Круговорот

      Рома смотрит на Ваню внимательно, болезненно, не в силах оторваться, словно перед ним подорванный дом, оседающий в пыльно-серые клубы дыма. Смотрит, как пальцы сжимаются в плотные вздувшиеся квадраты. Как глаза вспыхивают, медленно затухают перегоревшими лампочками, подёргиваются глянцевой поволокой. Как под чёлкой на взмокшем лбу собираются складки морщин. Как с блестящего лица стирается высокомерный налёт, и сквозь его остатки проступает неприкрытая звонкая боль.       – Подумаешь, карту отдали. Не похуй ли? – пробует Рома подступиться, когда в перерыве они, не сговариваясь, встают рядом, чуть поодаль от остальной тимы.       Ваня не отвечает. Хмурится, изучает тени на сине-неоновой стене, царапает по бетону носком кроссовка, и Рома мысленно ругает себя за тупой вопрос. И так понятно: не похуй. Для Вани каждая игра с БетБум – вопрос чести и достоинства, средневековая дуэль за неосторожно брошенное слово. Ваня готов наизнанку вывернуться, лишь бы доказать всем, кому интересно и не очень, что он в порядке, ему и без них заебись, он в открытом океане сам себе капитан и прекрасно знает, куда плывёт. Любое поражение от них, даже не критичное, даже в одной катке, шепчет ему в ухо гадким склизким голосом: «Тот обосранный хейтер из интернета был прав, когда говорил, что в Тундре тебе не выжить. Спустись со своего облака на землю и посмотри правде в глаза: ты никто».       Роме это чувство знакомо так хорошо, что и в телепатию уметь не надо. Достаточно взглянуть на поникшие плечи, на поджатые губы, на жесты, словно срисованные с его собственных сквозь копировальную бумагу – и то, что творится у Ванька внутри, раскрывается перед ним, как на ладони. Поэтому Рома терпеливо ждёт, пока остальные закончат перетирать ошибки в игре, кивает им – мол, оставьте нас на пару минут, пробует подойти с другого угла и кидает Ване рофл:       – Давай я затащу следующую катку, а ты мне отсосёшь.       Он скалит зубы, ожидая, пока Ваня заржёт сам, и тот и правда улыбается одними уголками губ, но вместо того, чтобы отшутиться, смотрит на Рому как-то слишком серьёзно и тянет ему свою ладонь:       – По рукам.       Рома не то чтобы сильно удивлён – в их тусовке подобные споры давно не новость. Вот только обычно, чтобы заполучить гордого и неприступного Ивана Москаленко, нужно нечто большее, чем одна удачная игра. Поэтому Рома, не раздумывая особо над тем, как его лучшая подружка и самая дорогая блондинка в Дота-пространстве снизошла до такой обыденной пошлости, жмёт руку, принимая спор:       – Изи плюс отсос, получается.       Ваня закатывает глаза и фыркает.       – Я тебе Венгу пикну, и чё будешь делать?       Но Рома делает, и делает хорошо. Так хорошо, что едва противник пишет заветные две буквы в чат, Ваня подрывается с места ракетой и окунается в крики из зала, сияя, как начищенная монетка. Рома смотрит на его чуть не трескающееся от удовольствия ебало, и его пробирает чувством давно забытым, а может, и вовсе незнакомым – гордостью. Вот они, два блудных сына, после стольких часов хождений по мукам, рукам и болотам наконец-то в шаге от топ-четыре настоящего солидного турнира – не кубка князя Жигулёвского, а Рияда, чёрт побери. И этот неокрепший зелёный пиздюк, с которым они успели и сродниться, и чуть не спиться – его кэрри. Его капитан       И Рома за него по-настоящему, искренне счастлив. Но задним умом всё же ловит непрошенную мысль: видимо, в его жизни наступила пора, когда кем-то гордится он, а не кто-то – им.       Тиммейты собираются вокруг Мэттью, разродившегося бодрой мотивационной тирадой, но Рома берёт Ваню за руку и уверенно ведёт мимо, в глубь арены, туда, где вдали от любопытных глаз и ушей находится неприметная дверь в подсобку.              – Долг платежом красен, Ванёк, – говорит он, как только они остаются одни в полутёмном квадрате два на два метра среди швабр и мотков бумажных полотенец.       Ваня, кажется, выплывает из эйфорического послепобедного прихода только сейчас, осознаёт, где они находятся, озирается по сторонам и сдаёт на полшага назад.       – Чё, прямо сейчас? У нас десять минут перерыв всего.       – Если ты не можешь отсосать за десять минут, в кибере тебе делать нечего. Можешь прямо сейчас уходить на пенсию.       Этой шутке Ваня уже не улыбается совсем. Бубнит себе под нос:       – Бля, ну я не думал, что вот так сразу...       – Да что ты тушуешься, как целка? В рот ни разу не брал?       – Отъебись, – огрызается Ванёк и тупит глаза в пол. – Брал. Просто давно.       – Как с твоим модельным ебалом это вообще возможно?       – Обычно все хотят отсосать у меня. А я не сопротивляюсь, – ухмыляется Ваня. – Всё, ты разочаровался? Разговор окончен? Я могу идти?       Рома качает головой и тихо усмехается себе под нос. Этот самоуверенный взгляд, вздёрнутый подбородок, сжатые чуть ли не до скрипа челюсти, вызов в каждом растянутом гласном, в каждом движении губ, в каждой ломанной кривой на лбу... да он словно в зеркало смотрит. Только видит в его искажённой насмешливой глади не себя нынешнего, а шестнадцатилетнего молокососа с синевой в волосах, огромными перспективами, яркими и пустыми, как фантики из-под конфет, и уверенностью, что весь мир смиренно расстилается под его ногами.       Но Рому этим не наебать. Универ, в котором Ваня получил степень доктора чсвшных наук, Рома основал. Все читы и уловки он знает наизусть. И понимает, что Ванина маска тонкая, как плёнка на тёплом молоке, а под ней яростным кипящим огнём горит желание быть сломленным и подчинённым.       – Хотел бы уйти – уже ушёл бы, Вань, – выдыхает он.       Выжидает, отсчитывает в уме секунды до десяти, но Ваня предсказуемо стоит на месте, и Рома делает первый шаг. Подступается к нему, как к дикому зверьку, которого хочет приручить, крадётся на носочках, еле дыша, боясь ненароком сломать сухую ветку и вспугнуть. Ваня вздрагивает, супится, вгоняет ногти себе в ладони, и Рома обнимает его за шею, притягивает к себе и легонько касается его губ своими.       Поцелуй поначалу сухой и шершавый, хотя губы у Вани нежные, почти девичьи. Рома обнимает его за талию, тянет ближе, разглаживает твёрдое зажатое тело сквозь ткань джерси, и Ваня потихоньку размягчается весь, оттаивает, как вынутое из морозилки тесто. Опускает плечи, разжимает челюсти, впускает в рот Ромин язык, роняет по бокам руки и даже еле слышно стонет, когда Рома оттягивает резинку его штанов и скользит рукой по впадине у его бедренной косточки.       Рома ласкает Ваню так, как давным-давно ласкали его самого, когда он, ещё такой же юный, колкий и щетинистый, впервые втянул иглы и позволил чужим опытным рукам себя погладить. Забирается ладонями Ване под джерси, пересчитывает пальцами его позвонки, нежит кончиками пальцев бугрящуюся мурашками спину; в ответ Ваня стонет уже не скрытно, а звучно и полногласно, подаётся бёдрами вперёд, и Рома решается шепнуть ему в ухо:       – На колени.       Ваня замирает, снова натягивается, и Рома не торопит. Отстраняется слегка, свои руки демонстративно закладывает в карманы – мол, смотри, тут у нас не обязаловка, если хочешь свалить, возможность есть, дверь вон там, одно слово – и мы больше никогда об этом не вспомним. Но Ваня не двигается. Смотрит на Рому широкими блестящими глазами, скрестив руки на груди, как на осточертевших им фотошутах, и вдруг кажется Роме похожим не на гигантский неприступный кактус посреди пустыни, а на затравленного забившегося в угол щенка.       В конце концов, когда Рома уже сам почти решает пойти прочь с безразличным «ладно, проехали» и быстро подрочить в первом попавшемся туалете, в глазах у Вани пробегает скоростная, еле уловимая тень. Он дёргает плечами, плавно опускается на пол, поджимает губы и немного потеряно глядит Роме прямо туда, где из-под спортивок проступают очертания его стояка. Рома еле успевает зажать в уголках своих губ довольную ухмылку – совсем не обязательно этой королеве знать о том, что её покорность заставляет какое-то древнее чудище у Ромы внутри восторженно рычать. Кладёт руку Ване на лицо, проводит большим пальцем поперёк спелых покрасневших губ, и ласково, но настойчиво говорит:       – Открой рот. Смотри на меня. И делай всё, что я скажу.       Ваня никак не реагирует, но назад не подаётся, и Рома второй рукой толкает ему меж губ сразу три пальца.        – Соси. Представь, что это маленький член. Втяни так глубоко, как сможешь, и поработай языком.       Ваня кидает на него выразительный взгляд с очевидным вопросом «Ты еблан?», но слушается. Заглатывает пальцы сразу на три фаланги, проходится между ними языком, обволакивает их разом, размазывая по коже горячую слюну. Рома достаёт руку почти целиком, а потом резко толкает её внутрь снова – так, что мизинец и большой палец врезаются Ване в щёки. Он уже готовится дёрнуть кисть назад, ожидая, что Ваня подавится, но тот продолжает сосать, как ни в чём не бывало, и смотрит на Рому снизу вверх своими глазами. Жгуче-кофейными, влажными, поплывшими.       