пустые обещания под утренним сиянием

Родной лунный свет одаривал знакомой теплотой. Казалось, тусклый блеск искрил сквозь кожу — окутывал кости, гулял в крови, отображался от зубной эмали и ненавистью поселился в морионовых глазах. Казалось, недавно расцветшие нарциссы уже успели завять: благородные помыслы и детская искренность покрылись лживой белизной — поверх загнивших старых стеблей, на рассвете, зацвели настолько же чистые бутоны ипомеи. Цветы, что искажали правду, путали слова, обманывали ожидания и разбивали надежды — гнилью застревали в сердце. Цветы, что дарили лишь безответную любовь.

*

Порванная скатерть, разбитая посуда, сожжённая до пепла занавеска и разбитые в кровь кулаки. Отвращение в каждой вдыхаемой молекуле воздуха. Вне зависимости от холода снаружи, внутри, в коробке из прогнивших деревянных досок, невыносимая духота, готовая зажечься от любых выброшенных на ветер лишних слов. Отчаянный горловой рык или тусклое поскуливание — полусожжённые стены подадут первые признаки огня. Перед взором все ещё миражом искрились тёмная кожаная плётка и изумрудная злоба в его взгляде — бескрайние травяные поля, где горизонт целует край бирюзового озера; кровь узорами красуется на спине, а внутренний кровоток вскипел настолько, что гранатовый пар осел в бронхах. За обсидиановой пеленой глаз сохранился коралловый блеск — сгрызнутый по краям трос, обтёртые о гвозди ступни, пару трупов диких крыс и изрезанные ладони, в которых на ряду с осколками из ран расцветают солнечные магнолии. В двух словах: ненависть с остаточной привязанностью, истраченная надежда вперемешку с нераспробованным разочарованием. В память въелся запах коньяка с миндальным привкусом и не успевший остыть дым от удара хлыстом. Запах настолько был невыносим, что глаза до стука в висках — до искр в роговице — сжимались сами; невыпавшие прямые ресницы изредка покалывали щеки. И он, провинившийся ангел, совершивший самый страшный грех — посмел перечить своему Хозяину — успел покрыться прочными корнями хлопчатника: многолетние мольбы о прощении, оставив попытки к созиданию. В этом призрачном доме ангелу места не было и его Хозяин придерживался того же мнения, хотя отпускать его не собирался: — У тебя на роду предписано страдать, вот и страдай, Иудово отродье. И, в угоду своему наслаждению, Хозяин делал все, чтобы сказанное им оставалось правдой. Решётки на окнах, три замка на входной двери, забор с егозой, будка с псом и изоляция от цивилизации: до ближайшей трассы около семи миль, до первой заправки ещё двенадцать. Вокруг лишь ферма и покрытые гарью равнины. Ангела ничто из этого не пугало: исполосанная от армированной ленты спина не болела, субсерозные гематомы от акта наказания уже не тревожат и ожоги от сигар то там, то здесь лишь пятнами украшали худое тело. Пёс же потерял к нему всякий интерес года два назад, когда искусанные конечности и глубокие рубцы устали заживать; когда плоть перестала походить на человеческую и во взгляде ещё никогда не было настолько сильного утробного желания выживать. Когда поломанные зубы и изнеможденные кости возжелали вендетты. Когда на уста приходит лишь лаконичное: "Из огня да в полымя". Однако, в ту ночь проклятие дало о себе знать. Снаружи капало. — Ишь, разверзлись хляби небесные. Длинный одинокий шест перекосился из-за влажной почвы; капли гулко стучат по герлыге, затекая меж щелями, вызывая терпкий запах намокшего дерева. Он стоял на заднем дворе, вне досягаемости от забора. Крапивные кустарники разносили жало по ветру, из-за чего сырость в воздухе острием прорезало трахею. Октябрьская ночь пестрила пятнами не присуще ей холодными осадками