Только ты и я

      Сукуна родился совершенно несчастным ребенком. Презираемым всеми, чей взор падал на демоническое тело, в котором он родился - обреченным быть одиноким в этом мире, не познав нежности любви.       Но утверждать, что ни одна душа в мире смертных не испытывала к нему любви, было бы откровенной ложью – его мать любила его. Его прекрасная мать с янтарными глазами, что искрились теплом, и мягкими локонами цвета цветущей вишни, развевающимися на весеннем ветру.       Но это не значит, что Сукуна не был рожден самым жалким созданием – он действительно был рожден созданием ужаса с двумя парами молотящих рук, наполовину деформированным лицом с четырьмя глазами, дополнительным ртом вдоль живота и темно-оливковой кожей, разукрашенной линиями и символами цвета оникса.       Его отец назвал его демоном, которого следовало изгнать. Повитухам стало плохо при виде показавшегося демона, а те, кто присутствовал при рождении наследника короля, впали в отчаяние и страх.       С Сукуной была всего лишь его мать – нежная четырнадцатилетняя омега, которая подарила ему первые мгновения любви, что так необходимы даже такому несчастному новорожденному, каким Сукуна и являлся.       Без единой просьбы о помощи со стороны повитух, которые, как и все остальные, были поглощены происходящим, его мать быстро сняла с себя мокрую от пота юкату, чтобы прижать создание к своей теплой груди.       — Рёмен...       Его мать произнесла эту фамилию поверх тонких локонов, что были лишь на тон темнее, когда прижимала его к груди – месту, где он чувствовал себя в безопасности и уюте.       В детстве Сукуна был очень жизнерадостным. Его розовые губки расплывались в улыбке, а зубы еще только прорезывались. Пухлые маленькие пальчики цеплялись за шелк материнских платьев, а глаза ледяного цвета всегда сияли обожанием, с которым он возвращался к матери.       Несмотря на то, что его мать – прекрасная омега по имени Юджи, была одной из самых стройных наложниц в доме в возрасте всего лишь четырнадцати лет. Она родила младенца, что был намного крупнее других в месячном возрасте младенцев.       Сукуна был очень требователен к молоку своей матери. Его кормили почти постоянно, и на каждый его зов мать отвечала почти мгновенно.       — Вот. Позволь своей маме покормить тебя.       Омега, очень юный по натуре, обладал высоким юношеским голосом. И тем не менее, он казался еще более ласковым, когда брал на руки, чтобы покормить на мягкой груди или запеленать перед сном.       Самый тихий голос, что говорил о единственных мгновениях любви к нему.       Для омеги было совершенно очевидно, что его сын обладал огромным интеллектуальным потенциалом в самые ранние годы своего младенчества и личностью, которая говорила о зрелости, несмотря на возраст.        Интеллектуальный склад ума сына был заложен природой, хотя становление его личности происходило в изоляции омеги и, казалось бы, демоническом сыне, появившемся на свет из его утробы.       С первых мгновений, когда Сукуна сделал свои первые шаги, он постепенно превращался в тень своей матери, которая следовала за ней повсюду, куда бы она ни пошла. О нем и Юджи говорили самые мерзкие вещи, не стыдясь скрывать свое отвращение и смех, который от природы был издевательским.       Его мать привыкла притворяться, что не замечает жестокости, проявляемой по отношению к ней самой и к ребенку, который цеплялся за ее юбки всеми четырьмя руками. Ее красота была окрашена печалью улыбки, что в конечном счете была горько-сладкой от природы, и служила ей защитой, пока они, наконец, не нашли убежище в своих покоях.       Поначалу Сукуна подражал спокойствию своей матери, сохраняя его каждый день, когда они продолжали свой путь мимо тех, кто не испытывал к ним никаких чувств или полного отвращения.       Когда Сукуна подрос и достиг подросткового возраста, он осознал, что по натуре своей жесток и крайне далек от снисходительности – его безжалостность не пощадила бы ни одного человека, который осмелился бы встать у него на пути, за исключением его самой прекрасной матери.       — О, милый... — это были слова беспокойства, которые сорвались с губ Юджи, когда он осматривал кровоточащие царапины и даже легкие ранки на лбу своего сына, полученные в разгар драки с другим сводным братом, который осмелился так плохо отзываться о его матери.       — Ты весь побит и страдаешь, мое бедное дитя.       Именно эти чрезвычайно нежные моменты и прикосновения смогли избавить Сукуну от гнева. Его некогда суровые черты лица смягчились, когда мать промыла ему раны – шрамы и раны, которые он заработал, испытывая величайшую гордость за то, что защищал свою мать.       — Эти идиоты плохо отзывались о тебе, мама. Я должен был преподать им урок!       Заявление, сорвавшееся с его губ, было самым страстным, и свирепость, с которой он защищал свою мать, заострила черты его лица – заостренные зубы, похожие на клыки, обнажились от его рева, все четыре руки готовились к драке.       — Ты очень добрый мальчик, Рёмен.       Юджи снова пробормотал что-то тем легким голосом, который Сукуна так любил (естественно, это был его самый любимый звук во всем мире), его гибкие пальцы перебирали темно-розовые локоны сына, зачесанные назад и прикрывающие его лицо.       — Но сердце твоей мамы разрывается, когда она видит, как ты страдаешь. В конце концов, ты мое самое дорогое сокровище. Я не переживу, если потеряю тебя.       — Не волнуйся, мама!       