Сердце Леви

      Всё кончено.       Леви никогда не позволял даже самым близким людям видеть его слабость. Он не позволял её признать и самому себе. Что-то подобное всегда казалось огромной привилегией. Как такой человек, как он, может разрешить себе хоть на миг быть слабым. На плечи Леви всегда с оглушительным грохотом падали самые тяжёлые задачи. Казалось, что только стоит подумать о чём-то подобном, и эти плиты раздавят в тот же миг, похоронят под собой. Роскошь.       Но теперь от падения на землю спасает только булыжник, к которому капитан прислоняется спиной, сползая вниз, поцарапав и наверняка порвав одежду там, где ещё сохранилась целая ткань. Все задачи, все приказы выполнены. И Леви вдруг чувствует странную лёгкость — смехотворно казалось, что даже слёзы сейчас позволительны.       Он бросает на свои травмы беглый взгляд, привычно оценивая угрозу жизни — которую, впрочем, не обнаруживает. Осколочные порезы разной степени тяжести тут и там, ожоги на руках до локтя от слишком близкого нахождения к титанам, содранная кожа с пальцев от беспощадного использования УПМ и клинков. Это всё быстро заживёт. А вот к левой ноге вопросов много. Леви, скорее всего из-за адреналина и шока, не чувствовал ничего ниже бедра во время битвы, но сейчас, когда сражение осталось позади, постепенно возвращается разрывающая, пульсирующая боль, медленно поедающая тело Аккермана от кончиков пальцев пострадавшей ноги и вверх по телу. Странное волнение, что стоит этой боли разрастись, приумножиться и дойти до сердца — оно остановится. Не нужно быть медиком, чтобы чётко и ясно осознавать, что ногу не спасти. Леви искренне удивлялся, на чём вообще держится плоть, и как он умудрился передвигаться. Об этом в любом случае стоит беспокоиться позже.       Леви отдаётся другим ощущениям, которыми наполнено всё тело, чтобы хоть немного отстранить свой разум от кровавого месива. Камень такой же горячий, как и всё вокруг. Даже сам Леви, чёрт возьми, не уступает по температуре — пот стекает по коже солёными ручьями, только сильнее размазывая кровь. Неприятное ощущение натянутости усиливается с каждым порывом ветра — тоже горячего. Аккерман, к сожалению, уверен, что ощущение всепоглощающей грязи останется с ним на пару недель или месяцев.       Руки охватывает неприятная, колющая дрожь. Она медленно распространяется по всему телу, пробивая стены, что были так упорно воздвигнуты за все годы жизни... выживания. Леви позволяет себе слабость — впрочем, у него уже не осталось сил хоть как-то сопротивляться, скрывать, пусть и никто не смотрит. Он уже превысил лимит своего тела за этот бесконечный день в несколько раз. Что уж говорить о разуме. Слишком много событий, слишком много решений, слишком много потерь.       Тёмные мыльные пятна, мешающие хоть что-то разглядеть, сменяются туманом. Капитан знает, что не умрёт, но остро чувствует, что сегодня был в шаге от закрывающейся над ним крышки гроба. Был близок как никогда. Эта мысль привычно не доставляет никаких неудобств, хотя, казалось бы, вся его жизнь построена на отсрочке этого момента.       Он знает, что не умрёт, даже когда туман перед глазами вдруг приобретает форму давно почивших товарищей. Гютлер, Оруо, Эрд, Перна… Они смотрят с уважением и какой-то странной уверенностью. Изабель привычно улыбается, так ярко, что глаза слепит; Фарлан же сдержанно кивает, чуть прикрыв веки.       Ханджи как-то долго закрывает глаз — словно хочет подмигнуть, хотя, возможно, так оно и было. Леви точно знает, что учёный вполне мог выкинуть нечто такое, забыв о повязке, скрывающей пустоту на левой стороне лица. Ханджи облегчённо смеётся, наконец-то опуская плечи, а вместе с ними всё напряжение, накопленное за время своего командования.       — Ребята? — звук собственного голоса кажется чужим, слишком слабым и шершавым, почти нереальным. Впрочем, он обращается к призракам, так что не ему рассуждать о реальности. — Вы всё видели? — Леви не ждёт ответа, к тому же всё понятно по выражению их лиц. Они гордятся. — Похоже пришёл конец делу, которому вы посвятили свои сердца, — вместе с последним словом с губ срывается предательский выдох-всхлип.       Призраки отдают ему честь.       Леви не слышит глухого звука удара кулака об одежду, но помнит его слишком хорошо. Капитан медленно, тяжело поднимает правую руку и больно, но не так сильно, как хотелось бы, бьёт себя в грудь, прямо над сердцем, которое разрывается где-то под клеткой рёбер.       Туман медленно начинает испаряться, унося с собой души его товарищей, его друзей. Всех, кроме Эрвина.       Они остаются вдвоём, не смея разорвать зрительный контакт, словно пытаясь выжечь образы друг друга на сетчатке глаза. Слова кажутся излишними, но при этом рвутся в груди — Леви не может ничего сказать. Капитан всегда слишком многое оставлял при себе, глушил чувства. Они оба знают, к чему это привело — или, вернее сказать, не привело.       — Я выполнил все твои приказы, Эрвин, — голос тихий, почти срывающийся в шёпот, чтобы даже воздух не мог подслушать это нелепое откровение. — Я отдал тебе своё сердце. Не только как солдат.       Леви ловит каждую перемену в чертах своего командира. Тот бесшумно вздыхает, его веки немного отпускаются, а слишком выразительные брови сводятся к переносице. Словно тот... сожалеет?       — Прощай.       Леви остаётся один. Кулак медленно скользит от сердца куда-то вниз.       Слёзы падают на грязную одежду.

✧

      Эрвин не часто выходит из своего кабинета, оставляя горы документов, писем, отчётов хоть на какое-то время, если, конечно, не отправляется на экспедицию или собрание. Но до следующей вылазки ещё несколько недель, каких-либо встреч не намечается, и Леви практически пытается найти подвох, когда вдруг замечает командира недалеко от тренировочной площадки, на которой солдаты готовят свои УМП для оттачивания навыков полёта. Казалось бы, нет ничего необычного в том, что глава разведывательного корпуса хочет посмотреть на умения своих подчинённых — но это Смит.       Эрвин выглядит привычно задумчивым. Он расположился на деревянной скамье, опираясь на вытянутые за спину руки, отчего его расправленные плечи кажутся ещё шире; грудная клетка степенно поднимается и опускается вслед за дыханием, расфокусированный взгляд направлен вдаль, словно тот смотрит на что-то абстрактное, нежели в определённую точку — довольно подходящая черта такому человеку, как он. Всегда в своих амбициях, преследуя собственные цели. Леви, находясь довольно далеко, не может увидеть мелкие детали его лица, но этого и не нужно, капитан помнит их всех, каждую чёрточку. Серебристо-голубые глаза, похожие на бескрайнее небо, такое же непостижимое и далёкое, но которое заключили в две неправильно маленькие плоскости, и морщинки вокруг них только подчёркивают несправедливую ограниченность; тонкая полоска вежливой, несколько хитрой улыбки, за которой скрывается куда больше, чем позволено увидеть; резкие скулы, придающие лицу строгости и стойкости, словно высечены из камня скульптором, настолько они смотрятся гармонично; мягкие светлые волосы, с излишней безупречностью уложенные в правую сторону; и брови — чёртовы брови — по которым слишком легко можно понять эмоции командира. Как только люди этого не видят? Эрвин всегда опускает их, когда задумчив, сводит к переносице, когда недоволен чем-то, поднимает при удивлении, а при смехе эти самые брови вообще вытворяют немыслимые вещи на его лице.       Леви одёргивает себя, когда замечает, что взгляд Эрвина направлен — и видимо уже продолжительное время — не куда-то в пространство, а на капитана. Он так и сквозит заинтересованностью, с чего это вдруг его разглядывает солдат, даже пусть это Леви; именно из-за того, что это — Леви.       