Жизнь после

Кацуки ненавидел это. Честно, сколько бы времени ни прошло, он будет это ненавидеть. Однако оторваться он тоже не мог. Прекратить все это. Остановиться. Ему просто не хватало сил. Это был единственный способ удержать его. Единственный способ остаться рядом. Пусть снова приходилось делать то, чего Кацуки надеялся больше никогда не делать — причинять Деку боль. Снова. И снова. И снова. Бесконечно. Потому что иначе было нельзя. Деку сам попросил об этом. Сейчас он лежал на широкой кровати в одной из комнат просторной квартиры Бакуго. Абсолютно обнаженный, беспомощный, как ребенок. Уязвимый. Никто и никогда, кроме Кацуки, не видел первого героя таким. Самого сильного человека Японии. Героя номер 1, которым Изуку все же смог стать, потому что причуда осталась с ним, а не ушла, как считали многие. Обе голени Изуку были привязаны к его бедрам широкими и прочными ремнями, которые было не так просто порвать. Кацуки попросил бюро разработок изготовить их специально, чтобы у Изуку не было возможности хотя бы что-то сделать своей причудой. На Кацуки тогда косо посмотрели, но ему было откровенно насрать. Между широко разведенных ног, крепясь к лодыжкам, находилась распорка, не позволяющая Изуку свести ноги вместе. Руки тоже были привязаны веревками к распорке рядом с лодыжками, что ограничивало движения до минимума. Изуку не мог двинуть ничем, кроме головы. Он был раскрытым перед Кацуки полностью. Сильное тело, выкованное войной и тренировками, было напряжено до предела. Так прошел уже не первый час, поэтому не было ничего удивительного в том, что каждая мышца в теле Изуку выделялась от натяжения. Он провел в таком состоянии мучительно долго. Кацуки, как парень, хорошо знал боль от того, что ты уже несколько часов к ряду не можешь кончить. А тебе безумно этого хочется. Так хочется, что все тело крутит и ломает. Тебя словно по кусочкам разбирает на части и потом собирает заново какая-то сила. С Изуку то же самое. Аккуратный и прямой член Изуку, касающийся головкой живота, был перевязан у основания жесткой и тонкой веревкой. Эта маленькая деталь и не позволяла ему кончить все это время. Она больно натирала чувствительную кожу, передавливала именно так, как было нужно, чтобы причинять боль. А между ягодиц Деку виднелось основание пробки, которая неравномерно, рвано вибрировала, вынуждая того выгибаться до хруста в спине и приоткрывать рот в болезненных стонах. Видит Бог, Дьявол, да кто угодно, Кацуки не хотел этого! Не хотел снова причинять ему боль. Но иначе было нельзя. Один раз он уже отказал. Тогда, пять долгих лет назад. После войны с Шигараки, когда они думали, что для них все закончится. Но не закончилось. Многие тогда схватили депрессию, обзавелись фобиями, и почти всему их классу пришлось посещать психолога долгое время, потому что такое так просто из памяти не стирается. Они были детьми тогда, когда на их глазах умирали близкие им люди, когда им самим приходилось ставить на кон свою жизнь, когда они впервые кого-то убивали сами. Подобный опыт оставляет следы. С Деку эта война сыграла злую шутку. Потому что он стал зависим от физической боли. Слишком сильно зависим. Он отдал достаточно много тогда. Столько, сколько не должен отдавать человек. Столько, сколько он не способен выдержать. Но Деку выдержал. Всю эту хрень он пронес с высоко поднятой головой. Но посттравматический синдром не обошел стороной и его. Боль стала его вечным спутником. И он не мог жить без нее. В тот год он пришел к Кацуки с одной просьбой. С той, которую он больше не хотел исполнять. Не мог. Деку попросил причинить ему боль. Как можно больше. — Ты свихнулся, придурок? — прорычал тогда Кацуки, непонимающе смотря на Деку. На разбитого и сломленного Деку. Такими не бывают люди в семнадцать лет. — Каччан, для тебя ведь это не сложно, — Изуку усмехнулся. Иронично. Страшно. — Ты всегда так делал, так почему сейчас не можешь? Кацуки дернулся, словно от удара. Да, черт подери, он всегда причинял