Coeur souill

Sevdaliza – Human

Would That I – Hozier

Dinner & Diatribes – Hozier

Fucked My Way Up To the Top – Lana Del Rey

Carmen – Lana Del Rey

Чонгук просыпается от звука шагов. Чимин стоит у кровати, в чёрном пальто, с бутылкой вина и двумя бокалами. — Я не приглашал тебя, — говорит Чонгук. — Нет. Но ты и не сказал «нет». Он наливает вино с довольной улыбкой на губах. — Так и будешь ходить ко мне, когда тебе вздумается? Сначала появишься, трахнёшь меня, потом пропадёшь на три дня — и так по кругу, — Чонгук берёт бокал с вином из рук Чимина и внимательно наблюдает за ним. Тот, в свою очередь, идёт к креслу, вальяжно садится в него, закидывает ногу на ногу и делает глоток вина. — Ты вроде бы не был против нашей связи, милый, — говорит он, разглядывая оголённые ключицы Чонгука в тусклом свете светильника, и улыбается. — Я тебе не шлюха, Чимин. У меня есть чувства. Хочешь трахаться без них — Тэхён в клубе тебя всегда ждёт, — Чонгук ставит бокал с недопитым вином на тумбу и встаёт с кровати, натягивая на себя большую футболку. — Ты ревнуешь? — Чимин продолжает наблюдать за ним — пристально, с обожанием. — Чонгук, ты ведь знаешь, что я не люблю всю эту чушь про чувства. Их не бывает. — А ты и не пробовал почувствовать что-нибудь, кроме предательства, — отвечает тот, подходя к окну и устремляя взгляд на вечерние огни. Чимин молча допивает вино, не сводя глаз с силуэта Чонгука, вырезанного тусклым светом Сеула. Его пальцы сжимают бокал чуть сильнее, чем нужно. Тишина затягивается, как туман над рекой Хан — густой и непроницаемый. — Предательство? — наконец произносит он, и голос звучит необычно мягко, почти устало. — А ты думал, что любовь — это не предательство? Что каждый, кто говорит «я тебя люблю», не прячет нож за спиной? Чонгук не оборачивается. Он знает: если сейчас посмотрит на него, снова поддастся. А он больше не может. — Я не Джин, — говорит он тихо. — И не твоя месть. Я не часть твоей войны. Чимин встаёт. Подходит. Останавливается в шаге. Чонгук чувствует его дыхание на шее, тепло чужого тела, запах кожи и дорогого парфюма, смешанный с лёгким ароматом вина. — А если я скажу, что ты уже часть? — шепчет Чимин, касаясь губами виска. — Что с того момента, как ты вошёл в мой офис, ты уже не мог выйти. Что каждый твой вздох, каждый стон, каждый взгляд — это не игра. Это моё. Только моё. Чонгук сжимает кулаки. — Ты убил человека три дня назад, провёл со мной ночь и молча ушёл. А теперь приходишь ко мне с бутылкой вина, будто это свидание. Будто мы нормальные. — А ты думал, я нормальный? — Чимин усмехается, но в этом смехе нет насмешки. Только горечь. — Ты знал, кто я, с самого начала. Ты видел мои руки. И всё равно позволил им касаться тебя. Ты позволил мне быть внутри тебя. Ты кричал моё имя, когда кончал. И теперь говоришь мне про «нормальность»? Чонгук резко оборачивается. — Я не оправдываю тебя! Я просто… я не могу быть тем, кто закрывает глаза на то, что ты делаешь. На то, кем ты являешься. Чимин, я, как ни крути, обвиняю таких, как ты, в суде. Меня разрывает от тяги к тебе и понимания того, что ты делаешь с людьми. Чимин смотрит на него. Долго. Его глаза — как два тёмных озера, в которых не отражается свет. — А если я скажу, что ради тебя я готов стать хуже? Что ради тебя я убью ещё десятерых? Что ради тебя я сожгу весь мир, только чтобы ты остался со мной? Чонгук замирает. — Это не любовь. Это одержимость. — А