Пленница

— Смотрю, дядя, тебе нравится, когда тебя боятся. Висенья говорит с правдивым вызовом в глазах, в лице, в вытянутой, ставшей более открытой в вырезе платья шее… Гонор из её голоса не ушёл даже со статусом пленницы внутри замка. Эймонд прижимает холодную чуть влажную ладонь после танца к её щеке и шепчет, глядя в её фиалковые глаза. — Любовь - очень ненадежное чувство. Оно легко меняется. В отличие от страха. Страх въедлив и влезает под кожу, оставаясь там навсегда. Она хмуро смотрит на него, водя взглядом по его лицу…с пониманием о том, о чем он говорит. Эймонд добавляет уже потом намного тише. — Так пусть лучше меня будут бояться. И целует её на издохе слов, притягивая к себе за щеку ладонью. Висенья даже не сопротивляется. Он вновь ощутил, как её сердце сбилось с привычного ритма в его присутствии. Она уже нный день находится в Королевской Гавани. Пленница недров Красного Замка. Это была жестокая насмешка судьбы — место, которое когда-то было для неё родным домом, стало почти её темницей и склепом. До последнего пока было ещё далеко, учитывая, что убивать её было нельзя, но внезапная смерть дедушки оставила за Красным Замком и всей Королевской Гаванью траурный протяжный саван алой смерти. С тех самых пор, как король Визерис умер, постоянно случались либо преднамеренные, либо «не» убийства. Она узнала о смерти Люка из перешепота служанок. Ей тогда выделили, словно в издевку, бывшую спальню её матери, когда стало понятно, что единственное, что могло удержать разгневанную горем и потерями Рейниру, было лишь одно — висящая на волоске жизнь её старшего ребёнка. Её дочери, Висеньи, которая осталась после того злосчастного ужина в замке, потому что ей стало дурно, и она не смогла улететь обратно на Драконий Камень. В эту же ночь умер её дед (или был убит верной заботливой супругой, прижавшей по милости божьей подушку к его лицу во сне?), была объявлена коронация её старшего дяди, а также принят временный «обет молчания» относительно смерти его отца до непосредственного начала церемонии. Её двоюродная бабушка сумела в тот день улизнуть, но забрать с собой внучку попросту не успела. И вот с тех самых пор Висенья осталась, как единственное напоминание для Алисенты о прежних светлых днях (с Рейнирой) внутри одних из покоев Красного Замка. Выходить на улицу ей было запрещено, гуляла по замку она лишь в присутствии прислуги и приставленной за ней следить охраной, чтобы девчонка не сумела улизнуть. Висенья выносила заточение поистине со стойкостью настоящего воина и леди - ей пришлось вскоре взглянуть на мир не со стороны держащего меч, но меч отбивающего. Ей пришлось научиться действовать тоньше и не так грубо, как учили её отец с матерью. Деймон учил её отбиваться при первой же возможности и рубить головы с кровожадностью мясника, Рейнира пророчила ей корону, как своей будущей наследнице, и потому пыталась учить дочь вникать в хитросплетение политических интриг, но с четким отстаиванием своих позиций. Но по итогу Висенья научилась по-настоящему этому не рядом с матерью, а, как ни смешно и ни сурово, рядом с той, кто её предала. С Алисентой. Алисента единственная входила к ней в покои без охраны и служанок, помимо Эймонда. В первые дни пребывания, поскольку у принцессы не был захвачен с собой большой сундук с одеждами, вдовствующая королева предоставила ей свои старые платья, которые она носила по молодости, когда ещё…любила её мать и была ей так близка. Алисента выкладывает их с осторожностью на постель уже не Рейниры, а её дочери. Она разглаживает бережно складки на слегка выцветшей голубой ткани, словно пытается вытащить из неё максимально все то тепло, запахи, прикосновения, воспоминания, что на нем оставила Рейнира. Висенья это замечает. Она знает о связи вдовствующей королевы и её матери, королевы, лишённой трона, намного больше, чем может показаться на первый взгляд. — Я носила его в юные годы. Мне было столько, сколько