Аккерман и сам задаётся подобным вопросом.       Капитан недовольно щурит глаза и делает шаг к командиру, при том не желая первым прерывать зрительный контакт — впрочем, это успешно делает сам Эрвин и отчего-то Леви не слишком доволен такой маленькой победе.       — Что-то не так? — спрашивает Смит, стоило подчинённому подойти достаточно близко.       — Нет, сэр, — он вкладывает в последнее слово некоторую порцию яда, но они оба знают, что дело в привычке и неприязни к самому слову, а не человеку. — Хотя и непривычно видеть тебя на солнечном свете, не промывающим мозги очередной кучке солдат.       Смит тихо, но искренне смеётся, и почему-то этот звук оседает где-то в груди — так глубоко, куда Леви никогда не решался заглянуть.       — Если бы у меня была возможность одними словами заставить людей думать, как я, — разведкорпус не являлся бы самым малочисленным подразделением, — его голос глубокий, даже слегла бархатистый, не слишком подходит такому человеку. Леви не решился бы описать Эрвина, как личность, так что многообещающее «такому» вполне достаточно. — И ты лучший пример того, как люди отдают свои сердца разведке, свободе и желанию выйти за пределы стен не только из-за слов какого-то человека, пусть и этот человек — командующий.       Капитан только фыркнул на эти философские рассуждения, даже не пытаясь подавить желание поспорить.       — Я, пожалуй, как раз таки твой худший пример, — он с удовольствием замечает смятение и заинтересованность в лице собеседника. — Я отдал своё сердце ни свободе, ни выходу за стены, и уж точно ни армии. Я отдал своё сердце тебе.       Слова повисают в воздухе. Леви начинает чувствовать их неправильность только тогда, когда Эрвин молчит в ответ, разглядывая его с тем странным нечитаемым выражением лица, которое может появиться только в диалоге с одним конкретным человеком — Аккерман не знает, радоваться ему или начинать беспокоиться, с учётом, что этим человеком является он сам.       Но что такого неправильного в этих словах? Леви отдал своё сердце Эрвину, как солдат, как сильнейший человечества, пусть ему и не нравится это пафосное прозвище, как капитан, который выполнит любой приказ, как…       Неожиданное желание объясниться прерывается словами Смита, который наконец-то решил прекратить молчание.       — Да… Ты прав, — он снова отводит взгляд куда-то вдаль, опустив брови в задумчивости.       — Приказы будут? — как-то более остро, чем планировалось, переводит Леви тему.       — А… Нет-нет, да и ведь ты сам ко мне подошёл, — и это, чёрт возьми, правда. И капитану было нечего на это ответить.       Впрочем, Аккерман, всего несколько минут назад стоящий в отдалении, даже и не подумал оставаться на месте под взглядом Эрвина. Он всегда готов идти к нему, за ним, и для этого не нужны приказы. Они оба это знали.       — Как скажете, командир, — только и бросает он в ответ, резко разворачиваясь и направляясь в сторону главного входа штаба разведки, даже не желая вспоминать, зачем находился на улице.       И Аккерман чувствует всем своим нутром взгляд Эрвина. Желание ускориться ведёт активную борьбу с желанием обернуться и попытаться понять, о чём думает этот Смит — но ни то, ни другое возможным не представляется по многим причинам.       Даже когда Леви скрывается в здании, в душе всё равно неприятно скребётся ощущение, что Эрвин смог залезть в душу своему подчинённому намного глубже, чем кто-либо мог себе представить даже в самых смелых мечтах, и теперь вытаскивает от туда всё необходимое для того, чтобы знать о Леви больше, чем сам капитан знает о себе. Смит читал его, как открытую книгу, когда Аккерман её даже не мог коснуться обложки, чтобы заглянуть внутрь.       Какой же бред.