и летней сухой духотой — вражда фронта окклюзии. Свет ближнего фонарного столба бумажной розой отражался в травяной калуже. Целлофановый шум радиостанций, вчуже напоминает прозрачный голос моря — гул волновых гребней. Пророчество тенью ползёт за движением спокойной ночи; его зычные голоса шепчут грязные изречения, истошно кричат и раскатисто смеются. Тяжёлый смрад исходящий издали, режет глотку и слезит глаза; белки покрываются сухими ветвями красного дерева — вдыхаемый змеиный яд, не иначе. Ржавая цепь, впитавшая запахи густой травы и застаявшей тины — отчужденно позвякивала, пока одинокие мелкие кристаллы стекали с небес вниз и резались об кожу за ошейником. На внутренней его стороне Хозяин высркеб уродливое число девятнадцать, как шипы красных роз, впившиеся в ладони — олицетворение кончины его веры, приговор "отступника". Возле шеста, в бескрайней луже, с вперёд откинутой головой, безнадёжно сидит сгорбившееся тело. Бездыханное и уставшее. — "Во имя Отца нашего, и веры в него"… Чёртов ублюдочный фанатик-лицемер.. Падший ангел. Погрязший в грязи, его разодранные колени покрывает водостой; кости вывернуты, некоторые перья плавают в луже, малые перья сожжены до пепла — крылья поломаны, почти выдернуты. Душа украшена морскими созвездиями — дрейфующими планктонами, — вечностью расписанно туловище. За версту казалось его руки пропадают за космами, но присматриваясь вблизи заметно, как они вяло держаться за ошейник; по выступающей крови видно, что эти худые руки намертво вцеплялись в замок, дабы разломать этот ржавый кусок железа, но попытки оказались тщетными, из-за чего кисти ослабли, а костлявые пальцы лишь слабо придерживают обруч, почти не двигаясь. Подобно костру в вакууме, без тепла и воздуха — тянущая астма в грудной клетке. В страхе собственные рёбра сжимались, повышая давление в сердце. В беспростветной мгле, протяжность которой три дня и три ночи. Где, каждый шаг даётся с трудом, яко кандалы звенят на лодыжках; где каждый вдох — угрюмый, а воздух тяжелее любого гнёта. Бескрайнему небу — скатерть из шелка цвета угольного агата — чуждо ожидание конца этого безмолвного хаоса. — Прошу.. смилуйся.. — последняя мольба сорвалась с губ вкупе со стекающей рубеллитовой жидкостью. Тотчас сквозь маренговые тучи на краткий миг прорывается отблеск лунного света, рассыпая серебристое сияние по верхушкам деревьев, создавая длинные, танцующие тени — сродни зажжённой церковной свечи. Её бледное свечение проникает в каждую трещину стен, каждую ямку и лужицу, освещая путь к Ангелу добрых пару минут. Молочный спутник в небе, всеведущий страж, в тишине наблюдает сверху. В рассеянном мерцании, свыше спускается фигура с расплывчатыми телесными очертаниями — Сгоревшая Комета. Оставляя за собой длинный хвост — факел в ночи, она прорезает небесный свод. В окружающей какофонии грязных цветов и контрастной амарантовой крови, Комета парит в воздухе, будучи окружённой ослепительно-пёстрым светом Мандорлы — вестник, посланный с небес. Короткие лохматые волосы цвета оникса, на концах отсверк северного сияния; настолько же тёмные хрусталики — в роговице отзеркаленная чёрная звезда Квинсленда, исконный взгляд принадлежащий мученнику перед ним. Общий зрительный контакт — сетчатка Ангела съёживается сама по себе; долгожданная встреча — нежное прикосновение двух миров, взаимное исцеление от свинцовой боли в груди, утешение в спокойствии друг друга. Шаг навстречу, руки скользят к мокрой земле; он подбирает палый нимб. Его бесшумные движения не совпадали с силуэтом — казалось, лик его был полупрозрачным, переливающимся опаловым блеском; сплетённая в человеческий облик звёздная