разница? Он не отвечает. Только смотрит в эти бездонные глаза, в которых, за всем безумием, за холодом и жестокостью, мелькает что-то хрупкое. Что-то, что просит не отпускать. Чимин протягивает руку. Касается щеки. Легко, почти по-детски. — Я не знаю, как любить, Чонгук. Но я знаю, как терять. Я многих уже потерял. Тебя не хочу. Даже если это значит — держать тебя силой. Адвокат закрывает глаза. Чувствует себя будто на обрыве скалы. Ему хочется быть рядом с Чимином, трогать его, чувствовать от него тепло. Но больно от того, как тот всё это преподносит. Ему страшно быть одержимым им. — Ты не должен держать меня силой, — наконец выдавливает Чонгук, голос дрожит, как стекло под ударом. — Я сам пришёл. Я сам остался. Даже после всего… после Джина. Я остался. Значит, я уже выбрал. Чимин молчит. А адвокат тянется к нему за поцелуем. Прикасается к его губам с нежностью и чувствами — такими, о которых вряд ли Чимин захочет слышать. Чимин застыл, будто время замедлилось вокруг него. Его губы, ещё секунду назад напряжённые, словно щит от мира, теперь дрогнули под лёгким касанием Чонгука. Адвокат не нападает, не требует — он просит. Медленно, почти невесомо, его губы скользят по нижней губе Чимина, будто переписывают каждую трещину в его броне, каждый шрам, спрятанный под маской хладнокровия. Первый поцелуй — не страсть, а признание. Тёплый, влажный, полный сдержанного трепета. Чонгук целует его так, как будто боится, что Чимин исчезнет, если прикоснётся слишком сильно. Его пальцы, дрожащие от напряжения и чувств, осторожно касаются виска Пака, будто боясь, что тот оттолкнёт. Но не отталкивает. Чимин не отвечает. Не сразу. Он просто чувствует. Чувствует тепло, которое растекается по лицу, по шее, по груди — тепло, к которому он давно утратил право. Чувствует, как внутри что-то сжимается, будто сердце, давно превратившееся в камень, вдруг вспоминает, как биться. И тогда он открывается. На миллиметр. На миг. Его губы чуть приоткрываются, позволяя Чонгуку зайти глубже. И тот не торопится — он входит медленно, с уважением, как в святая святых. Их языки соприкасаются — не в битве, не в захвате, а в танце. Нежном, робком, как первый снег на обожжённой земле. Чонгук стонет — тихо, в губы Чимина. Он прижимается ближе, одной рукой обнимает его за шею, другой — за спину, притягивая к себе, будто хочет влиться в него. Его дыхание сбивается, но поцелуй не теряет ритма. Он целует Чимина с такой глубокой, почти болезненной нежностью, что по коже Пака пробегает дрожь. А Чимин… Чимин впервые не контролирует. Он не диктует, не принуждает, не требует. Он позволяет. Позволяет себе закрыть глаза. Позволяет себе расслабить челюсть. Позволяет себе ощутить. Их лбы соприкасаются, когда они на мгновение разрывают поцелуй. Дышат одним воздухом. Чонгук смотрит на него — прямо, без страха, без осуждения. В его глазах — не жалость. Не восторг. А знание. Знание того, кто Чимин на самом деле. И принятие. — Я не хочу, чтобы ты был властным и всё контролировал, — шепчет он, касаясь губами уголка рта Чимина. — Я хочу, чтобы ты был моим. И снова целует. Теплее. Глубже. Настойчивее. Но всё так же — с чувством, которое Чимин боялся назвать. С любовью. Настоящей. Опасной. Без выхода. А Чимин, закрыв глаза, наконец перестаёт бороться. Он отвечает на поцелуй. Впервые — не как хозяин. А как человек. Как тот, кто, может быть, всё-таки заслуживает быть любимым.