боль. Многим людям, но больше всего — Изуку. Его руки были созданы для того, чтобы причинять боль. Он сам был рожден только для этого. Но тогда, когда он впервые извинился, Кацуки для себя решил, что больше из-за него Деку не будет страдать. Больше его руки не причинят ему боль. Что ни одно гнилое слово не сорвется с его губ. Больше… он больше не будет мудаком. Он поклялся самому себе. И теперь Деку стоял перед ним, прося нарушить собственную клятву. А Кацуки не мог! Блядь, он не мог! Не мог! Не хотел… — Де… Изуку, — беспомощно выдохнул Кацуки, а внутри его драло, будто когтями сотен диких зверей. Потому что Изуку перед ним выглядел разбитым. На мгновение воцарилось молчание, после чего Изуку широко улыбнулся, но Кацуки не верил. Этой фальшивой улыбке он не верил. Потому что с окончания войны Изуку ни разу не улыбался искренне. Лишь прятал за подобными улыбками свою боль. Прятал все. — Да ладно, Каччан, все хорошо! — заверил он звонко. — Прости за такое глупое предложение. Не знаю, что на меня нашло! Я… я, пожалуй, пойду. И он ушел тогда, даже ни разу не обернувшись. Больше они эту тему не поднимали. Тогда они начали работать вместе, как Чудо-дуэт. Они неплохо сработались, но все чаще Кацуки замечал то, что не должен был замечать. Отпечатки пальцев на хрупкой шее, которые постепенно синели, а потом наливались густым фиолетовым цветом. В душе Кацуки бросал на Изуку мимолетные взгляды и видел следы от ожогов, рубцы и алые росчерки. Иногда Деку начинал хромать, его движения замедлялись. Однажды это в очередной раз чуть не стоило ему жизни, когда он на всей скорости попытался прыгнуть на узкий уступ, но пошатнулся и начал падать вниз. Если бы Кацуки не схватил его, Деку бы превратился в лепешку. Тогда Бакуго наорал на него, но Изуку лишь виновато тупился и улыбался, что выводило из себя. После работы он куда-то спешно направился, и Кацуки решил проследовать за ним. Слежка не входила в число его сильных сторон, но он все же смог незаметно проследить за Деку до приватного клуба. Пришлось отвалить круглую сумму, чтобы попасть внутрь. Но там он увидел то, о чем так давно боялся думать. Это был БДСМ-клуб. Деку нашел тех, кто мог причинить ему боль. Если не Кацуки, то кто угодно сойдет. Тогда это осознание больно резануло по чему-то внутри. Но хуже было потом. Когда он увидел то, чем Деку занимался на самом деле. Увидел, как его связывали жесткими веревками до вывернутых плечевых суставов. Увидел, как его хлестали, словно животное, как по щекам катились прозрачные дорожки слез. Изуку плакал, но молчал, лишь покорно склоняя голову и отрывисто дыша. И хлестали его не просто кожаными плетками. Иногда это было нечто с легкими металлическими наконечниками. Не острыми, но боли от них все равно было немало. Кацуки тогда едва хватило сил не взорвать это чертово место. Он забрал Изуку прямо посреди сессии, и плевать ему было на все. Бросив на стол доминанту пачку денег, Кацуки завернул Изуку в свой пиджак и поднял на руки, унося подальше от этой сраной богадельни. — Ты спятил? — прорычал он, едва сдерживая более емкие фразы. Изуку не нужно было выводить из состояния сабмиссива, потому что для него это не была игра. Для него это был мазохистический способ обретения наказания. Боли. Он не чувствовал ни капли удовлетворения от процесса. — Каччан, зачем ты вмешался? — спросил Деку почти безжизненно. Его кожа расцветала синяками. О том, как и при каких обстоятельствах появлялись мелкие порезы, Кацуки предпочитал не думать. Иначе этот сраный бордель точно взлетит на воздух. — Мне это нужно, пойми. После… после войны меня уже не починить. Я не смогу стать другим. Я пытался, честно. Даже психолога посещал. Но уже не смогу. Слишком поздно. Кацуки посмотрел на него через зеркало заднего вида. Изуку сидел в его машине совсем голышом, скрытый только пиджаком. Он казался таким чертовски хрупким сейчас. Кацуки захотелось его обнять. Закрыть от всего мира. От ужасов, которые пришлось пережить. От