О наркологии, наркоманах и последствиях

Лёва устроился в наркологичку, свято веря, что сможет помогать людям, но проработав там куча времени понял, что наркоманы и алкоголики абсолютно неисправимы. Фраза: «бывших наркоманов не бывает» была до жути правдива, но и Бортник уже не испытывал к ним такой жалости и мог вдарить, чтобы особо буйные не выносили мозг. Серый день, холодный и мокрый январский снег летел в глаза, всё шло по одному месту. Машина завелась со второго раза, Лёва где-то потерял зажигалку, остановили ДПС и выписали штраф, места для служебного транспорта были забиты, и он ещё полчаса кружился, ища куда припарковаться. Бензина осталось мало, а зарплату опять задерживали. Мрак пробирал Лёву, хладнокровие и привычная хмурость нашли на лицо, ожесточив грустные голубые глаза. Холодная и мрачная наркологичка старшего врача приняла как всегда оглушительным криком наркоманов, которые умирали от ломки. Рот-то им всё равно не закроешь, так что Лёва и не пытался. Эти люди для него как один похожи. Слабые, умоляющие вколоть им дозу, мерзкие и жалкие твари. Как только он надел халат и ступил на лестницу, чтобы подняться на второй этаж к больным, сразу откуда-то появился шустрый медбрат Андрей. Звонков отличался своим спокойствием и умением успокоить даже самых буйных.       — Лёва! Да стой же ты, — за счёт достаточно низкого роста, Андрею было сложно угнаться за старшим врачом, да и собственная пагубная привычка курить давала о себе знать болью в лёгких. Что неиронично, курили и пили тут все. Весь персонал, не исключая Лёву.       — Активнее, Дюх, мои демоны ждут дозу успокоительного, — устало напомнил мужчина, зачесывая назад взмокшие от снега волосы. Добежав до Бортника, Андрею потребовалось пару минут, чтобы отдышаться, и он молча всучил мужчине папку с медкартой, сложившись пополам. Лёва открыл карту, бегло просматривая справки, хронические болезни и аллергии. Это вошло в его жизнь, стало профессиональной привычкой, особенно после того, как он молодым чуть не угробил пару человек, вколов им не тот препарат.       — Что это? — чуть заинтересованно спросил Бортник.       — Новенького положили в сто четырнадцатую, бывший алкоголик. Жена сдала, со словами, что бросил, а без рюмки орет как резанный, — ответил Андрей, прислонившись спиной к стене.       — Александр… У́ман, — прочитал Лёвчик, забавно щурясь. Свет в больничных лампах был до жути тусклый и холодный.       — Ума́н, — поправил его старший медбрат.       — Один черт, все равно алкоголик. Пятьдесят четыре года, дай бог до выписки доживёт, хотя это даже рекорд для него. Вон у него справка из другой наркологички, — на одном дыхании произнес Лёвчик. Возможно, где-то внутри бился от обиды за всех этих людей его Егор, но Лёве всё равно на каждого из них. Он быстро поднялся в свой кабинет, кинул медкарту к остальным, которые уже не несли фактически никакой важности. Люди здесь умирали очень часто и все из карточки уходили на переработку.       — Что ж так холодно, черт его драл, — ругался под нос Лёва, быстрыми шагами скользя по холодным полам отделения. Сто четырнадцатая — сердце почему-то недовольно ухнуло.       — Добрый день всем, для тех, кто не знает — я главврач, Лев Михайлович, — стараясь сделать оптимистичный голос, громко объявил Лёвчик, все-таки алкоголики — люди нервные. Коллектив в палате был привычный — четыре мужчины, которых он видел на протяжении полугода. К его удивлению те даже улыбнулись ему, насколько это было возможно их сорванными мышцами. Внимание его привлекла фигура, сидящая у окна, спиной к двери. Длинные светлые волосы струились по плечам и сгорбившейся спине.       — Для особо одаренных повторяю… — начал было Лёва, но не увидел никакой реакции у мужчины. Недовольно вздохнув, он прижал руку к лицу.       — Брысь на завтрак все, — и дождавшись, когда все уйдут, он медленно подошёл к мужчине. А вдруг тот психованный? И не таких видели.       — Уважаемый, когда к вам главврач обращается, следует хотя бы повернуться — это я вам так, на будущее, — но тот не выражал признаки агрессии. Он вообще ничего не выражал. Лёва облокотился о стол, находясь в паре сантиметров от недвигающегося. Но вдруг тот поднял лицо и Лёва аж дёрнулся. Бледное, поистине прекрасное лицо было печальным настолько, что нельзя было сказать о том, что мужчина — алкоголик. Карие щенячьи глаза смотрели пронизывающе до мурашек.       — Я Шурик, — подал тихий хриплый голос Уман. Лёва вспомнил того самого Александра Николаевича Умана, которого жена сдала сюда.       — У́ман, значит? — усмехнулся Лёва, не отрываясь от любопытного рассматривания алкоголика.       — Я Ума́н, — вздохнул печально Шура и вновь отвернулся. Лёва закатил глаза.       — Разницы нет. Процедуры с капельницами начнем завтра, а сегодня, пожалуй, направлю вас к психотерапевту на первый этаж. Вас медбрат позовет, все объяснит, если вопросы будут — до меня не докапываться, наше общение ничего не значит, — для Лёвы это обычная речь. Холодная, полная неприязни, но так надо. Он знал, что с такими по-другому никак, они чувствуют малейшее тепло и привязываются, а разбивать их окончательно Лёва не мог. Но общение с Шурой зашло далёко, лечение долгое, Лёве скучно, а Уман оказался умным и интересным и Лёва провалился сквозь свои устои о том, что надо быть холодным. К Шуре ни разу за пол года не пришли, а он все ждал, смотрел грустными карими глазами в окно палаты и бездумно шатался по отделению. Он рассказал Лёве, что играет на гитаре, что сочиняет песни, пару раз спел, и у Бортника раскололось сердце. Он влюбился. Влюбился в алкоголика, от которого отвернулась семья. Замечательно. Выйдя одним вечером с Максом — психотерапевтом на перекур, Лёва тут же начал:       — Сколько Уману осталось по лечению?       — Он практически здоров, но надо бы его здесь ещё подержать, он склонен срыва… — Макса тут же прервали.       — Завтра мы его выписываем, — твердо заявил мужчина. Андрющенко удивлённо выгнул бровь.       — К чему такая спешка?       — Он не должен больше оставаться здесь. Он делает мне больно, я переживаю за него и не хочу, чтобы он был здесь… — признался Лёва, не в силах кому-то раньше признаться в этом. Только Максу, на то он и психотерапевт. Лакмус покачал головой.       — Что ж ты натворил, Лёва, — и прижал руки к лицу. Бортник удивлённо округлил глаза.       — Что?! Да я его досрочно выписываю! Помогаю человеку, можно сказать, сбежать отсюда! — Макс тяжело вздохнул.       — Ты влюбился, Лёвчик, в своего пациента. Ты нарколог, ты влюбился в алкоголика, что ж ты… У Лёвы не осталось слов. Он влип.