***

— Чимин, ты из ума выжил? Какие, к чёрту, чувства? Ты забыл, кто мы? Ты забыл, чью невесту ты убил семь лет назад? — Юнги пришёл в бешенство от новости о прошлой ночи Чимина с Чонгуком. Но ещё больше его раздражало то, с какой довольной улыбкой на лице он всё это рассказывал. — Чимин, я прошу тебя, не повторяй историю с Джуном. Не впутывай адвоката в это. — Не надо сравнивать Джуна с Чонгуком, — почти прорычал он. — Чимин, очнись. Это не любовь. Ты просто хочешь, чтобы он был только твоим. Чтобы трахал его только ты. А ты подумал о том, что будет с нами, когда он узнает о Ким Ёнхи? — Мин говорит это с предупреждением. Он действительно не может поверить, что разум Чимина кто-то смог затуманить. — Не сомневайся, — Чимин довольно ухмыляется, — он узнает о ней. Узнает, что она умерла не в результате аварии, а от передозировки. Узнает, что она спала не только с ним. Узнает, что всё, что было с ней, сделал я. — Он говорит это с долей наслаждения в голосе. Говорит как самый настоящий псих. — Но уйти от меня он не сможет. Не сможет уничтожить меня. Ведь если не будет меня — не будет его здорового рассудка. Он зависим, Юнги. Я — его личный наркотик. И вчера я в этом убедился. На губах Юнги дрогнула лёгкая улыбка облегчения — но она тут же погасла, словно свеча в порыве ветра. Он смотрел на Чимина, на эту самодовольную, почти демоническую улыбку, растянувшуюся по его лицу, и понял: это не просветление. Не признание. Это ритуал. Чимин не просто говорит — он жертвует очередную жертву своим демонам. И жертвой снова станет Чонгук. — Почему именно Чонгук должен стать заложником твоих фантазий? — спросил он с полным непониманием. — Догадайся, — коротко и рвано ответил Чимин. — «Не будет тебя — не будет его здорового рассудка», — повторил Юнги, и его голос, сначала тихий, стал твёрдым, как сталь. — Ты называешь это зависимостью? А если он не сломается? А если он встанет и просто уйдёт? Что тогда, Чимин? Ты будешь преследовать его по всему миру? Убивать всех, кто к нему приблизится? Сжигать его прошлое, чтобы он не вспомнил, кто он на самом деле? Чимин медленно повернул голову. Его глаза — тёмные, блестящие, как мокрый асфальт под луной — впились в Юнги. — Тогда я сожгу его, — сказал он спокойно. — Потихоньку. Каждую ночь. Каждый день. Пока он не поймёт, что без меня — пепел. — Он улыбнулся. — К тому же у него есть верный друг Хосок, который успешно помогает нам в продвижении бизнеса и в привлечении полного внимания Чонгука. Юнги смотрел на него так, будто впервые видел эту сторону Пака. Хотя, наоборот, он видел её постоянно — просто боялся, что в Чимине что-то щёлкнет, и он потеряет друга, которого знал всю свою сознательную жизнь. — Не парься, Юнги. У меня всё под контролем. Займись аукционами. Чонгук сегодня принесёт револьвер. Мы должны продать его по хорошей цене. Юнги кивнул и вышел из кабинета, оставляя Чимина наедине с самим собой.