Выражение лица сына быстро становится уверенным, его округлые юношеские черты прижимаются к протянутым пальцам Юджи.       — Ты меня не потеряешь! И я тебя тоже!       С наступлением позднего подросткового возраста Сукуна был убежден, что он один достоин любви своей матери, и сердце его принадлежит только ей.       Они не знали, что такое любовь, и в своих воспоминаниях Сукуна не мог найти дня, когда бы он не был рядом с матерью, которая растила его с такой нежной преданностью. Им суждено было переплестись друг с другом.       Он принадлежал своей матери так же, как его мать принадлежала ему.       И по мере того, как Сукуна взрослел, выходя за рамки подросткового возраста, он открыл для себя темы и чувства, которые были более мирскими по своей природе, и еще один момент, который еще больше отдалил его от детства.       Его взгляд на красоту своей матери больше не был взглядом безобидного ребенка, но был взглядом, который искал пару, способную успокоить неукротимую ярость его души – альфу, что хотел присвоить себе самую совершенную омегу.       Юджи был для него единственным, как мать, и теперь он будет для него единственным, как пара, поскольку они всегда будут рядом друг с другом.       — Рёмен...       Шепот его фамилии, сорвавшийся с губ матери, больше не был связан с ее материнскими инстинктами. Он был связан с вожделением, которое её сын пробуждал в ней, когда его пальцы проникали в нежную и горячую влажность ее лона, что не принадлежал никому другому.       — Ма- Юджи.       Он быстро поправил имя, которым называл свою пару, продолжая погружать еще один палец с черными когтями во вход, что был скользким и горячим от желания его любящих прикосновений, которые проникали в горячую промежнось все глубже и глубже.       Пока бархатные стенки омеги не сомкнулись вокруг пальцев с такой силой, что Сукуна выдавил из себя имя своей новой пары. Нежные складки прильнули к нему так, словно не знали другого, и его пальцы будут принадлежать им вечно.       Из той самой промежности, откуда Сукуна появился на свет, стекла влага наслаждения его матери – липкой от природы и сладко пахнущей ею.       Запах, который он так обожал в детстве, когда мать утешала его, а теперь вкус, которым он, кажется, не может насытиться, склонив голову ко входу, жадно втягивая языком горячую белую субстанцию, делавшую его губы липкими от сладости.       Он питался из того самого места, которое дало ему жизнь восемнадцать лет назад, с такой же жадностью, с какой он кормился из материнской груди, будучи всего лишь новорожденным, который ничего не знал о мире, кроме любви своей матери и ее тепла.       Каждый из его когтистых пальцев оторвался от сжавшихся стенок внутри. Ухмылка исказила его губы, когда он наблюдал за тем, как Юджи содрогался от приближающегося оргазма, а его мягкие и мягко изогнутые ноги горели от желания, которое изливалось из него.       — Для меня ты всегда была такой вкусной, мама.       Его слова звучат как низкое рычание, вырывающееся из горла, когда он подносит покрытые лаком пальцы к губам и очищает ладонь от бледной смазки, а двумя другими руками обхватывает пышно изогнутые бедра Юджи, ни на секунду не позволяя ему оторваться от их общего страстного желания.       Имя, которое он сейчас использует для омеги, очень мало заботит его – его мать, Юджи, и все, что там еще может быть.       Юджи принадлежит ему и только ему. И это главное.       В свои тридцать два года омега уже не выглядит стройным, почти тощим от природы. Его тело приобрело нежную мягкость, а изгибы стали еще более утонченными после рождения его единственного ребенка.       Богато украшенные кимоно, которые теперь составляют его гардероб, скрывают его пышную грудь, что очень выросла после рождения Сукуны, а также служат для маскировки от покрытой синяками от кормления грудью и укусами альфы темно–оливковой кожи.       Его волосы цвета вишни коротко подстрижены. Они такие же мягкие, как и всегда, и остаются на несколько тонов светлее, чем волосы Сукуны. Прошедшие годы, безусловно, нисколько не омрачили жизнь Юджи.       Возможно, даже есть некий вид счастья, которое мерцает в этих темных, согревающих глубинах янтаря, которые всегда смотрели на Сукуну с обожанием.       Даже если их общая любовь друг к другу выходит за рамки той любви, что изначально была у матери и сына.       — Мы созданы друг для друга.       В голосе Сукуны есть хрипотца, которая делает его слова грубыми, когда он касается мягких округлостей груди Юджи. Его дыхание еще больше усиливает желание, когда он прижимается лицом к знакомому теплу, которое дарило ему счастье и согревало на протяжении многих лет.       Юджи еще не произнес ни слова одобрения или несогласия в отношении стремления своего ребенка к этим отношениям – виду любви, который так изыскан и в то же время так грешен, как и все остальное.       Он позволяет своему ребенку делать с ним все, что ему заблагорассудится, если это гарантирует, что его ребенок будет счастлив. Это все, чего Юджи больше всего желал в своей жизни омеги, чья роль заключается в том, чтобы быть использованным в качестве инструмента для размножения и воспитания новых наследников.       Счастье Сукуны превыше всего на свете.       Теперь Сукуна проводит языком по одному из бледно-розовых бутонов груди Юджи с неизменной дразнящей нежностью, прежде чем обхватить его губами и снова начать сосать, будто он вернулся в период своего младенчества.       Будто мать снова кормит его.