Военная хитрость (18+)

Хёнджин скрипнул зубами и зажмурился. Нет. Ну, почему??? Почему это именно с ним приключилось-то? Он ведь честно, год в год, выслужил долг, берёг свою принцессу, кормил её овощами и ягодами, чтобы выглядела здоровенькой, мяса не жалел, чтобы была крепенькой, воды приносил ей по утрам, чтобы умывалась и была хорошенькой. Она, конечно, не ценила никогда этого, считала, что всё так и должно было быть. Ну, можно понять: ей с детства внушали, что драконы — зло, что надо дождаться принца — и тогда будет настоящее счастье, что она — драгоценность, а он — мрачный и злобный хранитель этой драгоценности… Кто, скажите на милость, вырастет из человека, который вот на этой лабуде воспитан? Вот и выросло… что выросло. Но выросло, благодаря Хёнджину, здоровенькой и ладной, и мордашка была ничего. Не в Хёнджиновом вкусе, но ему вообще… Ладно. Сейчас не об этом. Он смотрел на безобразную царапину, зигзагом тянущуюся через всю лапу, и мог лишь в тоске сжимать зубы. Царапина сочилась чёрной драконьей кровью и заканчивалась небольшой, но глубокой рваной раной — будь проклят Чёрный бурелом и олень, нырнувший туда! С ужасом Хёнджин всё отчётливее осознавал, что залечить это и за пять вечеров не сможет! А принц уже рядом, это точно! Прилетел к нему ворон-вестун, он на этих радостях и понёсся за олениной — решил этой дурочке на прощание вкусный ужин устроить! Вот ведь — не делай, как говорится, добра… Хёнджин закрыл глаза и задышал торопливо, пережидая приступ паники. С этой раной, которая отдавала болью в спину и левое крыло, он с принцем не справится. У того, как было написано в весточке, навыки отличные, «вполне достойные тебя, сын мой!» «Спасибо, папа, — в тоске подумал Хёнджин, — сдохнуть от руки Мастера мне, конечно, будет ой как отраднее… Дьявол… И что делать-то?» Мысль пришла сама собой. Он сначала даже головой тряхнул брезгливо, желая отогнать проклятую, но не смог. Снова и снова она возвращалась к нему, пока он вылизывал рану, пока задумчиво жевал корни затравки-травы, чтобы густо сплюнуть на рваную кожу и хоть немного утихомирить боль. Мысль эта жужжала нетерпеливой назойливой мухой в его мозгу, пока он, охая и щуря свои огромные золотые глаза, устраивался на ночлег в глубоком сухом рве, на ветках, заботливо сложенных так, чтобы в мирные дни служить Хёнджину постелью, а как придёт нужда — стать топливом для огненного препятствия перед тем самым, дьявол его разбери, принцем. О, Хёнджин был тем ещё затейником, он много интересного придумал в тоскливом ожидании драгоценного гостя, который освободит его от шестилетнего заточения вместе с капризной тупицей, которая… О, нет… У принцессы прямо чуйка была на то, когда начинать свой «концерт». Как только Хёнджин закрывал глаза, чтобы уснуть, — она начинала выть. Ну, то есть петь. То есть верещать, как выпь, видимо, в надежде, что принц её услышит и приедет быстрее. Обычно Хёнджин терпеливо закрывал уши лапами, плотно зажмуривался и представлял себя в своём замке — богатым, свободным и счастливым драконом, уважаемым всем драконьим сообществом за честно исполненный перед Родом и Домом долг и с наслаждением пользующимся всеми благами своего положения. А рядом будет какой-нибудь красав… Неважно. Хёнджин распахнул глаза и в тоске выдохнул тонкую витую струю пламени, которая зажгла пару ветвей рядом, но он в досаде придавил их прямо лапой — и они потухли. Никакого счастья. И богатства. И никого рядом. Потому что завтра — послезавтра припрётся какой-то тупой молодчик и наваляет ему по самое не хочу. И никакого благородного мира, никакой «ничьей» — нет. Принцы жестоки и не знают пощады, если чуют слабость — это ведь всем известно, любую