***

Солнце ещё не успело коснуться крыш небоскрёбов, а Сеул уже дышал деньгами, властью и тайной. Аукцион Чимина проходил в закрытом особняке на холме над городом — не в отеле, не в галерее, а в месте, о котором знали только избранные. Мраморные колонны, бархатные шторы цвета вина, свет, приглушённый до тёплого золота. В воздухе — аромат старинной кожи, дорогого табака и едва уловимый шлейф Tuscan Leather — любимый парфюм Чимина. Чонгук приехал на чёрном «Мерседесе», вышел не спеша, в тёмно-сером костюме от Tom Ford, с револьвером в чёрном кейсе под мышкой. Его шаги по гравию были чёткими, почти вызывающими. Он не нервничал. Он входил в игру. У ворот его встретил один из людей Чимина — молча кивнул, проверил приглашение, открыл дверь. Внутри — полумрак, шёпот, взгляды. Каждый здесь был либо преступником, либо его покровителем. Чонгук окинул зал холодным взглядом, чувствуя, как на нём виснут глаза. Он не опустил голову. Напротив — слегка приподнял подбородок, будто говорил: «Я здесь не для того, чтобы прятаться. Я здесь, чтобы показать, что могу стоять рядом с ним — и не сгореть». И тут он его увидел. Чимин стоял на балконе второго этажа, одетый в безупречный чёрный костюм с алым шёлковым платком в нагрудном кармане. Галстук — идеально завязан, волосы — аккуратно уложены, взгляд — как лезвие. Он смотрел на Чонгука сверху вниз, и в уголке его губ играла лёгкая, почти демоническая улыбка. — Адвокат, — раздался его голос, тихий, но проникающий сквозь шум. — Я думал, ты передумал. Чонгук поднял глаза. Улыбнулся. Не подобострастно. Не робко. С вызовом. — Я просто люблю заставлять тебя ждать, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая наглость, которая заставила нескольких гостей переглянуться. — Это ведь твой любимый способ держать людей на крючке, не так ли? Чимин медленно спустился по лестнице. Каждый его шаг был как удар метронома — точный, властный, неотвратимый. Он остановился в шаге от Чонгука, взял кейс, взвесил в руке, затем лёгким жестом отдал его Юнги, кивнув головой. — Интересный выбор места для продажи оружия, — сказал Чонгук. — Ты уверен, что твои гости не решат использовать его против тебя? — Уверен, — Чимин приблизил лицо, почти касаясь губами его уха. — Потому что каждый из них знает: если кто-то выстрелит в меня — ты будешь первым, кто откроет охоту на них. Ты теперь часть моего мира, милый. Или ты уже забыл, как кричал моё имя на своей кухне? Чонгук не дрогнул. Только провёл языком по нижней губе — медленно, вызывающе. — Я помню всё. Особенно то, как молил тебя не останавливаться. Чимин резко схватил его за запястье и потянул к боковой двери. Через секунду они оказались в кабинете — тёмном, обшитом деревом, с огромным письменным столом и диваном у камина. — Ты слишком много позволяешь себе, — прошипел Чимин, прижимая Чонгука к стене. — Особенно после того, как я видел, как ты дрожишь подо мной. — А ты слишком боишься, что я перестану дрожать, — Чонгук обвил руками его шею. — И тогда ты потеряешь контроль. Чимин фыркнул, но в его глазах вспыхнуло то, что он тут же попытался скрыть — страсть. Он резко развернул Чонгука лицом к стене, прижал грудью к деревянной панели, одной рукой заломил руки за спину, а другой провёл по позвоночнику. — Ты думаешь, я играю? — прошептал он, кусая мочку уха. — Ты думаешь, это шутка? Я могу разрушить тебя одним звонком. Сделать из успешного и известного адвоката обманщика и взяточника — и заставить тебя сидеть в тюрьме, пока ты не забудешь, как меня зовут. — А я могу рассказать всем, кто ты на самом деле, — Чонгук повернул голову, их губы оказались в миллиметре. — Что Пак Чимин — босс криминального мира, который боится потерять контроль и уважение других. Чимин застыл. Потом резко развернул его, прижал к себе, и их поцелуй был не лаской — атакой. Грубым, жадным, полным ярости и желания. Он впился в губы Чонгука, язык вторгся без предупреждения, требуя подчинения. Адвокат не сопротивлялся — он ответил. С такой же силой, с такой же жестокостью. Их