✧

      Леви очень редко получал травмы — а даже если это и случалось, обычно никто и не догадывался, пока не увидит лично. Наверное, надо отдать должное отвращению, граничащему с ненавистью к любым проявлениям жалости, а это обязательно последует, стоит кому-либо дать понять об увечье, а также не очень здоровой, как говорит Ханджи, чистоплотности — кровь никогда не задерживалась на одежде Леви даже на поле битвы.       Вот и сейчас, после очередной вылазки за стены, всё казалось привычным, даже странная асимметрия между правым и левым плечом не волновала редко проходивших мимо солдат. К тому же все слишком погружены в собственную скорбь по павшим товарищам, чтобы обратить внимание на столь незначительный факт, что Леви практически не дышит.       Только скрывшись в своей комнате, Леви позволил себе наконец-то тяжело и рвано набрать в лёгкие побольше воздуха, не менее нервно выдохнув. Он проходит, со вздохом боли садится в кресло, прислоняясь спиной к холодной спинке. Мысль о возможности умыться занимала всё его существо. Стереть с себя всю пыль, грязь, липкий пот, чтобы бледная кожа была красной от силы нажатия мочалки. Хоть на несколько минут расслабиться, забыть о тупой боли. Последний пункт наверняка мог бы исполниться куда быстрее, обратись Леви за медицинской помощью — ему, ценному, если не ценнейшему, солдату и капитану не откажут, скорее даже поставят в один ряд по важности со смертельно раненными. Это и было одной из главных причин, почему Аккерман закрылся в своей комнате, пытаясь самостоятельно вспомнить все немногочисленные уроки от Кенни, как подлатать себя. А они, надо сказать, обычно заканчивались на ножевых ранениях, максимум переломах.       Количество вспоротых титановых шей и невообразимое мастерство не может защитить от травм. Его отряд окружили с десяток титанов, включая в себя несколько аномальных, прямо-таки джекпот сорвали, но это не было проблемой, вот только пришлось спасать задницы солдат, которые не смогли вовремя заметить опасность, поэтому теперь истекали кровью. Ну хоть об убитых можно позаботиться позже. Но, когда практически со всеми гигантами было покончено, Леви слишком поздно заметил, что последний тянет лапы к разведчику, который летел оказывать помощь тяжело раненым. Он единственный из отряда имел достаточные медицинские знания, чтобы не дать солдатам умереть, но это ведь не даёт ему возможность забыть об опасности, которая находилась прямо у него за спиной. Промедлив капитан лишнее мгновение, и на поле боя был бы ещё один труп, — но это непозволительная роскошь, поэтому, понимая, что не успеет облететь титана, Леви ринулся к солдату, пихнув его в сторону. Вот только титанова рука всё равно подцепила Аккермана, отчего он с силой ударился о дерево плечом, сразу после уже взмывая в воздух на УМП и разрывая плоть клинками.       С тех пор правое плечо неестественно свисало ниже, образуя впадину. Даже само это зрелище, плохо скрытое одеждой, вполне говорило само за себя. Леви осторожно осмотрел травму, удостоверившись, что перелома нет, а после неохотно снова встал на ноги и, в некой нерешительности дальнейших действий потоптавшись на месте, отошёл к окну. Стиснув зубы, он насильно поднял правую руку левой и сжал ледяными и синеватыми от недостатка кровообращения пальцами раму.       Выдох. Расслабить мышцы, осторожно, медленно, но настойчиво сделать шаг в сторону…       По комнате пронёсся нетерпеливый стук, заставив Леви дёрнуться — впрочем, вероятнее, то было реакцией на пронзающую боль, когда сустав нашёл своё законное место в теле капитана. И это оказалось больнее, чем вывихнуть плечо.       Быстро приведя себя в порядок одной рукой, он раздражённо крикнул «Входите!» на гостя, которому явно предстоит столкнуться с самими отвратительными сторонами характера Аккермана.       Двери распахнулись в тот же миг, открывая взору капитана его головную боль. Но стоит отдать должное, четырёхглазый нарушитель спокойствия неожиданно утихомирил всю пылающую злобу Леви, оставив после себя только молчаливое желание кого-то ударить — не Ханджи.       — Тебя Эрвин вызывает.       Леви смотрит куда-то в непроглядную мглу ночи, впрочем, отражение Ханджи мелькает на окне. Лицо учёного вдруг становится подозрительно обеспокоенным.       — Всё в порядке? Выглядишь даже бледнее обычного, — и почему что-то подобное всегда замечает именно этот человек. Это странно правильно, но не значит, что приятно.       — Я в порядке. Сейчас приду, — слишком резкий голос режет слух, но Леви не собирается чувствовать угрызения чего-либо из-за этого. Ханджи пора привыкнуть, особенно, когда звучит подобный вопрос; особенно, когда капитан не в порядке. Но, слава Сине, учёный понимает, что лучше Аккермана не трогать, по крайней мере до того, как он станет чистым, поэтому быстро ретируется, бросив напоследок что-то наподобие «Если что, я у себя». И Леви признаётся себе, что благодарен.       Ещё раз глянув на своё мутное отражение в окне, он выходит из комнаты, задержавшись дольше обычного, чтобы закрыть за собой дверь получше, перепроверив несколько раз, а после направляется к командиру, намеренно не слишком торопясь — встречаться с Эрвином в таком состоянии не очень хотелось, даже пусть тот и ничего не заметит. А если и заметит — не придаст значения. Эта мысль отдалась тупой болью в груди… вероятно, просто отголоски вправленного только что плеча.       Леви входит в кабинет командира, прикрыв за собой дверь, и сложив руки за спину.       — Вызывали?       — Да, — тот даже не отрывает взгляда от стопки бумаг, что-то быстро, но аккуратно заполняя. — Завтра я жду от тебя отчёты о проведённой миссии, — голос Смита звучит монотонно и тускло — признак усталости, в которой командир не признается, пожалуй, даже самому себе, — и проверь лично своих подчинённых на предмет несанкционированного использования УПМ, — он раздумывает над следующими словами, явно сомневаясь, стоит ли тратить время на объяснение приказа. — У меня уже несколько миссий подряд не сходятся затраты на бумаге и по факту.       Отчего-то такой, казалось бы, стандартный приказ, раздражает, вспыхнув болью где-то в плече. Желание кого-нибудь ударить растёт с каждым мгновением, проведённым вне горячей воды.       — Будет сделано, сэр, — Аккерман знает, что вложил в эту фразу слишком много, на грани дозволенного, яда.       И реакция была ожидаемой. Эрвин нахмурился, сведя брови к переносице, и поднял глаза, отложив перо в чернильницу. Их взгляды пересекаются, утопая друг в друге. Оба устали, оба с горечью осознают все потери за сегодняшний день. Леви понимал, что не имеет права злиться на командира, но всё его существо воет где-то внутри от чувства странной… обиды?       Это не имеет ни смысла, ни значения — и капитан это понимает. Он сам ринулся спасать солдата, сам не смог уклониться от удара, сам отказался от медицинской помощи, сам не позволял никому проявить даже каплю заботы и беспокойства к себе. И Леви с раздражением понимает, что дело не в этом. Он просто слишком хорошо осознаёт, что даже если бы Эрвин узнал о травме капитана — ему было бы всё равно. Но ведь это правильно, так и должно быть. Эрвину нет дела до Леви.       — Что-то не так, капитан? — его голос даже наполнен безразличием, словно в подтверждение неожиданным мыслям.       Что за бред в его голове? Почему ему вообще есть дело? Но это душит. И Леви, повинуясь этому порыву, здоровой рукой поправляет галстук, словно вдохнуть побольше воздуха мешает неизменный предмет гардероба.       Вдруг во взгляде Эрвина что-то меняется.       — Что у тебя с рукой? — этот вопрос заставляет Леви напрячься и застыть, до боли сжав правую руку в кулак за спиной.       — Всё в порядке, — слишком он часто произносит эту фразу за столь непродолжительное время.       — Покажи руку, — тоном, не терпящим возражений, говорит Смит, щуря глаза. И будто капитан может не понять, о чём тот, добавляет. — Правую.       Леви сжимает челюсть, застыв каменным изваянием. Но ему нечего сказать, хотя затаённые эмоции, медленно обретая форму слов, уже клокочут где-то в груди, подбираясь к шее.       — Это приказ.       Он не может сопротивляться — и оба это знают. Так что Леви поднимает правую руку, которая пусть уже и не настолько синяя, как раньше, но всё равно с явно различимым нездоровым оттенком, который слишком хорошо заметен на бледной коже.       Эрвин вдруг встаёт со своего места, в несколько широких шагов оказываясь подле Аккермана.       — Что случилось, Леви? — его голос, вдруг лишённый всего раздражения, наполняется чем-то… другим, мягким, но серьёзным.       — Вывих, — капитан хотел бы рявкнуть, но эта неожиданная перемена в собеседнике вмиг сметает весь запал, — уже вправил, ничего серьёзного.       — Почему не доложил? — пожалуй, они оба знают причину.       — Не посчитал необходимым, — ответ следует после затянувшегося молчания.       