тебе сейчас, когда я его надела. Алисента смотрит на Висенью с предпринятой попыткой сотворить дружелюбную улыбку у себя на лице и старается выстроить между ними располагающий к беседе настрой. Висенья сначала молчит. Вздыхает тихо, её испытывающий взгляд исследует каждый вздох, каждое движение вдовствующей королевы. Алисента первая прерывает молчание, протягивая его ей. — Теперь оно твоё, Висенья. И Висенья благодарит её. Принимая подарок, она протягивает неожиданно руку врагу, и враг отвечает ей тем же. Это именно то, чему пыталась её учить мама, не отец. Отец бы такого отношения к предательнице не потерпел. Алисента накидывает его на неё, когда принцесса подходит к большому зеркалу. Висенья перехватывает её пальцы и ладони на своих плечах, словно Рейнира когда-то, и Алисенту от этого берет отторопь, когда она смотрит на неё и на себя в зеркало. Она словно видит мёртвое напоминание о прошлом, и это её пугает. Но единственное, что не даёт обмануться, это глаза дочери Рейниры. Они были, как у Деймона. Смотрели всегда слегка с вызовом, даже если она пыталась быть более покладистой и покорной. Она, как дракон. Никогда не могла быть до конца прирученной. Они разговаривают с ней много. Даже слишком. Алисента неожиданно находит в её заключении отраду, потому что в этом замке больше не с кем было поговорить. Это просто было смешно. Она водила беседы с дочерью той, кого обязана была считать своим врагом, но не могла. Потому что все ещё любила. Жарко и болезненно, как и всегда. — Я соболезную о смерти вашего внука. Алисента молчит, траурно поджав губы. Внезапно она искренне и даже чуть порывисто добавляет, словно не желая терять этот особый откровенный контакт с принцессой. — А мне жаль твоего младшего брата. С Хелейной такие разговоры не получались. С ней от силы случалось говорить минуты три, может, пять, в лучшем случае. Потом она снова улетала куда-то в свои мысли, оставляя Алисенту наедине со своими. Со своими изъедающими тревогами и опасениями. Наедине с самой собой. Как бы Алисента ни привыкла к клейму внутренней отверженности и одиночества, что она носила под рёбрами все эти годы, беседы с Висеньей развязывали ей язык и снимали частично тяжесть с её плеч. Она знала то, чего никто не знал. Ведь она к Рейнире из всех детей была и есть ближе всего. И Алисента знает, что Висенья никому ничего не расскажет, что узнает от неё самой. Она не могла объяснить, почему именно. Возможно, потому что принцесса её жалела. — Знаешь, когда я вышла замуж за твоего деда, я мечтала, чтобы у меня были только дочки, похожие на тебя. Я думала, что они избавят своим появлением на свет от уязвимости своих возможных братьев, моих сыновей. При их положении они ещё более слабы, чем мы, ты так не думаешь?.. Алисента замолкает, отводя пустой взгляд в сторону. — А потом я поняла, на какую судьбу их самолично обреку, и решила… Пусть уж лучше будут мальчики. Висенья смотрит на неё и изучает. Её вздох не кажется осуждающим. Ровно как и её ладонь, которая накрывает запястье Алисенты. — Все зависит от того, как на это посмотреть, ваша милость. Моя мать мечтала улететь с вами за Узкое море, чтобы вы вовсе не знали всех тех бед, что вам пришлось пережить по воле моего деда. Алисента ощущает, что на лице становится горячо от стыда и мокро от слез. Не самый приятный контраст и смешение. — Что, прости?.. Ты знала, что твоя мать любила меня?.. Висенья медленно кивает. Алисента молчит. Она словно видит в ней кусочек Рейниры, её острый осколок. И она хватается за него голыми руками, как дитя, хоть и знает, что обязательно порежется. Алисента сжимает ладони Висеньи в своих, накрывая их сверху. Она нуждается в этих словах, нуждается отчаянно. Висенья это видит. Она смягчает врага к себе постепенно. — Как долго…как долго…твоя мать тебе это говорила? — Как долго она любила вас? Тон у Висеньи почти светский. Это непривычно режет уши, но нисколько не отворачивает от