зубы стучали, дыхание срывалось, руки блуждали — Чонгук вцепился в галстук, стягивая его, а Чимин одной рукой расстегнул пуговицу на его брюках. — Ты хочешь, чтобы я унизил тебя прямо здесь? — прохрипел Чимин, обжигая поцелуями шею. — Чтобы ты стонал, пока наверху идёт аукцион? — Хочу, чтобы ты признал, — Чонгук запрокинул голову, позволяя ему кусать кожу. — Что ты не можешь без меня. Что ты жаждешь меня. Что я — не твоя шлюха, а твоя одержимость. Нет, это Чимин — его одержимость. Чимин резко схватил его за волосы, заставив посмотреть в глаза. — Ты мой, — прошептал он. — Даже если ты будешь кричать, что ненавидишь меня. Даже если ты уйдёшь. Даже если я убью тебя — ты всё равно будешь моим. Чонгук улыбнулся. Слизнул кровь с губы, оставленную укусом. Глаза — полные огня. — Тогда докажи. Чимину не нужно повторять дважды. Он развернул его, прижал к столу, смахнул с него бумаги и плотно приблизился к адвокату. Чонгук упёрся ладонями в дерево, чувствуя, как Чимин расстёгивает его брюки, стягивает трусы. Холод воздуха на разогретой коже заставляет мурашки пробежаться по ней. Потом — тепло его рук, его губ, его языка, скользящего по внутренней стороне бедра. Безумное желание. — Ты хочешь, чтобы я кончил здесь? — прошептал Чонгук, задыхаясь. — Перед тем, как выставят твой редкий товар? — Хочу, чтобы ты запомнил, где ты, — Чимин прижал его к столу сильнее. — Что ты не адвокат. Не герой. Ты — мой. И сегодня ты будешь стоять рядом со мной, зная, что внутри тебя ещё течёт мой вкус. Он вошёл резко. Без предупреждения. Чонгук вскрикнул, вцепился в край стола, но не попросил остановиться. Наоборот — выгнулся, принимая его глубже. Ему не требовалась растяжка — слишком часто Чимин бывает в нём. Чимин двигался в нём — мощно, ритмично, без жалости. Каждый толчок был как удар судьбы. Их стоны сливались с тихой музыкой, доносящейся из зала. Они не позаботились о том, чтобы запереть дверь — кто-то с лёгкостью мог войти. Но им было плевать. Под таким напором у адвоката не было шансов продержаться и пятнадцати минут. Он приехал сюда уже в лёгком возбуждении — мысль о Чимине давно скручивала живот. Когда Чонгук кончил, он не сдержал крика. Чимин прикрыл ему рот ладонью, не прекращая движения. — Тише, — прошептал он. — Аукцион только начался. Через минуту он кончил в адвоката. Пометил его. Затем медленно застегнул брюки, поправил галстук. Чонгук стоял, опираясь на стол, дрожащий, с расстёгнутой рубашкой и блестящими от пота висками. Чимин развернул его к себе лицом и начал застёгивать рубашку. — Подними голову, — приказал Чимин. Чонгук повиновался. В его глазах — не унижение. Вызов. — Ты всё ещё думаешь, что можешь уйти? — спросил Чимин. — Я уже не хочу, — ответил Чонгук, медленно улыбаясь. — Но не думай, что я стал твоим рабом. Я — твой партнёр. И если ты снова решишь меня игнорировать на три дня — я найду способ вернуть тебя. Даже если для этого придётся трахнуть тебя прямо на сцене. Чимин рассмеялся. Настоящим, тёплым смехом, которого никто в зале никогда не слышал. — Иди поправь одежду, — сказал он, целуя его в висок. — И иди со мной. Пора показать миру, чей ты. Чонгук кивнул. Надел нижнее бельё и поправил галстук. Бросив на Чимина последний взгляд — полный наглости, страсти и любви, — последовал за ним в зал. Они вошли вместе. Рука в руке. Не как хозяин и раб. А как два монстра, нашедшие друг друга во тьме. Чонгук сидел в первом ряду, напряжённо выпрямив спину, но внешне — совершенно невозмутимый. Его лицо, освещённое тусклым бронзовым светом люстры, оставалось маской хладнокровия, но внутри всё кипело. Каждое движение Чимина, каждое скольжение его пальцев по внутренней стороне бедра сквозь ткань костюма заставляло его дыхание сбиваться, а мысли — путаться. Он чувствовал, как рука Пака, будто клеймо, медленно поднимается выше, не пересекая границы, но и не отступая. Это был не просто флирт. Это был контроль. Напоминание: ты мой. Даже здесь. Даже сейчас. Даже перед всеми. Чонгук сжимал подлокотники, пытаясь