Они долго смотрят друг другу в глаза, не ища что-то определённое. В подобной травме действительно не было ничего серьёзного, это не угрожало жизни, не мешало Леви своей обязанности, как капитана, выполнять приказы — это главное.       — Леви, ты должен… — Эрвин касается пальцами холодной кожи капитана, но тот вдруг бьёт его по ладони, сделав шаг назад назад.       — Хватит, Эрвин, — голос падает на несколько тонов, слова, засевшие где-то в горле, вырываются наружу вместе со злостью, раздражением и обидой, в которой Леви себе не признается, — мы оба знаем, что ничего серьезного в вывихе нет, и я хоть сейчас могу перерезать для тебя десяток титанов, выполнить любой приказ — это ведь то, зачем я тебе нужен. Хватит делать вид, что тебе есть дело. Ты ведь не бежишь к каждому раненному солдату, так не притворяйся, что я являюсь хоть чем-то большим обычного рядового.       В комнате повисает тяжёлая тишина, практически ощутимо пронизанная напряжением. Леви смотрит Эрвину в глаза в поисках злости, недовольства, чего угодно. Но находит… беспокойство. Ни жалость, ни сожаление, а простое, мягкое беспокойство.       — Ты не просто солдат, Леви, — эти слова, сказанные как само собой разумеющееся, вдруг лишают капитана всего воздуха в лёгких. — И я не притворяюсь. Ты действительно для меня намного больше обычного рядового. Ты… — он замолкает, осторожно, ненастойчиво делая шаг вперёд, протягивая руку и снова касаясь пальцами ледяной кожи. И вдруг это тёплое прикосновение не встречается в сознании Аккермана, как нечто отвратительное, отталкивающее, а наоборот... хочется наслаждаться им. — Ты всё-таки мой капитан.       Они снова замолкают. Леви, поборов странное нежелание отстраняться, убирает руку, но уже не пряча её за спину.       — Я понял, — глухо говорит он, опустив взгляд, почему-то больше не имея возможности видеть серебристо-голубое небо в глазах напротив, словно само существование таких прекрасных глаз уже может уничтожить всё существо Леви, превратить в мелкую крошку. — Я могу идти?       — Да, — Эрвин тяжело выдыхает, явно находясь где-то глубоко в своих мыслях, возвращаясь за рабочий стол. — Не скрывай подобное в следующий раз. Мне необходимо знать о твоём состоянии. Всё же я твой командир.       Леви плохо помнит, как попрощался и вышел из кабинета, по коридорам добрёл до своей комнаты и закрыл дверь. Он начал что-то осознавать, когда горячая вода коснулась лица, наконец-то смывая всю грязь и пот, а вместе с ними и напряжение, смутные мысли, оставляя после себя только глубокое понимание произошедшего.       Сердце непривычно, болезненно быстро стучит где-то в груди, посылая достаточно однозначные сигналы. Леви не был знаком с чем-то подобным, но, как оказалось, всё более чем понятно на инстинктивном уровне.       — Блять, — с шипением огрызнулся Леви, но не на что-то конкретное, а скорее на всю ситуацию, на её смехотворность и нереальность, несильно ударив кулаком по стене.       Слово, которым описывают подобные чувства, даже в мыслях произносить было страшно, противно, будто, если обозвать вещи своими именами — они сразу же приобретут материальность. Вот только уже было поздно.       Леви это знал. Пожалуй, он знал это даже тогда, когда отдавал своё сердце — как оказалось, намного более буквально, чем он мог предположить.

✧

      Леви и Эрвин больше никогда не возвращались к тому разговору. Наверное, было бы более правильным, начни они избегать друг друга, — но нет, всё оставалось на своих местах. Аккерман хотел бы допустить мысль, что ему просто приснился тот вечер, но ладонь слишком хорошо помнила прикосновение горячих мозолистых пальцев, услужливо воспроизводя ощущение, стоило только вспомнить тот диалог.       Впрочем, капитан не любил отдаваться воспоминаниям, но сейчас, снова получив травму, на этот раз на тренировке, медленно ковыляя мимо кабинета Эрвина, правая ладонь невольно наполнилась игольчатыми вспышками.       Прошло достаточно времени, чтобы Леви успел осознать свои чувства к командиру, начать их отрицать, позлиться на себя из-за того, что они не уходят, потом на Эрвина не за что-то конкретное, а после… принять. Вероятно, он ничего не сможет сделать, кроме как ждать. Чего? Леви и сам не знал.       Но в поток мыслей ворвался разъярённый голос Ханджи, глухо доносившейся через щель двери кабинета Смита.       Леви не придал этому значения, медленно переступая с ноги на ногу, но вдруг замер, осознав сказанные слова, и невольно прислушался.       — Сейчас всё серьёзнее, чем раньше, — в тоне учёного не часто было слышно такое недовольство и обеспокоенность. — Ему нужен отдых и восстановление.       