжать жить. Курение — основа его личности. Это то, что делает существование чуть более комфортным и стабильным. Курение и есть его спасение. А потому подачки от Макса вызывают только смех. — Конфетки он сосать не хочет, зато папиросу чуть ли не заглатывает, — скалится Макс, язвит в ответ и фыркает носом, как это свойственно всем подросткам. При этом гордо открывает несколько конфет и все их бросает себе в пасть. — Не выёбывайся, — Рем закатывает глаза, улыбаясь, делает ещё одну затяжку и специально выдыхает густой дым прямо в лицо. Макс жмурится, морщится и громко кашляет, показывая всё свое отвращение. А Рему просто смешно. Реми курит толстые и крепкие сигареты, которые принято называть армейскими. Он носит огромную кожаную куртку и черные берцы на высокой подошве. На некоторых личностях подобные вещи смотрятся, как дешёвые понты и попытки показаться крутым, когда ты ничего из себя на самом деле не представляешь. Но Рем другой. Во всяком случае, Максу нравится то, чем от старшего веет за счет всех этих вещей. Ему нравится даже то, как от него пасёт табачным дымом за километр. Есть в этом что-то особенное. То, как пахнет Реми, почему-то не напоминает ему ни о детстве, ни об отце, ни о тошноте. Макс не показывает этого, но на самом деле он до дрожи в теле рад, что Рем вышел к нему, согласился погулять сегодня, причём почти моментально. И это ведь не первый такой случай. Гуф уже сбился со счёта, сколько раз он вызванивал Рема в случайных отрезках суток. И тот всегда приходил составить ему компанию. Даже в три часа ночи подрывался с места и буквально за пять минут добирался до общежития Макса. Стоял под окном, курил, ждал же ещё, пока он соберётся. Хотя, казалось бы, кому изначально это всё надо было? Правильно, не Рему. Ему бы и в голову не пришло идти гулять такой поздней ночью. Это всё было инициативами Макса, а значит, по логике вещей, именно младший должен был ждать его. Но Рем всё равно не уходил и покорно дожидался. Максу страшно гулять одному. Не только ночью, но и днём. Нет, он не боится, что на него кто-то нападет, пока он один, это глупо было бы, ведь он довольно крепкий парень, способный за себя постоять. Ему страшно лишь остаться с самим собой один на один. Потому он старается не гулять в одиночестве, чтобы хоть кто-то был рядом. И чаще всего этот кто-то — чертов "Гамма", Реми Белтон. — Ты уже какой раз срываешься ко мне по первому зову, и днём, и ночью. У тебя что, личной жизни совсем нет? — Макс разгрызает твердую карамель, не беспокоясь о зубах. Он же слишком гордый для того, чтобы ее сосать. Потому терпит то, как осколки карамели впиваются в десна и нёбо, царапаются и вызывают боль. Реми смотрит в даль и молчит какое-то время, делая все новые и новые затяжки, а Макс громко хрустит конфетами и беззаботно мотыляет ногами. Он задал свой вопрос скорее просто для насмешки. Или чтобы разбавить атмосферу. Но, в любом случае, хотел оставить его риторическим. — Ты — моя личная жизнь, — вдруг выдыхает эти слова Рем вместе с дымом и усмехается, заставляя Макса вздрогнуть и закашляться, подавившись конфетами. Старший смеётся, а потом гулко бьёт ладонью по спине несколько раз, чтобы Гуф не задохнулся совсем. Макс густо краснеет от таких слов и погружается в пучину смущения. Вот поэтому он и зовёт Реми с собой каждый раз. Тот умеет говорить такие вещи, что заставляют мозг в момент очиститься от лишних мыслей. Он умеет выбить почву из-под ног какой-нибудь краткой фразой, о которой Максу потом очень сложно не вспоминать и не думать. Макс его, наверное, любит. Как того, на кого всегда можно рассчитывать, можно положиться в нужный момент. Как того, кто может дать почувствовать себя хоть кем-то. Личностью. Рядом с Ремом Макс не так жалок, как без него. Он не различает, как именно любит. Как друга, как брата, как родительскую фигуру или что-нибудь ещё. Как парня, возможно. Это как-то не имеет для него значения. Не хочется копаться в этом чувстве и пытаться понять, из чего оно вытекает. Максу вообще не хочется касаться темы этого чувства. Оно какое-то склизкое и немного противное. Потому и стекает на дно души, как липучее желе, оседает там тяжким камнем. Но он его игнорирует, как только может. Есть и есть. Пусть будет. — Так значит, ты ненавидишь свои дни рождения? — Рем переспрашивает, щурясь. Макс успел заикнуться, что не любит этот день, когда только звал его пойти на заброшку. Он так аргументировал, почему им обязательно нужно встретиться. Хотя Реми никогда не требовал озвучивать причины. Он просто всегда шёл. — Терпеть не могу, — фыркает Макс и смотрит вверх, на то, как небо над его головой постеперенно окрашивается в фиолетовый цвет. — Не можешь, но все равно терпишь. Точно так же, как терпишь противного меня, — старший ехидно улыбается, обнажая свои чуть пожелтевшие зубы. Он знает, что не идеален. Да и Макс, объективно, не подарок. Но каким-то абсолютно волшебным образом они умудряются быть друг для друга всем, как минимум последнее время. — Ну, день рождения я никак из календаря не вырежу. И тебя вычленить из жизни уже не получится, — Макс скромно пожимает плечами и в упор не хочет смотреть в глаза. Отворачивается, крутит головой, бегает глазами, но зрительного контакта