сосредоточиться на зале. На гостях. На аукционисте в чёрном фраке, который с важным видом представлял очередной лот — редкий экземпляр картины Мун Су-хвана. Он смотрел на каждого: на старого китайского бизнесмена с глазами, как щёлки, на женщину в бриллиантах, чьи пальцы нервно постукивали по бокалу, на мужчину в углу, который слишком пристально следил за Чимином. Враги. Союзники. Хищники. Все они были здесь не просто ради искусства. Они были здесь ради власти. Ради тайн. Ради возможности продать или купить то, что не должно попасть в чужие руки. И вот, наконец, аукционист сделал паузу, взял в руки чёрный кейс, в котором хранился револьвер. — Следующий лот, — прозвучал его голос, взвешенный и торжественный, — револьвер системы Smith & Wesson, калибр .38. Произведён в 1952 году. Личное оружие покойного отца известного адвоката Чон Чонгука. Уникальность лота — в его истории. Оружие неоднократно фигурировало в делах о самообороне, а также, по слухам, стало причиной, по которой адвокат оказался в детском доме. В зале воцарилась тишина. Глаза повернулись к Чонгуку. Кто-то узнал. Кто-то только догадался. Адвокат не дрогнул. Только слегка приподнял подбородок, будто говорил: «Да, это мой кошмар. И я выставляю его на продажу». — Стартовая цена — 100 миллионов вон. Раздались шёпоты. Кто-то фыркнул. Кто-то взволнованно переглянулся. — 120, — раздался голос сзади. — 150, — тут же отозвался другой, из дальнего угла. — 200, — произнёс Чимин, не повышая голоса. Его рука, всё ещё на бедре Чонгука, сжала чуть сильнее. Все замолчали. Все знали: когда Чимин делает ставку, это не предложение. Это приказ. — 200 миллионов — один раз… — начал аукционист. — 250, — раздался холодный, металлический голос из-за колонны. Китайский бизнесмен. Тот самый, чьи люди уже трижды пытались сорвать аукционы Чимина. Пак не обернулся. Только медленно, с ледяной улыбкой, провёл большим пальцем по внутренней стороне бедра Чонгука, заставив его вздрогнуть. — 300, — сказал Чимин. — 350, — китаец не сдавался. Чонгук почувствовал, как сердце сжалось. Он не хотел, чтобы это оружие осталось в руках Чимина. Но и уйти к китайцам — значило отдать им ключ к прошлому. К его тайне. — 400, — Чимин наклонился к нему, шепнул прямо в ухо, губами касаясь мочки: — Я не позволю им иметь то, что принадлежит мне. Даже если это — твой страх. — 450, — китаец. Чонгук закрыл глаза. Он чувствовал, как Чимин медленно поднимает его руку, кладёт её себе на колено, потом переплетает их пальцы. Публично. Нагло. Как вызов. — 500 миллионов, — сказал Чимин, не отрывая взгляда от Чонгука. — И последнее предложение. Тишина. Даже аукционист замер. Китаец медленно откинулся на спинку кресла. Он понял: это не торговля. Это война. И он не готов платить цену. — 500 миллионов — один раз… 500 миллионов — два раза… Продано! — молоток опустился. — Лот номер 17 — Пак Чимину. Аплодисменты. Несколько человек хлопали с усмешками, другие — с тревогой. Чонгук не аплодировал. Он смотрел на кейс, который уносил ассистент. Его револьвер. Его прошлое. Его боль. Теперь — в руках Чимина. — Зачем? — прошептал он, когда аплодисменты стихли. — Ты же не собираешься его использовать. — Нет, — Чимин повернулся к нему, его глаза блестели в полумраке. — Я собираюсь его хранить. Как реликвию. Как доказательство. Что ты доверил мне не только своё тело… но и свою тьму. Он снова сжал его руку. — Ты продал свой страх, Чонгук. А я купил твоё доверие. И теперь ты не сможешь сказать, что между нами был только приказ Джина. Адвокат молчал. Он чувствовал, как внутри всё рушится и одновременно строится заново. Он не знал, победил ли он — избавившись от прошлого, или проиграл — отдав его самому опасному человеку в своей жизни. Но когда Чимин встал, потянул его за собой и, прижав к стене в узком коридоре за кулисами, поцеловал — не страстно, а почти благоговейно, — он понял одно: Это уже не было бегством от прошлого. Это был выбор. Сознательный. Опасный. Иррациональный. Он выбрал его. Даже если это убьёт их обоих.