кошмаров, что преследовали даже наяву. — Хорошо, но это буду я, понял задрот? — спросил Кацуки голосом, не терпящим отказа. Глаза Изуку удивленно распахнулись. — Но ты же сам отказался, когда я предлагал! Отказался. Кацуки и сейчас не хотел этого, потому что этап боли в своей жизни они уже проходили. Бакуго чертовски не хотел к нему возвращаться. Не хотел вспоминать, как это было. Но видеть Деку таким ему не хотелось еще больше. Видеть его с какими-то другими мужиками, которые касались его, вынуждали плакать и страдать. Возможно, только возможно, он сможет научить Изуку. Постепенно и очень медленно, но он сможет научить того снова чувствовать удовольствие. Отучит его от боли. — Это буду я, Деку! — прорычал Кацуки. — Ни одна из этих мразей к тебе больше не прикоснется. А если попробует, вырву руки! Ты понял меня? Изуку дернулся от его рычащего, угрожающего голоса. Кацуки на самом деле был зол. До сих пор он упорно подавлял в себе желание взорвать что-нибудь к чертовой матери. — Да, — промямлил Деку. — Да, я понял. Собственно, так они оказались здесь и сейчас. В квартире Бакуго, где тот специально установил дополнительную звукоизоляцию, потому что Деку был слишком громким. Посмотрев на часы на своей руке, Кацуки отметил ровно четыре часа. Пора было заканчивать. Он и сам порядком вымотался, хотя только наблюдал. Находиться столько времени в возбужденном состоянии то еще удовольствие. Медленно подойдя к постели, Кацуки опустился на матрац рядом с Деку, положив руку возле его головы. Тот дернулся, почувствовав его присутствие, и повернул голову точно к Кацуки, хотя его глаза были закрыты плотной и широкой черной повязкой. — Каччан, — горячо выдохнул Деку, облизывая покрасневшие губы. Его член призывно качнулся, а на белоснежную кожу натекло немного жемчужной жидкости. Грудная клетка Деку тяжело и прерывисто поднималась и опускалась. Щеки были покрыты румянцем. Бакуго протянул руку и погладил его по густым и мокрым от пота волосам, чуть массируя кожу головы. Деку невольно заурчал от ласки, вынуждая Кацуки гордиться собой. Понадобилось много времени, почти четыре года, но Деку научился воспринимать больше мучительное удовольствие, нежели калечащую боль. Кацуки нашел другой подход. Затянутые оргазмы действовали куда лучше того, что Деку практиковал в этих проклятых клубах. После них Изуку был вымотанным, сытым, как кот, и удовлетворенным. Как и Кацуки. Постепенно, но все еще не до конца, он втянулся во все это и научился принимать как должное. Он не мог поступать иначе. Это было не ради него, а ради Изуку. Остальное не имело значения. — Ты хорошо держался, Изу, — похвалил Кацуки. Он сорвал повязку, и Деку широко распахнул глаза. Его зрачки были почти черными. Мутными. Он едва ли соображал до конца, что сейчас происходит. Мучительные ощущения поглотили его. Всего без остатка. — Каччан, — снова позвал он, и Кацуки готов был взорвать целый мир, убить всех, если это потребуется. Он готов был сделать все, что угодно, если Изуку это когда-нибудь будет нужно. — Каччан, пожалуйста! Кацуки хрипло выдохнул. Эти чертовы мольбы. Как же он был слаб перед ними. Никогда бы не подумал. Но Кацуки действительно был слаб. Ему хотелось обнять Изуку и заняться с ним самым чертовски нежным сексом, который только возможен. Хотелось кутать его в своем тепле и запахе, топить его в нежности. Хотелось брать до хрипа в голосе, до слез в уголках глаз, до сорванных выдохов. Чтобы Изуку цеплялся за него и просил еще. Не больнее и резче, а просто еще. Чтобы толкаться в податливое тело как можно мягче и медленнее, доводя до исступления себя и его. Но до этого еще далеко. Кацуки не теряет надежду, что так и будет. Но не сейчас. Они и так уже далеко продвинулись за эти 4 года. Опершись на обе руки, расставленные по обе стороны от лица Деку, Кацуки навис над ним, рассматривая. Изуку тяжело дышал. Его лицо было раскрасневшимся. Но глаза искрились. И это все, чего Кацуки мог желать. Видеть, как эту зелень заполняет