неё. — Да. Как…как долго это продолжалось? Висенья кладёт поверх сцепленных на её руке ладоней Алисенты свою другую руку сверху. — Она любила вас даже когда вы вышли за дедушку. Она хотела забрать вас даже после рождения ваших детей, пока ее саму не выдали замуж за Лейнора Велариона. К сожалению, тогда она больше не могла хранить верность своему чувству, оставаясь одинокой, ведь вы, по её разумению, ей уже давно не принадлежали. Вы принадлежали короне, дедушке, долгу. Но никак не ей. — Поэтому она пошла с Деймоном в бордель, а потом переспала с Кристоном Колем? Алисента срывается. Это старая рана, и Висенья её распарывает до дна. Кровь хлещет снова и застилает алым маревом ревности взор Алисенты. Она в испуге дёргается, мрачно сглатывает и отводит взгляд, извиняясь. — Прошу прощения…за крик и излишнюю эмоциональность… Она пытается собрать себя в кучу, собрать волю в кулак, но когда Висенья говорит не своим милым голосом: «все хорошо, ваша милость», ей становится дурно. Её буквально тошнит от эмоций, у Алисенты кружится и лопается голова от сильнейшей пульсации. Она хватается за неё и начинает массировать себе виски. О, Семеро…столько лет прошло, а она все ещё не забыла вкус горечи той обиды из-за её вранья. Висенья пересекает её раздумья раньше одной чёрной чёткой линией, пока Алисента не успевает вновь в них погрузиться. — И да, отвечая на ваш вопрос… Моя мать сделала это, поскольку сходила с ума от одиночества и потому что очень скучала по вам. Ей нужен был хоть кто-то…дядя и сир Кристон лишь были вашей заменой. И если дядю она хоть сколько-нибудь любила и любит, то сира Кристона…нет. Алисента при этом признании каменеет. Она перестаёт массировать виски, трогать свою кожу головы ногтями под густыми рыжими волосами, и обращает взгляд заплаканных карих глаз прямо на Висенью. — Это правда?.. Она правда тебе это говорила?.. Висенья кивает почти учтиво. Ей было зачем врать. Но она ещё не настолько была в этом искусна, Алисента это понимала. И не могла вплести в свою складную песню столько подробностей их общей с Рейнирой горькой жизни, если бы…и вправду не знала обо всем этом от собственной матери. — Она все ещё горюет по мне? В глазах Алисенты стоят слезы. — Да, ваша милость. Даже в браке с отцом мама никогда не переставала вас любить. Алисента нуждается теперь в разговорах с Висеньей, как в воздухе. Она приносит ей свои старые и новые украшения, дарит их ей вместе с кучей других милых безделушек, украшающих и без того её не нуждающуюся в этом валлирийскую красоту. Она больше её не боится и не смотрит глазами той, кто видела в ней потенциально непримиримого врага. Алисента иногда шутит, что Висенья очень ещё молода, чтобы знать так много о любви и понимать хорошо её привратности, но Висенья в один из разговоров ей строго отвечает, что это не так. И тогда вскрывается, что она уже много лет любила её сына… Эймонда. Как и он её, судя по всему, тоже. От пташек Лариса Алисента узнает, что Эймонд нередко навещает племянницу в любую свободную минуту. — Тебе идёт платье моей матери. Он подходит к ней неспешной неслышной походкой сзади. Накрывает её плечи ладонями, касается едва ощутимо бьющейся голубой венки на шее и заставляет Висенью прерывисто вздохнуть. Та едва ли отрывается от чтения, когда в камине ревёт огонь, а Эймонд оглаживает все ещё холодными ладонями её почти оголенные плечи. Он ведёт кончиком чуть острого носа по её линии плеч, вдыхает смешавшийся аромат кожи принцессы вместе со старым запахом молодости, невинности и духов его матери. И оставляет следующий поцелуй прямо на кромке голубого платья. Сподвижником их окончательной близости стала вопиющая ситуация в борделе, когда Эйгон заявился туда и высмеял Эймонда прямо перед своими рыцарями и Мадам, к которой дядя ходил. Он вернулся после той ночи настолько злобный, что при входе в её спальню опрокинул одно из кресел, стоявших возле камина, без объяснений. Висенья едва