вон сказку возьми. Так что в лучшем случае светит Хёнджину позорнейшее полусмертное состояние, а в худшем, если этот фигляр разыграется и вздумает что-то доказать своей будущей невесте, — гибель. Практически с нихрена, так как на самом деле воином Хёнджин был отличным. И да, если бы принц был хотя бы средней руки, он бы с ним справился, но… если Мастер… Принцесса решила добить его ещё до прихода своего суженого, поэтому сегодня разошлась не на шутку. Рулады, которые она выводила, достойны были стать устрашающими песнями диких кочевых народов Гранги и гнать обезумевшего от ужаса врага через пустыни к неминуемой смерти. И Хёнджин не выдержал. Та самая мысль… Он бережно достал её и осмотрел со всех сторон. Что же… Кто-то скажет — бесчестный, ужасный ход. Кто-то — небольшая военная хитрость. Убивать, в конце концов, необязательно. Только притравить. Благо, яду у Хёнджина было в избытке: он был одним из самых редких видов дракона — алый гребенчатый — и самым опасным его оружием был яд, которым он мог брызгать с кончика своего острого хвоста. Ну, а умение пользоваться им во всех видах было дано ему от природы. Ёмкость, чтобы нацедить яду, он нашёл быстро: благо, в его хозяйстве всё было приспособлено и для него как человека, и для него как дракона. Пришлось подумать о чём-то жестоком и неприятном, чтобы яд собрался густой чёрной каплей. А потом он обернулся человеком, быстро натянул поверх тельника, в котором обращался, чтобы не остаться голым, лучшую свою одежду, что нашёл, взял драгоценный зелёный пузырёк, сунул в котомку, закутался в плащ и побрёл в сторону Большой дороги, где у знакомого лесника жил его любимый жеребец Чёрный. Именно он и должен был привезти его в Кранске, городишко, в котором сейчас, по ощущениям, находился тот самый дьяволов принц. Нога почти не болела, немного саднила. Может, на самом деле сразиться с принцем в человеческом облике? Раны, нанесённые дракону, человеческому телу были почти не страшны, лишь шрамы и следы оставляли. Однако по традиции обращаться во время поединка дракону запрещалось. Так что — нет, не получится, а значит, вперёд, Хёнджин, вперёд. Сдохнуть вот так, практически бесславно, — это просто ужасный исход такой прекрасной жизни, допустить этого никак нельзя.

***

В трактире старого Крю было шумно и весело: оказывается, у его старшего сына через три дня была свадьба, так что он собрал всех его друзей под свою крышу на широкий развесёлый мальчишник. Хёнджина здесь знали как залётного дворянчика из недальних мест, иногда наезжающего и оставляющего весьма внушительные суммы, которые делали его всегда желанным и драгоценным гостем. Так что старик Крю громко поприветствовал его и, приобняв за плечи, проводил к самому хорошему месту — у лестницы на второй этаж за весьма укромно стоящий стол, вдали от буйно пирующих, громко смеющихся и уже весьма пьяных гостей. Что было ценно — здесь можно было видеть всё, что хотелось рассмотреть в зале трактира. И всех, кого хотелось рассмотреть. Крю усадил его, рассказывая по пути о том какой выгодный брак он заключил для сына, каким отличным хозяином новой лесопилки тот станет и какая красотка — дородная, высокая и пышная — у него будет жёнка. Хёнджин слушал его вполуха, не забывая, однако вежливо крякать, ахать и похохатывать в нужных местах, чтобы трактирщик думал, что гость уважает его и ценит, а когда уселся, заказал дорогой говядины с луком, чёрного фалейского целую бутыль — «за здоровье твоего Чухо, старик, выпью сегодня на все деньги, что есть!» И только после того, как вино оказалось на столе и подал его сам хозяин, выказывая ему особое почтение, Хёнджин задал главный вопрос, выбрав для него