свет, было лучшим, что он мог вообразить. Ему хотелось сказать кое-что, но он не был уверен, что может. Что это нужно сейчас. Потому что он, блять, любил этого задрота. Это чувство было с ним всегда, но, чтобы понять его, понадобились годы. Но он любил. В этом Кацуки убедился. Только вот говорить было рано. Даже после всего, что между ними было, рано. Бакуго не был уверен, что сейчас Деку нужны чувства. Возможно, он слишком устал чувствовать. Чувства привели его к самопожертвованию. И саморазрушению. Но когда-нибудь Бакуго скажет. И Деку примет его. Другого исхода и быть не могло. Кацуки его от себя никогда не отпустит. Сев на пятки возле разведенных ног Деку, Кацуки с нажимом провел руками по его груди, намеренно нагревая кончики пальцев, чтобы добавить ощущений. Изуку выгнулся, подставляясь под ласкающие его ладони, и громко застонал, чувственно приоткрыв мягкий рот. Его всего трясло, а член требовал разрядки. Но это скоро. Очень скоро. Кацуки зацепил ногтями чувствительные соски, слегка царапнув. Сжав их пальцами, он чуть оттянул и покрутил, вырывая порцию сорванных выдохов и жалобное «пожалуйста». Опустившись еще ниже, проигнорировав просящий внимания аккуратный член, Кацуки принялся отвязывать руки Деку от распорки. На запястьях остались грубые следы от веревки. Взяв руки Деку в свои, он принялся покрывать короткими поцелуями каждый след, из-за чего тот дрожал, как осиновый лист. Его ноги мелко подрагивали, а бедра напрягались сильнее. Он ерзал, и пробка сильнее давила на простату. — Потерпи, Изуку, — хрипло попросил Кацуки, едва узнавая свой голос. Тот с готовностью кивнул. Он доверял Бакуго, но это доверие дорогого им стоило. До тех пор, пока они дошли до такого уровня, им пришлось многое перенести. Не раз проверять друг друга на прочность, ночами торчать у кровати друг друга в больнице, думая о том, что кто-то из них может уже не открыть глаза. Вытаскивать друг друга из самого пекла. Учиться доверять друг другу не только спину, но и мысли, которых в голове всегда было блядское множество. Проведя горячими руками обратно, Кацуки коснулся напряженного живота, еще подогревая руки. Деку замычал, потому что его и без того чувствительная кожа ощущала мини взрывы, и это приносило короткую боль, мешающуюся с извращенным удовольствием после, когда руки Кацуки становились нормальными, и он аккуратно вел ими по следам оставшихся точечных ожогов. Бакуго внимательно следил за каждым сорванным выдохом, за каждым движением, потому что ему было важно все. Важно вовремя среагировать, если что-то пойдет не так. Потому что Деку никогда не скажет, если ему будет неприятно или больно. Никогда не попросит остановиться. Даже спустя столько времени, Кацуки так и не смог изменить этого. Поэтому он научился сам. Следил за Деку, изучал его, запоминал, каким бывает его лицо, когда приятно, и каким, когда ему невыносимо больно. Теперь он читал этого придурка, как открытую книгу. — Заведи руки вверх, — попросил Кацуки хрипло, потому что сам уже давно был на пределе. — И не смей ими двигать. Изуку задушено застонал и завел руки над головой, вцепляясь пальцами в простыни. Его изумрудные глаза смотрели на Кацуки, но в них не было какого-то осознанного понимания происходящего. Они были мутными. Удовлетворенно заурчав, Кацуки наклонился к сильным ногам, широко разведенным в стороны, и отстегнул ремни. Провел по мягкой внутренней стороне бедра. Пальцы утопали в коже Деку, и это било по нервам так, что Бакуго едва не скручивало в узел. Не удержавшись, Кацуки нагнулся, касаясь губами правого внутреннего бедра, обдавая чувствительную кожу обжигающим дыханием. Деку дернулся, слегка прогнулся и протяжно застонал. Протяжно и чертовски громко, но Кацуки никогда не запрещал ему этого. Неподдельные эмоции в этом голосе выворачивали его душу. Покусывая гладкую кожу и оставляя на ней росписи алеющих засосов, Кацуки, прикрыв глаза, прислушивался к стонам Деку, его сорванным крикам, когда пальцы Бакуго чуть