не задрожала. Она спросила прямо, что случилось. Он ей рассказал не сразу. Сначала упёрся ладонью в верхнюю раму камина, смотрел в него с горделивой обидой, блестевшей влажной маслянистой искрой в его глазу, а потом высказался прямо. Ему не хотелось быть слабым в ее глазах, но он искал к себе утешения. И он его получил. — По моему мнению, член должен быть не большим. Важен не размер, а толщина и умение им пользоваться. Эйгон явно в этом хуже разбирается. Но он ведь и не женщина, чтобы понимать такие тонкости. Эймонд застыл от её слов, как восковая статуя. Уставился на неё горящим единственным глазом, вовсю впитывая её слова, словно иссушенная кора дерева долгожданный дождь. И после, сократив расстояние между собой и племянницей в несколько решительных шагов, он схватил её лицо, огладил его большими пальцами и, рассматривая её глаза, словно в поисках необходимых ему ответов, прошептал. — А ты знаешь? Знаешь, дорогая племянница? Она провела зеркально по его бледной коже ладонями, взяв его скуластое лицо в свои тонкие мозолистые от тренировочного меча пальцы. — Знаю. И Эймонд, вопреки тому, что его желваки играют от ревности под бледной кожей из-за того, что он не стал её первым мужчиной, все равно целует её. Висенья находит способ, как на него давить. И он оказывается очень прост и прозаичен. Дядя всегда искал её внимания больше всех. Ведь Висенья была из всех детей со стороны Рейниры его любимицей. Он мог бесконечно не принимать и не любить её мать, но он любил Висенью. Она не знала только, за что первичнее. За неё саму или за её близость к трону. Но когда его захватывают зелёные, второй вопрос отпадает сам собой. Она помнит, как после ночи коронации Эйгон, будучи пьяным, пришёл к ней и попытался её изнасиловать. Он понимал, что она удобный рычаг давления на Рейниру, её слабая точка, оставшаяся в Королевской Гавани по глупому стечению обстоятельств. И её обесчестивание, но не убийство, принесет её матери ещё большую боль, чем уже принесла смерть Люка. Эймонд в ту ночь, как бешеный цепной пёс, буквально спустил брата по лестнице и выкинул его из её спальни. Висенья едва не прирезала новоиспеченного короля до этого спрятанным в рукаве платья столовым ножом. Но Эймонд оказался куда смертоноснее и опаснее этой приятной защитной безделушки. Он сделал то, что она не смогла. С той ночи Висенья поняла, что его привязанность к ней носила крепкий перманентный характер. Будь она хоть следующей претенденткой на трон или уже нет, ему было все равно. И Висенью…впервые тронуло это отношение к себе. Она не сразу простила ему смерть Люка. Даже когда он сказал, что не хотел этого. Но у неё не было выбора. Ведь дядя постоянно её навещал. Близость между ними случилась далеко не сразу. Они к ней пришли постепенно, словно два подбирающихся друг к другу льва. Сначала они долго смотрели друг на друга издалека, чтобы после друг на друга залезть. Алисента замечала их вместе все чаще. Общающихся, ходящих рука об руку в бесконечных коридорах Красного Замка… Эймонд лишь рядом с ней менялся в лице. Потому что Висенья умела на него влиять — она приручала его медленно и постепенно, словно дикого дракона. За эти уроки она могла сказать спасибо только Алисенте. Хитрость и девичья ловкость раньше были не её сильной стороной. Но теперь Висенья видела, как глупели мужчины, когда ты была с ними хоть немного доброй и сострадательной. В одну из ночей с Эймондом, когда она была сверху на нем и медленно его объезжала, она задалась вопросом, неужели она и вправду притворяется и ничего к нему не чувствует? Это оказалось неправдой. Да, она накапливала информацию, которую после при побеге первым же делом передаст матери, чтобы та наконец взошла на заслуженный ею трон…но пока она была здесь, Висенья неожиданно искренне наслаждалась и обществом дяди, и обществом маминой подруги детства. Интересно, отец сильно будет её ругать, если узнает? Кто знает. Когда она находит