Потолок и окно

Большую часть ночи Ли Харкер проводит смотря в потолок, на спутанные тени дрожащих на ветру веток. Это ничуть не успокаивает, даже напротив — тени больше походят на нависающие над ней тонкие руки, которые вот-вот обовьют и утащат куда-то туда, в темноту. Ли боится темноты, но вглядывается в неё каждую ночь. Изучая и содрогаясь. Она думает, наверное это её судьба. Никаких цветных снов, только вымученный сон под рассвет. Никаких маминых рассказов на ночь, только бесконечная удушающая тишина, прерываемая стуком в окно. Она убеждает себя, что это ветер, но каждую ночь ей хочется проверить. И иногда она проверяет. Медленно садится в кровати, сползает на край. Встав, с пару секунд переминается с ноги на ногу. Смотрит сначала издалека — замутненный взгляд смягчается от тающего на полу лунного света. Подбирается ближе, обхватив себя руками, чтобы согреться. Пусто. Как и у нее в голове, оглушающе пусто. Когда ей не удается пропустить рабочую алкогольную посиделку, к ней непременно подойдёт какой-нибудь коллега и попытается завязать разговор, вкладывая ей в руки полный стакан, который она незаметно отставит. Он сделает замечание о погоде, с которым она согласится. Возможно скажет, что давно хотел поболтать, но шанса не выдавалось, от работы ведь не отвлечься. Ли промолчит. Он тоже. Потом спросит, что она делает на праздниках. Она ответит, что поедет к матери, в дом ее детства. Он рассмеётся и удивится что она всё ещё близка со своей семьёй. Ли Харкер сядет в машину с зажжённой сигаретой между пальцев и будет ехать, думая, так ли она близка со своей мамой, которой, кажется, вполне достаточно коробок с её детскими вещами. Ли всё чаще слышит мерные и предсказуемые гудки вместо ответа на домашний телефон, которые, впрочем, не такие предсказуемые, как настойчивое «ты всё ещё молишься?», прозвучавшее если бы по ту сторону сняли трубку. Она всегда звучит так устало. Может быть, маме просто надоело слышать её лживый ответ. По правде говоря, она не знает для чего продолжает врать. Это «да» никогда не становилось у нее поперек горла, оно так легко слетало с губ, будто она говорила так уже раз сто, но она даже не помнит, какой из этих разов был первым. И как же болит голова, едва она пытается вспомнить. «Ну прекращай ныть, — мамин голос прорывается сквозь свист кипящего чайника, — или хочешь пойти в школу так?» Зубцы деревянного гребня снова вцепляются в её сухие спутанные волосы, и мама тянет, тянет и тянет его на себя, заставляя Ли стискивать зубы и щипать себя за мягкую кожу на бедре. Хочется брыкаться и кричать, но в последнее время мама сходит с ума даже от тихого хныканья. От молчания боли меньше не становится, но это честная сделка. Может, маме ещё больнее. От воображаемого голоса матери всё тело Ли передёргивает, но не так сильно, чтобы с неё спала дрёма. По правде говоря, большую часть ночи она надеется, что те руки с потолка заберут её. Что в темноте кто-то окажется. Что в окно стучит не ветер. Но уже слишком поздно: первые лучи солнца прорезаются сквозь деревья, чтобы прорваться в комнату Ли. Остаётся надеяться, что ворочаясь от света ей всё же приснится сон, пусть и короткий, пусть и прерываемый будильником. Может, за трезвоном она сможет услышать дразнящий голос: «А вот и ты. Я вижу, ты здесь, здесь, здесь…»