раскалялись. Взрывной герой иногда придерживал его, надавливая одной рукой на живот, потому что Деку слишком сильно подкидывало от ощущений. Он метался по постели, не в силах свести вместе судорожно подрагивающие ноги. — Пожалуйста! Пожалуйста, я больше не могу! — задыхаясь, попросил Деку. Он действительно был на пределе. Кацуки хорошо это понимал. Отложенный оргазм вытянул все его силы. Слегка усмехнувшись, Бакуго резко перевернул слабо сопротивляющегося Изуку и поставил его в коленно-локтевую. Он хорошо понимал, что такая поза сейчас для Изуку невыносима, потому что его не держали ни ноги, ни руки, но так было нужно. — Продержишься еще немного, Изу? — хрипло спросил Кацуки, проводя широкими ладонями по напряженной спине. — Совсем немного осталось. Изуку повернул голову и слабо кивнул. У него совсем не осталось сил, тело требовало разрядки, чтобы окончательно расслабиться. Кацуки еще раз внимательно посмотрел на него, напряженного, натянутого, как струна, безмерно уставшего. На пробку, все еще давившую на простату. Волосы Деку совсем взмокли и липли к лицу и шее. Он судорожно глотал ртом воздух. Не удержавшись, Кацуки наклонился и ласково поцеловал выпирающую лопатку. — Блять, как же я люблю тебя, — это вырвалось непроизвольно. Кацуки не хотел говорить. Не сейчас. Не при таких обстоятельствах. Это только могло бы все испортить. Он и сам испугался того, что сказал. Надеялся, что Изуку слишком погружен в ощущения, чтобы его услышать. Для надежности, чтобы окончательно выбить из Изуку все мысли и возможность того, что он услышал эти проклятые слова, Кацуки схватился за основание пробки и резко, с пошлым, хлюпающим звуком вытащил ее наружу. Пробка блестела от смазки. Изуку вскрикнул так, как никогда до этого. Он бессильно рухнул на постель, уткнувшись лбом, и хрипло застонал. Его голос уже не справлялся со столькими часами стонов и криков и начинал его подводить. Его тело сотрясало мелкой судорогой. Кацуки чувствовал, что тот уже не справляется. Да и он сам был на пределе. Долго, увы, не выйдет. Придержав Деку за бедра и подтянув чуть выше, Кацуки вошел одним слитным движением, чувствуя потрясающую гладкость мышц. Деку под ним уже не мог стонать. Только хрипел и извивался, пытаясь устоять на дрожащих ногах. Его пальцы судорожно хватали простынь, натягивая ее до хруста ниток. Он сжимался, из-за чего у Кацуки едва ли не звезды перед глазами вспыхивали. Тот сильнее схватил Деку за талию, натягивая на себя. Одной рукой он дотянулся до затейливого бантика, потянул за один из концов веревки. Деку благодарно выдохнул. Кацуки двигался рвано, сильно, вжимаясь бедрами в бедра Деку. Звучные шлепки кожи о кожу заполняли комнату. Сам он рычал от желания получить разрядку, от мягкости сжимающих его мышц, от того, как тело Деку под ним подрагивало, реагируя на каждый грубый толчок. Изуку лишь тихо поскуливал, вжавшись лицом в постель. Чувствуя, что они оба уже близко, Бакуго наклонился к самому уху Изуку, выдыхая короткое: — Кончай, Изу! Тот всхрипнул, протяжно выстанывая имя Кацуки и изливаясь на простыни, не прикоснувшись к себе. Он кончал долго, что, наверняка, тоже причиняло ему тянущую боль. Кацуки, неотрывно глядя на его болезненно сведенные лопатки, толкнулся особенно глубоко и тоже кончил с тихим рыком, до боли сжимая пальцы на бедрах Изуку. Они непроизвольно нагрелись, из-за чего остались очертания ожогов, которые вскоре станут более явными. — Черт! — Бакуго выругался, выходя из Деку и с некоторым извращенным удовольствием наблюдая, как из растянутого отверстия вытекает его сперма. Как знак принадлежности. Это будоражило что-то внутри. Позволяло думать, что он один видит Изуку таким. Он один ломает его раз за разом в своей спальне и собирает по кусочкам обратно. Стоило только отпустить Деку, как тот безвольной куклой упал на постель, не в силах даже пошевелиться. Он все еще подрагивал после сокрушительного оргазма. Его голова была повернута на бок. Мутные глаза смотрели куда-то в