Его шпага

Склеп Лионеля, графа Савиньяка, был пуст. Эмиль спускался сюда каждую годовщину. Арно сердился — ему это казалось ненужным фарсом, ложью, которая однажды могла стать слишком привычной и незаметно подменить правду. Но в день похорон матери ему пришлось смириться. Вдовая графиня Савиньяк не оставила никаких распоряжений, но её сыновьям они не требовались. Эмиль приказал вскрыть склеп отца, и гроб с Арлеттой поставили на пустое возвышение рядом с гробом её мужа. — Вот так, мама, — сухим ломким голосом сказал Эмиль. Отсветы факелов и тени превратили его обычно живое лицо в бесстрастную маску. Франческа взяла его под руку и пожала локоть, и Арно торопливо отвернулся. Тяжесть дубового резного гроба всё ещё давила на плечо и отдавалась напряжением во всём теле. Маленькая, истощённая болезнью мама не могла быть такой тяжёлой. Арно моргнул, отгоняя слёзы. И только тогда понял, что именно видит — склеп из золотистого песчаника справа от усыпальницы родителей. «Лионель, граф Савиньяк». Склеп был до ужаса настоящим. Арно знал, знал, что тела внутри нет, но в голове вдруг вспыхнуло белое и лиловое, выжигая все связные мысли. Во рту стало горько, нестерпимо захотелось наружу, под ярко-голубое весеннее небо. Старый родовой замок Савиньяки перестраивали много раз, но уютным он так и не стал — глухие стены подслеповато смотрели узкими окнами-бойницами, по залам и комнатам гуляли сквозняки, гася свечи и раскачивая портьеры. Матушка Савиньяк не любила — и после смерти отца они не жили тут подолгу. Арно никогда здесь не чувствовал себя дома, несмотря на все красные портьеры, гобелены с вышитыми оленями и рябиновые аллеи. Кочевая военная жизнь приучила Арно останавливаться где придётся, и эта ночь была всего лишь одной из многих проведённых в непривычных чужих постелях. Он заснул быстро, почти мгновенно, вымотанный бесконечными пустыми разговорами и соболезнованиями, растерянностью Эмиля и сочувственными взглядами Франчески. Сон казался убежищем. Однако во сне его подстерегал склеп из золотистого песчаника. Передняя плита с прыгающим оленем была снята, и перед Арно зиял провал в густую злую темноту. Он знал, что там внутри, и всё же шагнул вперед. Темнота вспыхнула алым и фиолетовым, как закатное небо над степью. Ли был таким же, как в тот, последний раз. Стоял, сложив руки на груди и улыбался Арно: «Я полагаюсь на тебя, Малыш». Арно закричал, рванулся к нему — и сел в постели, выброшенный из сна собственным криком. Он бессмысленно таращился на сбившееся в ноги одеяло, на тяжёлый бархатный балдахин, пока не сообразил, где находится. «Савиньяк, это Савиньяк. Мама умерла. Лионель». Спать больше не хотелось. Арно встал, напился воды прямо из кувшина, подошёл к окну. До рассвета было ещё долго, мир лежал во мраке, и одинокий факел на башне казался очень маленьким и далёким. Лионель не снился ему раньше. Начался новый Круг — нужно было добивать недобитых, отстраивать разрушенное, менять то, что никуда не годилось, открывать неведомое. Оплакивать утраченное стало некогда. Арно разрывался, но жил за двоих, как и обещал Валентину, — чтобы жертвы, принесённые Излому, не оказались напрасными. И всё же горечь и боль копились и оседали где-то в глубинах его души — чтобы подняться разом. Арно зажёг свечу. Полез в седельную сумку и вытащил кожаный футляр-папку, разбухший от вложенных внутрь писем. Футляр был изрядно потёрт — Арно годами таскал его с собой повсюду, и вытисненный на тёмной коже узор из переплетённых щупалец едва угадывался. Он привычно провёл пальцами по узору, поправил торчащие края. Внутри была его жизнь — всё, что он видел, места, где он побывал, люди, с которыми