пыль. Измождённый мученик, со слезящимися глазами, протягивает тонкую кость, покрытую в истерзанной плоти — тонкая, ангельская рука — в поисках свободы. — Зачем.. ты здесь? — слегка слышимый голос был заглушен громовым сполохом — небеса бьют в церковные колокола. Еле видимые губы выжившей звезды раскрылись и закрылись обратно. Брови вздрогнули. Оставляя Ангела без ответа, он садится на колени в затопленную землю и тянет руки к нему. Он с необъятной нежностью отцепил чужие пальцы от обруча, бережно погладил и начал расцеловывать; впоследствии лёгким движением тонкой кисти освободил и шею от ошейника. На его собственном белоснежно светящемся теле, бронзовыми полосами виделись шрамы — точка соединения их общего несуществующего прошлого. — Я.. ради тебя, — кратко сказал он; полумрак адского пламени в этом взгляде был красноречивее любых слов. — Я наконец спустился к тебе. Я останусь здесь, я помогу. Не оставлю. Винное смущение и робкое колебание на секунду, возрождение московского пожара в альвеолах — на всю жизнь. Сизая тревога и искреннее непонимание гнилью застревают между коллагеновыми и эластическими волокнами лёгких; вместе с ними — цинковый блик надеждой закружил в зеницах. — Нет.. нет-нет-нет, — ему кажется, что в ушах гремит церковный глас; собственные зубы стучат в страхе. — Ты не можешь остаться здесь, твоё место там. Возле неё. Голова напротив лишь машет из стороны в сторону, растряхивая насвежо услышанные слова на ненужные слоги: — Не говори так. Я летел сюда и сгорел по пути только чтобы остаться с тобой. Растерянный взгляд падшего бродит по собственному и чужому телам, на руках виднеются выжженные лунным светом горькие слова, у каждого свои. У одного "рождённый у моря", у другого "Дитя ночи"; разобрать буквы у обоих трудно, но они знают кому что принадлежит, они знают всё. Слова излишни. — "Я чувствую себя очень одиноким" — это то, о чём ты думаешь, верно? Опасный циан разгорается не задумываясь — по команде, — на ладонях, разрезая взор. А Комета продолжает. — "Комета. Одинокая и сгоревшая от собственного стыда, ей было неловко находиться среди остальных. Все мерцавшие звезды вокруг ненавидели и презирали её, из собственной беспомощности; они чувствовали себя неполноценными и недостойными рядом с ней, ведь даже соревнуясь между собой за самый яркий свет их родная мать — полная молочная Луна — никогда не обращала на них внимания и целовала своим тусклым блеском лишь одну жалкую огненно-небесную скиталицу, у которой от огня осталась лишь одна крупица звёздной пыли. Но, лишь в ней за толстым слоем тёмной гари, виделись отличные ото всех жемчужные искры — истинная принадлежность Морю, лучшему другу Луны", — так говорят о тебе Созвездия. Я лишь твой хвост. — Как же твой дом? Как же ты без неё? Он глупо хлопал глазами, в ответ смотрел вглубь зазора кливажа — наблюдал за красноречивым расслаиванием чернозёма в тёмных как ночь глазах. Лишь нелепо моргает, и искры между ресницами загораются до алого света. И этого хватает. Хватает, чтобы в глазном хрусталике прошлись немалые трещины, чтобы желудок неприятно скрутило в узел — взгляд разбивался о каждую сгорающую искру Кометы (Комета ли?) напротив. "Хвост" кладет ангельскую, покрытую цианом ладонь, себе на грудь; точнее, в место называемой грудью у людей, у него — там своя вселенная, живущая лишь ради одного небесного тела. — Здесь мой дом. И они так и сидели: образовавшаяся система из двух гравитационно связанных звёзд, нашедшие убежище друг в друге. Звёзды, кому не принадлежат ни ночь, ни день, — они находят покой в соприкосновении двух граней — сосуществуя среди утреннего сияния. Вместе навсегда.