стену. Он был опустошен. Целиком и полностью. Опустошен и вымотан. Кацуки доводил его до подобного состояния, чтобы у Деку не было шанса думать о боли. Думать о тех жизнях, которые он не смог спасти. Трепетно поцеловав его влажное плечо, Кацуки расстегнул ремешки распорки и отбросил ту в сторону. Она с грохотом прокатилась по полу, нарушив относительную тишину комнаты. — Изуку, не засыпай, — мягко попросил Кацуки. Ни с кем и никогда он не был и не будет таким. Только с Изуку. Только ему он покажет лучшее, что в нем есть. Только для него он будет продолжать делать это. Пусть ненавидит, но он будет делать это, пока Изуку это нужно. Пока это спасает его от ужасов настоящего мира и кошмаров, что мучают по ночам. Он сделает все. И не важно, возможно это или нет. — Нужно в душ. Изуку отреагировал не сразу. Повернув голову, он посмотрел на Кацуки. Уже более осмысленно, но глаза все равно еще были затянуты пеленой. — Я не… — хрипло начал он, но не договорил. Не хватало сил. Но Кацуки и не нужно было говорить. Он понимал, что Деку не мог даже шевельнуться. Поэтому, погладив того по волосам, Бакуго поднялся и направился прямиком в ванную, чтобы наполнить горячей, ароматной водой. Потом сходил на кухню и взял стакан воды. Когда он вернулся, Деку все еще лежал неподвижно, но не спал. Только пытался отдышаться. Кацуки поднес к его губам стакан, чуть приподняв голову. Деку пил жадно, словно не видел воду уже несколько дней. Его язык тяжело проходился по пересохшим губам. Потом Бакуго поднял его на руки, действуя осторожно, словно держал в руках драгоценность. Изуку ей и был для него. Драгоценностью. Сокровищем. Но на осознание этого потребовалось слишком много времени. Деку беспомощно уронил голову ему на грудь, и Кацуки едва не всхрипнул от боли, сжавшей сердце. Усадив Деку в ванну, Кацуки присел рядом с ней на корточки и взял в руки мягкую мочалку. Изуку чуть кривился от боли, поскольку горячая вода раздражала чувствительную кожу, а следы от веревок и мелкие ожоги нещадно пекли. Но он терпел. Приходилось испытывать и куда более сильную боль. Намылив мочалку, Кацуки принялся осторожно касаться ею тела Деку, отмывая кожу от пота, смазки и спермы. Тот терпел, стиснув зубы, и изредка коротко выдыхал от боли. Он молчал, и это молчание было для Кацуки невыносимым. После истощения Деку всегда закрывался в себе. Уходил глубоко в себя, словно искал там что-то. Ответы на свои вопросы. Кацуки не мешал ему, но эта тишина, нарушаемая только звуком разбивающихся о воду капель, его резала без ножа. Но на этот раз Деку даже повернул к нему голову, положив ее на скрещенные руки, которыми он обнимал колени. — Каччан, — тихо позвал он, и Кацуки едва не задохнулся от того, что увидел в тот момент в его глазах. В самой их глубине. От того, что услышал в этом сорванном голосе. — Я тоже тебя люблю. Значит, все же услышал. Ему нечего было сказать в ответ. Он не знал, что сказать. Внутри раздирало слишком много всего, что он не мог облечь в слова. Даже не знал, есть ли в мире такие слова, которые помогут ему все это выразить. Он хотел всегда видеть свет в этих глазах. Хотел, чтобы Деку не пришлось страдать из-за каждой жизни, которую он не успел спасти. Чтобы он не видел каждый раз в своих снах Шигараки, которому протянул руку, но так и не сумел помочь ему. Кацуки хотел быть с ним рядом всю оставшуюся жизнь, все время, что им отмеряно. Хотел наверстать то время, которое упустил, пока пытался понять природу своих чувств. — Поцелуешь меня, Каччан? — Изуку чуть улыбнулся. Устало и мягко, и за эту улыбку Кацуки готов был пролить кровь всего мира. — Блять, Изуку! — беспомощно выругался он, подаваясь вперед и аккуратно целуя чуть припухшие губы. Это был его ответ на все. Деку пытался вытащить его все время, что они были знакомы. Теперь он будет вытаскивать его. Из любой тьмы, какая бы ни поглотила это солнце. Он вытащит его. Потому что без него не будет Кацуки. Без него Бакуго не за чем жить. И быть героем тоже.