встретился. Качающаяся под ногами палуба, густые туманы над неведомым берегом, запахи диковинных цветов, жуки и птицы, непривычный вкус плодов без названия. Арно прежде не любил писать письма, но теперь не мыслил и дня без того, чтобы записать свои впечатления — для того, кто никогда их не прочтёт. Арно торопливо оделся, сунул футляр за пазуху и подхватил свечу. Клаус, устроившийся на софе в приемной, даже не шелохнулся, когда Арно проходил мимо. Арно подумал, что стоит отчитать своего порученца утром, эдак у него однажды украдут генерала из-под носа, и тут же об этом забыл. Замок спал, словно околдованный. Никто не видел и не слышал, как он спустился вниз и вышел наружу, в весеннюю прохладу. Пахло влажной пробудившейся землёй и молодой травой. Арно ускорил шаг, но перед решёткой фамильной гробницы остановился. Вся затея вдруг показалась ему неимоверно глупой. Каменная оленья голова над входом смотрела на него укоризненно: «Ты Савиньяк!», и Арно всё же зашёл. Огонёк свечи под дуновением сквозняка лёг почти плашмя, но внутри тускло горел факел, оставленный слугами. И отчего-то сладко пахло цветущей сиренью. Гробницу построили одновременно с замком, и ряды склепов уходили в глубину по обеим сторонам вытянутого подземного зала. Переднюю стенку склепа родителей успели частично заложить, но массивная плита ещё стояла рядом. Мастер уже высек имя матери под именем отца. Мама бы непременно сказала что-нибудь язвительное. Арно подошёл ближе, удивляясь собственному бесчувствию и непослушным мягким ногам. Запах сирени теперь чувствовался отчётливей и гуще — и Арно увидел охапку цветущих веток на возвышении с её гробом. Первой его мыслью стало: «Здесь кто-то был!», и только потом, уже ринувшись вперёд, Арно сообразил, что сирени ещё не время цвести. В узком огороженном пространстве склепа, разумеется, уже никого не оказалось. Кто бы ни принес сюда матушкины любимые цветы, следов он не оставил. Но сами цветы были ещё свежие, на нежных соцветиях поблёскивали капли воды — тот, кто положил их на камень, был здесь совсем недавно. Арно полез обратно через узкое отверстие, неловко зацепился каблуком за какой-то выступ. — Кляча твоя несусветная, — выругался шёпотом, почти вываливаясь наружу, и замер, потому что в тишине гробницы отчётливо раздался некий невнятный, но очень человеческий звук — не то хмыканье, не то сдавленный смешок. — Кто здесь? — грозно и громко спросил Арно, поднимая выше свечу и шаря рукой в поисках забытого кинжала. Тени в дальнем углу шевельнулись, обрисовали стройный силуэт. На мгновение Арно показалось, что это Ли, но почти сразу он понял, что ошибся — человек, шагнувший на свет из мрака, был немного ниже ростом и изящнее. — Рокэ? Он совсем не изменился — прошедшие годы не оставили ни следов на лице, ни седины в волосах, движения оставались такими же изящными и лёгкими. Арно жадно его разглядывал, по привычке запоминая детали, чтобы потом облечь в слова. — Я должен был предвидеть, что кто-то из вас почует и не усидит на месте, — не то с досадой, не то с восхищением сказал Рокэ, и голос тоже был прежний, низкий и бархатный. — Ты мог бы предупредить, — внутри бились сотни вопросов, Арно не мог выбрать, какой задать первым, и боялся, что ни один не удостоится ответа. — Не мог, — Рокэ склонил голову на бок. — Но я рад, что так получилось. Что это именно ты. — Мама ждала тебя, — и это тоже прозвучало укором. — И я надеялся успеть до последнего, — Рокэ так знакомо развёл руками, что Арно чуть не задохнулся. — Но в некоторых местах время течёт иначе. — И ты не спросишь…? — Нет. И тебе не советую — есть вопросы, которые нельзя задавать, если не готов