Наглыми.       Такими наглыми, что Рому вдруг прошибает желанием толкнуть его спиной на пол, раздеть, растолкать ноги и оттрахать прямо на этом полу, забив на игру и весь злоебучий мир. Ебать его до срыва связок, пока паникующие девочки с рациями ищут их по всей Аравии, а озверевшие фанаты несут сцену и разбивают о пол мониторы с их пустующих столов. Ебать его так, чтобы вместе со стонами и криками выбить из его лёгких весь этот гонор, весь снобизм и нахальство, на которые в их маленьком кибермире Роме всегда принадлежала безоговорочная монополия.       Но Рома умеет держать себя в руках, когда это действительно нужно – это один из навыков, благодаря которым за все годы своей карьеры на американских горках киберспорта он до сих пор не угодил в настоящую дурку. Поэтому он облизывает губы, достаёт руку, гладит Ваню мокрыми пальцами по щеке и хвалит:       – Начало неплохое. А теперь высунь язык и встречай мой член.       Ваня делает, как ему сказали, даже в этот жест умудряясь вложить недовольство, но Рома его игнорирует. Стягивает штаны с бельём вплоть до щиколоток – всё равно на его тощих ногах-палках они не держатся – и приставляет головку к Ваниному языку. Бьёт ей по влажной мякоти, обводит полукруг по верхней губе и любуется. Не может не любоваться этим гладким неопытным лицом, растрёпанными вокруг него двухцветными вихрами, маленьким, но плотным торсом под синей джерси, которая так красиво оттеняет его кремовую лайковую кожу. Не может не любоваться тем, как во всём этом бойком взвинченном пацане, в каждом его зажатом мускуле вызов и нахальство борются с желанием покориться и со всей скопившейся внутри яростью заглотить Ромин ствол.       – Готов? – спрашивает Рома, тяжело сглотнув.       – Иди нахуй.       В этот раз Рома не сдерживает усмешку.       – Давай, побудь для меня хорошей блядью, малой.       Последнее слово стреляет шальной пулей неожиданно даже для него самого. Это слово сводит всё его тело мощным едким спазмом, будто он засунул пальцы в старую пыльную розетку в заброшенном углу чердака. Если задуматься сейчас об этом хотя бы на минуту, Рома не выдержит. Рома сломается сам, драпанёт отсюда прямо в спущенных штанах, пешком двинет в аэропорт, сядет в первый попавшийся самолёт и никогда не посмотрит на себя в зеркало. Поэтому он торопливо толкает член Ване в рот, лишь бы забить поскорее эфир в сознании, набитом скомканными лоскутами тревоги. Даёт немного пососать, привыкнуть, приноровиться к размеру; ждёт, пока Ваня начнёт сам двигать головой и работать языком, а потом давит ему на затылок и входит до основания.       Ваня всё ещё не давится (может, всё-таки напиздел про отсутствие опыта?). Заливается краской, смаргивает влагу с уголков глаз, но член принимает послушно. Рома кладёт руку ему на затылок, утыкает носом себе в живот, и жаркое возбуждение собирается у него внутри в мягкий пульсирующий шар. Ваня щекочет его сбившимся неровным дыханием из ноздрей, и Рома приказывает:       – Терпи. Дыши глубоко. Вот так, хорошо...       Он отстраняется, когда Ваня краснеет почти до отросших тёмных корней волос (почему он, сука, их не покрасит, бесит же). Выходит из его рта, бьёт головкой по бордовой щеке – она круглая, блестящая, как спелое наливное яблоко, и Рома не сдерживается и следом легонько шлёпает по ней раскрытой ладонью. Сейчас Ваня возмутится, рявкнет на это очередное оригинальное ругательство... нет, почему-то вместо этого он прикрывает веки и издаёт звук, похожий то ли тонкий стон, то ли на жалкий всхлип.       Рома удивлённо поднимает брови, а потом опускает взгляд ниже, к плотно сжатым Ваниным бёдрам, и чудовище у него в груди сворачивается в клубочек и начинает довольно мурчать.       – У тебя что, стоит?       – Нет.       – Я же вижу, что да.       – В жопу себе посмотри.       – Тебя возбуждает, что я ебу тебя в рот. На коленях в подсобке. Во время одного из главных турниров в твоей жизни. Как будто ты не кэрри тир-один команды, а обычная шалава с трассы. Я прав?       