избегает. Боится, что наружу покажется то самое скользкое чувство, которое он так старается укрыть в глубинах своих внутренностей, засунув поглубже. Всё равно оно, чувство, в такие моменты всплывает, сколько не пытайся его утопить. — С первым понятно. А со мной-то почему не получится? — Реми щурится. На лице вырисовывается такая хитрая и до безобразия пытливая ухмылка, что Максу дыхание перехватывает. И это бесит. Внутренняя борьба с противоречивыми чувствами ему уже порядком надоела. — Привязался, — выдыхает он спокойно. Это правда. Но не вся. Хотя, казалось бы, и этой Рему будет достаточно, чтобы посмеяться над ним. Над малолеткой, который, как псина, привязался к первому, кто к нему руки протянул. — Влюбился ты, а не привязался, — Реми вздыхает и, сделав последнюю глубокую затяжку, безразлично, с небольшого размаху выбрасывает тлеющий бычок куда-то в сторону. — Вот и нет! — вопит Макс. Хотя знает, что это всё, мать его, очевидно, как день. Он не гуляет последнее время ни с кем, даже со своими лучшими друзьями. Всё ищет встреч со старшим. Посвещает ему всё время. Нуждается в нём. Хочет разговаривать только с ним часами. Терпит запах дыма, исходящий от него на постоянной основе. Любит. Как школьница малолетняя любит. И сделать с этим ничего не может. — Как скажешь, — Рем хмыкает и пожимает плечами. Он спокойно реагирует на подобные вещи. Не хватало ему ещё доказывать пацанёнку, что у того есть чувства. Пусть сам разбирается. А для Рема это как было очевидным, так и останется. — Ладно... — Макс выдыхает резко, грозясь выплюнуть лёгкие к чёртовой матери. Он сжимает кулаки, пытаясь самому себе для начала признаться в существовании этой влюблённости. Почему-то безразличная реакция Реми побуждает только к сверхскоростной рефлексии, — Да, влюбился! Доволен? — тявкает он и снова пытается подальше спрятать глаза. Он понимает, что Рем уже давным давно обо всём догадался. Но признаваться всё равно волнительно и страшно. — Вполне, — звучит одно единственное слово, шёпотом, прямо над ухом. Макс вздрагивает снова, чувствуя тепло чужого тела. Старший придвинулся вплотную. И он хватает прямо за подбородок, уже буквально вынуждая посмотреть на него. Гуф не может противиться, у него просто выбора нет. Потому смотрит прямо в глаза. Тело странно реагирует, пробивает на дрожь и странные судороги, будто бы от холода, хотя даже ветра никакого нет. Макса целуют, особо не церемонясь. Рем давно хотел это сделать на самом деле. Но всё ждал подходящего момента. Не сказать, что сейчас он прямо самый подходящий, но и не самый худший. Это Максу вместо подарка на день рождения. Вместо несбыточного чуда. Макс жмурится, сопит носом, вцепляясь бездумно в чужую кожанку. У него и мысли не проскальзывает о том, чтобы отстраниться, хотя пасть у Рема, честно сказать, на вкус отвратительна. Привкус сигарет настолько отчетливый и яростный, что, кажется, у Макса тоже начнётся никотиновая зависимость после поцелуя с ним. И потом он будет нуждаться в них, поцелуях, как в чем-то животворящем. Конкретно сейчас Максу больше не тревожно. В голове белый шум, там пятно, которое перекрывает все мысли. Нет больше ни будущего, ни прошлого. Есть только сейчас. Когда Рем, черт бы его побрал, Белтон так яростно целует его, сминая губы, кусая их, касаясь его языка своим. Это какой-то ужас. Но этот ужас Максу так нравится, что он не останавливается, лишь отвечает с тем же напором. Кажется, это и есть его место в мире. По крайней мере, это лучший из существующих вариантов. Не идеальный, отнюдь, но Максу не из чего выбирать. Он готов мириться с чужим противным характером (у него у самого он противный). Готов терпеть шутки и подколы в свою сторону. Готов ещё долго дышать этим дымом. Только бы быть с кем-то. Из всех вариантов Рем самый подходящий. Потому и хочется быть именно с ним, терпеть именно его. Реми исключение из всех его правил. Его и ненавидеть никак не получается. Он дорог Максу, как напоминание о том, что всё может быть хорошо, как символ стабильности, железного спокойствия и терпения. Реми сам много дерьма повидал в жизни. Но он до сих пор умеет шутить, смеяться и, что самое главное, жить. И на него хочется ровняться. С ним хочется быть рядом, чтобы всегда помнить о главном и хотя бы частично пытаться отпустить прошлое и смело посмотреть в будущее. Макс отрывается, делая рваный вдох, а потом снова припадает к чужим губам, едва скуля. Рем кусается, не задумываясь о том, что это может быть очень и очень больно. Но Гуф не жалуется. Так даже лучше. Это отрезвляет затуманенное сознание и не дает потеряться в чувствах. — Давай ты тоже будешь моей личной жизнью? — шепчет Макс отчаянно, закрыв глаза так плотно, как только может. Его голос немного дрожит от волнения, а в груди что-то невыносимо трепещет. — Я всё ждал, когда предложишь, — старший хмыкает, но улыбается, крепко обнимая, да так, что у Макса рёбра хрустят. Отпускать он его не собирается ни на секунду. А тот и не вырывается. Только тычется своим мокрым носом в чужое плечо, вдыхая полной грудью чужой приторный запах, который так думранит и буквально с ума сводит. И так спокойно ему становится. Как никогда ещё не было. И хочется, чтобы этот момент не заканчивался никогда.