Эймонда после битвы при Грачином Приюте одного в тронном зале, Висенье плохеет от того, каким жаждущим взглядом он смотрит на трон, который он, казалось, хотел даже больше, чем её. Она стоит позади него вновь в платье матери и с распущенными на её манер волосами. Лишь пару прядей волос собраны сзади и закреплены гребнем. — Ты правда так хочешь его? Она спрашивает его упавшим голосом. Эймонд оборачивается и смотрит на неё почти с болезненной одурманивающей нежностью и одновременно остротой. Словно заново изучает. — Тогда я точно смогу быть с тобой. Ты станешь моей женой после смерти брата. И мы сможем править вместе. Когда-то он уже говорил эти слова, только не прямо ей, а своему отцу за обеденным столом. В тот самый вечер. Эймонд изъявил желание взять Висенью в жены по старому обычаю дома Таргариенов. Но её отец…отказался дать согласие на этот брак. Он назвал Эймонда подранным одноглазым псом, недостойным и близко приближаться к его удочеренному ребенку, который таковым даже и не был. Но об этом знала лишь Рейнира да он сам. И Эймонд, который догадывался, что с таким рвением можно было защищать лишь собственную…дочь. — Дело только в этом? Висенья смотрит на него прямо и будто чуть с холодным вызовом. Эймонд молчит. Потом неожиданно протягивает к ней руки, не отвечая на поставленный вопрос. — Потанцуем? Они берутся танцевать без музыки, но следуют друг за другом практически безупречно в такт. Эймонд словно говорит своими движениями: «ты достойна меня», а Висенья… Висенья в этом танце не говорит точно ничего. Это противостояние и попытка найти друг к другу дорогу. Попытка окончательно примириться после многих смертей с обеих сторон, которые напрямую их не касались, но косвенно влияли на их решения и отношение друг к другу. Тот самый особенный горький поцелуй случается именно в тронном зале. Когда она задаёт ему вопрос про страх. Его ответ заставляет тот взвиться и поселиться занозой в её сердце. Неужели он так намекал на свою мать? На свою родню? На своих поданных и, в конце концов, на неё саму? Если так, он никогда не поверит в её любовь, и что Висенья к нему привязана. Значит, до конца она никогда не будет с ним в безопасности. Алисента тоже понимает это, когда сын отказывается от неё и лишает места в совете. Тогда же она врывается в ночи в спальню Висеньи и грудным материнским голосом говорит. — Собирайся. Нам надо в дорогу. Алисента помогает ей паковать вещи, буквально кидает их невпопад в маленькие сундуки…чтобы Висенье хоть что-нибудь от неё осталось. Они собираются спешно, принцесса собирает вещи вместе с вдовствующей королевой. Алисента говорит с ней сбивчиво, шепчет объяснения, словно в бреду. — Если он готов пожертвовать в войне братом, моим мнением, то пожертвует и тобой. Он сделает это, Висенья, не сомневайся. Я же этого не хочу. Не хочу дожидаться дня, когда в отместку за возможный проигрыш перед Рейнирой он убьет тебя. Когда она выводит её через королевский лес вместе с единственным оставшимся верным точно лишь ей рыцарем, Алисента усаживает Висенью на готовую лошадь. Принцесса все ещё растерянно на неё смотрит. Предварительно напоследок Алисента крепко обнимает её и, целуя в висок, шепчет. — Беги, дитя. Сохрани свою жизнь. Будь в безопасности. Эймонд когда-то обвинял Алисенту в том, что она постоянно выбирает Рейниру. Возможно, это произошло и в этот раз, когда она вместо вынужденной жертвы сделала выбор в пользу того, чтобы её дочь с возможного смертного одра отпустить. Алисента смотрела Висенье в след, и словно видела молодую Рейниру, окропленную кровью того самого кабана с охоты. С той самой, что была на вторые именины Эйгона… Пожалуйста, останься живой, мысленно просит её Алисента. И Висенья, напоследок прощально на неё грустно взглянув, срывается в глухую неизвестность. От неё у Алисенты на память осталась лишь маленькая брошь в виде дракона на платье, а у Эймонда на следующий день большая дыра в сердце.