Ваня вскидывается, ломает брови и уже открывает рот, чтобы бросить в ответ какую-то колкость, но Рома оказывается быстрее. Он загоняет член Ване сразу в горло одним сильным рывком, так, что тот всё-таки давится на головке от неожиданности; собирает в кулак молочные пряди, оттягивает назад, направляя на себя взгляд тёмных непокорных глаз, и чеканит:       – Штаны и трусы стянуть на бёдра. Колени в стороны. Дрочи себе с моим членом во рту.       И в этот момент Рома видит, кончиками пальцев чувствует, как мелкая дрожь под ними затихает, и Ваня наконец-то сдаётся. Вместо недовольного мычания горячее расслабленное горло откликается низким вибрирующим стоном. Пальцы судорожно цепляются за резинки, неловко тянут их вниз, вытаскивают член; Ваня обхватывает его вялой ладонью, ебёт свой кулак мелкими толчками бёдер, а рот раскрывает ещё шире, пропуская Рому глубже.       И Рома сдаётся сам. Цепляет Ваню под подбородок свободной рукой, крепче сжимает хватку в его волосах и начинает скользить у него во рту между мягких растянутых губ. Вбивается с полной силой, не сдерживаясь; трахает Ваню в рот размеренно и с оттяжкой; то сдавливает пальцами его челюсть, то снова хлещет по щеке, то отстраняется, даёт вдохнуть и слушает, как Ваня бормочет: «Ещё, пожалуйста...», смущённо отводя в сторону взгляд.       Не переживай, Ваня, не стыдись. Я всё знаю. Знаю прекрасно, каково это - когда в животе растекается что-то тёплое, ноющее, свербящее, невыносимое; когда колени крутит, уши закладывает, кровь разгоняется по венам с нулевой до ста; а ты цепляешься шальным взглядом за жёсткие металлические глаза напротив и готов продать все свои трофеи, всю душу, всю свою никчёмную жизнь, лишь бы тебя ебали сильнее, лишь бы не останавливались, лишь бы втоптали ногами в пыль на холодной земле и показали, где твоё настоящее место. Я был там, я проходил через это тысячи раз, я крутился в этом колесе, как обезумевшая белка на спидах, а когда смог из него вырваться, вернулся и умолял взять обратно так же, как ты сейчас – на коленях с безотказным ртом и рукой в штанах.       Если хочешь выжить в этом мире, Ваня, нужно принять его правила, а ещё лучше – научиться ловить с них кайф. И я помогу тебе это сделать, как когда-то помогли мне.       Через пару минут Ваня, с переливающимся от слюны лицом и ногами, разъехавшимися почти в шпагат, снова заходится дрожью, и Рома говорит ему:       – Кончай.       Тот сразу же выплёскивается себе на живот, еле успев задрать подол тишки к плечам, Рома выходит из его рта и додрачивает себя следом в шаткий приоткрытый рот. Ваня проглатывает всё, нервно облизывает губы и обессиленно оседает на пол, опираясь на ослабшие локти. Рома быстро одевается, садится рядом, смотрит, как белая капля стекает вдоль дорожки коротких тёмных волос, тянущейся вниз, к основанию члена. А потом наклоняется и подбирает каплю языком.       Ваня выдыхает шумно, всеми лёгкими, выразительней, чем если бы он стонал, и хотя Рома кончил всего секунды назад, он снова немного заводится. Следующий мазок он делает распластанным языком снизу вверх, задевая головку опадающего члена, ещё очень чувствительную, и получает в награду то ли крик, то ли стон, то ли короткий плач. И вылизывает Ваню дочиста, мокро, старательно, причмокивая губами, до последнего крошечного подтёка. «Видишь», – думает, – «даже если в рот тебя ебал я, мы с тобой всё равно на одной ступени».       Ваня смотрит на это взглядом таким охуевшим, будто Рома только что на его глазах сделал тройное сальто, а не попробовал его сперму на вкус:       – Ты реально ебанутый.       – Только сейчас понял?       – Понял? Давно. А вот осознал...       Рома не даёт ему договорить, да и договаривать там особо нечего. Целует Ваню в губы, мешая у них во ртах их общий вкус, вытирает влажные следы своей слюны с Ваниного живота первым попавшимся под руку бумажным полотенцем, а потом сгребает Ваню в охапку.       – Ты молодец, – шепчет. – Отработал по полной. Это было охуенно.       Тот неразборчиво бормочет и прячет лицо Роме в плечо. Так хочется дать ему побыть здесь ещё немного, побаюкать в руках, объяснить, что всё в порядке, что всё хорошо, и он хорош, и ничего страшного не случилось. Но до карты остаются считанные минуты, если не секунды, и Ваня, кажется, это осознав, подскакивает и натягивает штаны.       – Ну... я пойду, – бормочет он, рассматривая свои ногти. – Надо, это, ещё раз бывших выебать.       – Надо. Иди, я тебя догоню.       Ваня неровно ковыляет к выходу, оборачивается у двери, собирается что-то сказать, но, передумав, молча кивает, исчезает за ней, и Рома остаётся в подсобке один.