услышать ответ. — Ты решаешь за меня, готов я или нет, — гнев вспыхнул мгновенно, по-савиньяковски, как это называла матушка, когда они с Эмилем сердились. А вот улыбка у Рокэ теперь была другая — мягкая и невесёлая. И улыбка эта погасила гнев Арно тотчас же. — Я не решаю, я вижу. Меня здесь быть не должно, и разговора этого тоже. Будет лучше, если утром ты решишь, что тебе это всё приснилось. Он протянул руку и взъерошил Арно волосы — как ерошил в детстве, и все незаданные вопросы и невысказанные слова истаяли, забылись, и терзавшая Арно горечь ушла с ними. — Рокэ… — Не бойся смотреть в закат, Малыш, — губы Рокэ коснулись его лба, он только смутно удивиться успел тому, что Алва вдруг оказался выше, а потом моргнул и словно проснулся. На запястье горел ожог от воска, капнувшего с догорающей свечи, чадил факел на стене. В склепе все ещё пахло сиренью, но Рокэ больше рядом не было — древняя кровь в венах Арно знала это точно. Он должен был бы обидеться, но не смог. Непривычное умиротворение переполняло Арно до самой макушки, и он не хотел расплескать ни капли. Он вспомнил, зачем сюда спустился, и вытащил из-за пазухи футляр с письмами. Положил его на склеп Лионеля — теперь он не сомневался, их найдут и прочтут именно те, кому они предназначены. А затем Арно вернулся в постель и спал крепко и без сновидений до позднего утра. При солнечном свете и за завтраком все ночные решения показались Арно безрассудством. Каменщики, работающие в гробнице, не могут не заметить оставленный на склепе футляр, да и сирень нужно было убрать — если она была, эта сирень. Арно бы решил, что ему померещился и собственный поход в гробницу, но ожог на запястье покраснел и болезненно отзывался на прикосновения, а сапоги покрывал слой каменной пыли. Арно попытался выведать у Клауса, не болтают ли слуги о чудесах в склепе матушки, но тот лишь удивленно пожал плечами. Пришлось идти на разведку самому. Он оборвал на одной из клумб крокусы и решительно направился к гробнице. Каменщики топтались у входа и рассматривали какой-то инструмент, и Арно обрадовался: успел. Внизу всё ещё пахло сиренью — цветы были на месте, такие же свежие, как ночью. Арно сунул к ним свои крокусы и задумался. Выносить ветки на глазах у рабочих было бы сущей нелепостью. А разговоры пойдут — ну и пусть! Будет ещё одна сказка, матушка их любила. Сама бы она непременно озадачилась таинственной историей и стала искать разгадку. Письма — другое дело, в них и имена, и названия, и много такого, чему не следует попадать в чужие руки. Он в очередной раз обругал себя за глупость и кинулся к склепу Лионеля. Но футляра с письмами на месте не оказалось. Арно так отчётливо помнил, как положил его на верхнюю плиту — и всё же папка пропала. Арно приподнялся на цыпочки, пошарил рукой дальше — и наткнулся на неожиданный холодный предмет сложной, но такой знакомой формы. Он потянул находку на себя. Что-то зашуршало, брякнуло о камень. Кожаная перевязь была обмотана вокруг шпаги. Арно с первого взгляда узнал изгиб гарды и форму навершия. На длинном клинке, у самого основания эфеса, ровно там, где и должно было быть, красовалось изображение бегущего оленя. Эта была шпага Ли. Она была с ним, когда он ушёл, и никак не могла очутиться здесь. Если только … Арно прижал шпагу к груди. Сердце его билось быстро-быстро. «Есть вопросы, которые нельзя задавать, если не готов услышать ответ». «Шпагу оставили, потому что она Ли больше не нужна?» — спросил он сам себя. «На это могут быть разные причины», — ответил ровный рассудительный голос в голове Арно, и он решил поверить ему. Он вдохнул аромат сирени, а потом решительно надел перевязь со шпагой.