Soft Universe

Открытое окно. Август сидит на расправленной постели. Кожу обдувает вечерний влажный воздух. Резкий, электронный рингтон. Морщится, сбрасывает звонок. Задумавшись на секунду, щелкает боковой кнопкой отключая звук совсем. — Август?.. Август оборачивается и в груди загорается маленькое Солнце — его ангел тут. Уставший после работы, в мятой форменной рубашке, но уже без табельного и жетона, с темными кругами под глазами, но улыбающийся — его Dima дома. Дима подходит, обнимает крепко, целует в висок — и напряжение, зудящее искрами под кожей, отпускает. Август обнимает, не страстно, изголодавшись, как когда только начиналось все, а бережно, нежно, как редчайшее сокровище. Утыкается носом в шею, вдыхает: пахнет потом и дорожной пылью, не стираной сутки дежурства одеждой — но для Августа пахнет домом, теплом. Август думал, что уже больше никогда так не будет, перестал надеяться; и даже не тогда, когда увидел белое застывшее лицо матери, и не когда пахло мокрой землей и первые комья упали на крышку гроба, но тогда, когда понял, что больше не помнит тепло ее рук, а ее лицо на фотографиях кажется незнакомым. Воспоминания сгорали как мотыльки, летящие на свет, утекали сквозь пальцы... И он мог только стискивать зубы и дышать. Дышать и жить дальше. — Устал, мой хороший? — Dima гладит по голой спине, не боится, что ударит, не боится его. Легонько отнимает от себя, нежно касается подбородка, смотрит глаза в глаза. — Ik hou van je, August, — и улыбается так ласково, с искорками в зеленых глазах, греет. Август жмется к нему, прижимается к его лбу своим, выдыхает в губы: — Я люблю тебя, Dima. Его солнечный мальчик... Телефон больше не звонит, но вибрирует в кармане жуком и Август морщится, но не трогает. Только не сейчас, не сейчас, когда так хорошо. — Август? Не ответишь? — Дима снова заглядывает в глаза, но Август только жмурится и прячет лицо у него снова на плече. Loop jij weg voor problemen? Onverantwoordelijk... Lafaard! Ellendig... Август трясет головой, как собака, отгоняющая муху, но скулу уже обжигает воспоминание, и он сжимается, цепляется за своего Диму, потому что иначе унесет, накроет волной и потопит, чёрное-чёрное-чёрное... И голубые всполохи, и щеку жжет обида, и презрительные глаза отца, и неверие, потому что не мог же он по лицу, это же отец, это же папа... Zijn dat tranen, August? Wees een man, August! Ik ben teleurgesteld, August Ellendig... Снова жужжит в кармане и Август дергается, и Дима сжимает его руку, но не давит, а держит, поддерживает... — Это снова он? — и, дождавшись кивка, — Что ему нужно опять? — пожимание плечами, — Дай, поговорю с ним. Лезет в карман, Август ловит руку, молчаливо просит: не нужно. Не поможет. Такие люди не меняются. — Я сам, — шепчет в плечо, — просто не сейчас, хорошо? Не хочу сейчас... — Тебе не нужно просить у меня разрешения, милый, — рука в волосах, вторая на спине, ладони теплые, гладит, гладит, — и у него не нужно. — Я знаю, — задушено. — Вот и хорошо, родной. Я просто напоминаю, — поцелуй в висок, в волосы, в бровь... Хочется сжаться и свернуться клубочком, спрятаться у Димы на груди, чтобы носил за пазухой, у сердца... Сердце у Димы как сверхновая — большое, горячее... Хочется, чтобы сожгло. — Пойдем, — Дима тянет его в кровать, — пойдем приляжем. Дима садится, опирается спиной о подушки, укладывает Августа между своих бедер, обнимает его, сжавшегося в комок, руками, ногами, подтягивает одеяло, укутывает в кокон. Гладит по голове, лежащей на груди, запускает руку в волосы, перебирает пряди: — Мой хороший... мой родной... — смотрит в больные карие глаза и целует лоб, отводит вьющиеся колечками прядки от лица, отвечает на сомнение, — самый-самый мой хороший... Снова дребезжит в кармане. Гримаса на лице — у обоих, жалостливая и злая. — Дай мне! Дай! — лезет под одеяло, отнимает телефон, легко отмахиваясь от протестующих рук, с неодобрением смотрит на экран, прижимает к себе крепче. — Hallo, August? Август давит в себе детское желание спрятаться под одеяло, он ненавидит этот голос. — This is not August, — и ни один мускул на лице не дрогнул. Август не может решить, он завидует или восхищается. — Ah, it's you, Dmitry. Pass the phone to August, I wish to speak to him. Август страдальчески морщится, качает головой, вздыхает, тянет руку... Дима смотрит прямо в глаза: — No. August does not wish to speak to you right now. Do not call here anymore. He will call you, if he wants to. Сбрасывает вызов. Протягивает ему телефон, улыбается, как будто это не он сейчас единолично совершил подвиг вселенского масштаба. Август берет телефон, прошивает глупый детский страх, что тот сейчас взорвется - ему в наказание. Но телефон молчит. Наконец-то молчит. Август убирает его в карман. Замирает прислушиваясь. И вдруг выдыхает. Напряжение уходит вместе с воздухом из легких, утекает сквозь поры, и все тело обмякает... Август поднимает глаза, в них — бесконечная преданность; Дима смотрит в ответ — бесконечная нежность. И Август вдруг понимает: он в безопасности. Он дома.