Леви, конечно, не видел лица Эрвина, но был практически уверен, что тот потёр переносицу указательным и большим пальцем, раздражённо дёрнув уголком губ.       — У него есть свободный день, чтобы привести себя в порядок, — голос сквозил желанием закончить этот разговор, но Ханджи не было дела.       — Этого недостаточно, Эрвин, мы оба это знаем. Ты слишком на него давишь, — эта фраза, высказанная так колко и метко, неожиданно отозвалась неприятным ноющим чувством в груди.       — Он сможет это выдержать, — и командир более чем был уверен в своих словах. И это было правдой, Леви выдержит. Вот только весь этот невольно подслушанный диалог казался неправильным. Словно Аккерман упускает что-то важное в их интонациях.       — Эрвин, ты используешь его, — и отчаяние в голосе Ханджи только усиливало это странное чувство.       — Да, и я буду его использовать. Я его командир.       Это было холодной истиной, которая не должна вызывать ничего, кроме молчаливого согласия, почему-то в этой обстановке заставляла сердце сжаться. Они словно говорили о чём-то куда более личном, нежели просто об иерархии и травме Леви.       — Ты понимаешь о чём я.       — Нет, не понимаю. Он — солдат. Ты предлагаешь мне перестать отдавать ему приказы? — Эрвин тоже начинал выходить из себя, хотя подобное тяжело различимо, только тон его голоса наполнен резкими нотками.       — Я предлагаю перестать так давить на него.       — Он ни разу не жаловался на давление.       — А ты хоть раз задумывался, почему так? — Ханджи практически срывается на крик, который звонко оседает, пронизывая стены, словно заставляя их вибрировать от напряжения.       В комнате повисла тишина. Слишком неправильная, слишком красноречивая. Оба в комнате и их невольный слушатель уже знали ответ. Но только в этой тишине пришло осознание, что чувства Леви известны далеко не только ему. И, видимо, продолжительное время. Это могло бы смутить любого другого человека, но не Аккермана, и не в такой ситуации. Казалось, что его душа начала покрываться трещинами — как бы, чёрт возьми, поэтично это не звучало. Но это так.       — Ты знаешь… — Ханджи вдруг перешла на странный, обречённый шёпот, так что Леви невольно придвинулся ближе к двери, бесшумно облокотившись спиной о стену, которая разделяла его и говоривших. — Это неправильно, Эрвин.       — Он наш лучший солдат и безупречно выполняет приказы, — Эрвин тоже в миг вернул себе самообладание, звуча холодно и монотонно.       — Ты хоть немного его уважаешь? Его чувства, его действия?       — Безгранично, Ханджи, — наверное, эти слова, полные уверенности и искренности, могли бы заставить сердце Леви биться чаще, вот только…       — Но ты не любишь его.       — Не люблю.       Мир не рушится, время не останавливается. Только лёгкие отказываются вдыхать воздух, а сердце сжимается в груди до небольшой горошины, концентрируя всю боль в одном месте. Словно Леви не знал. Словно Леви не был готов. Он ведь никогда не питал надежд хоть на что-то. Он прекрасно всё осознавал.       — И позволишь ему умереть за тебя, потому что он тебя любит.       — Ты делаешь из меня монстра.       Ноги стали неприятно ватными. Хотелось убежать. Но Леви не мог сделать ни шага, впитывая разочарование, боль, пронизанный ими насквозь.       — Что-то ещё?       — Не отправляй его завтра в экспедицию, — липкая мольба практически физически ощущается кожей в голосе Ханджи.       — Он единственный, кто способен на это, — и все прекрасно это осознавали.       — Однажды он погибнет.       — Скорее всего, — холодная констатация факта, не более, без любого намёка на сожаление. Леви оно и не нужно было.       — И ты готов, что он погибнет из-за тебя? Что и этот труп будет на твоих руках?       — Всё остальное в любом случае на мне, — Эрвин рявкнул тоном, который не терпит возражений, окончательно завершая этот бессмысленный диалог. — Оставь меня.       Леви запоздало понимает, что все его инстинкты кричат об опасности. Надо уходить. Он тяжело, будто прирос, отдирает себя от стены, не находя силы и опоры в ногах. Но, не успев сделать и нескольких шагов, практически врезается в Ханджи, стоило учёному выскочить за дверь. И замереть, увидев невольного слушателя.       — Извини, я… — голос предательски хриплый, практически тонет в груди, и фраза остаётся незавершённой.       Леви встречается взглядом с Эрвином.       — Вам помочь, капитан?       — Нет, я уже уходил.