самый лёгкий тон: — А что, господин Крю, чужаки-то сегодня у тебя были? Не мешал никто праздновать? — Да не-ет! — протянул трактирщик, блестя лукавыми глазами под низко нависшими над ними густыми почти белыми бровями. — Кто может нам помешать? Приехал утречком один, дальней, видать, дороги, молодой-красивый, глаза живые, щёки худые. Из высоких, знать, из ваших. Но сразу, как поел да выпил, спать отпросился. Снял у меня лучшую комнатку да три медовика сверху запрошенного накинул, щедрая душа. Но с тех пор носа не казал. Как выйдет — узнаешь, одёжа на нём — не нашим чета, богатая. Мои молодчики… — Крю усмехнулся и подмигнул внимательно слушающему его Хёнджину. — …хотели было тряхануть его, да я не велел. У него два меча чёрной стали, на поясе нож в полруки моей в сафьяновых ножнах и в подседельнике всё золотые насечки. Такой голову с плеч снесёт, а потом откупится — концов не найдёшь. Ах-ха… А вот и он. — И старик кивнул вправо. Хёнджин медленно повернул голову. По лестнице спускался молодой высокий парень… Ну, нет. Не парень. Молодой мужчина, по лицу которого и впрямь было видно: издалека и богат. Не то чтобы надменным было это лицо, но красота, которой оно было исполнено, была благородной и изысканной, неулыбчивой, строгой. Глаза, изогнутые с наружных уголков, были опушены длинными, как у девицы, ресницами. И сейчас они были полны внимательного блеска, когда он осматривал веселье, что царило вокруг. На губах мужчины играла лёгкая, едва уловимая насмешка. Он быстро скользил глазами по развлекающимся и танцующим под волынку и дудку мужикам, по громко и крикливо смеющимся девицам, которые здесь выполняли и работу разносчиц горячительного и мяса, и — по желанию клиента — шлюх, и ни на ком не останавливал этого живого взгляда надолго. А потом он повернул в сторону их стола голову, гордо сидящую на длинной шее, светлой в вороте просто шитой, но отличного материала рубахи, и замер, глядя прямо в глаза так же замершему в немой растерянности Хёнджина. Странно… Этот мужчина… Он был самым красивым из людей, которые когда-либо за сто пятьдесят лет жизни видел Хёнджин. Ровный нос, высокие скулы, волна вороной черноты волос. Широкие плечи, гордо расправленные в не скрывающем их красоты чёрном кожаном колете. Тонкая талия и длинные сильные ноги в обтягивающих дорожных штанах… И высокие сапоги, выше колена, явно дорогой кожи, украшенные тиснением по краю и с серебряными накладками на носах и пятках. Хёнджин окинул его лишь одним взглядом — и снова замер, восхищённые каждой чертой этого выразительного лица, каждой деталью костюма. Из видимого оружия у мужчины был лишь длинный охотничий нож в украшенных камнями ножнах, да металлом блестевшие дротики, прикреплённые связкой на поясе. И почему-то был сразу понятно, что и это вооружение — не весьма солидное — он использует так, что мало не покажется никому, буде такая потребность возникнет. Мужчина, развернувшись, решительно пошёл к ним — и Хёнджин, и Крю как-то подобрались, хотя на губах обоих невольно появилась улыбка в ответ на мягкую улыбку, которую приветственно послал им подходивший гость. — Добрый вечер, хозяин, — кивнул мужчина Крю, а затем задержал взгляд на лице Хёнджина и чуть склонил почтительно голову, — добрый вечер и вам, добрый господин. Могу я присесть за этот стол, чтобы поужинать? — Нет, — качнул головой Крю, думая, что стол занят, а Хёнджин не пожелает компании. — Да, — в это же время ответил Хёнджин и, кинув на Крю успокоительный взгляд, кивнул на место напротив себя. — Садитесь. Здесь будет удобно. Однако мужичина медлил, а потом вдруг улыбнулся шире, и у Хёнджина перехватило дыхание — таким светлым и ласковым стал взгляд этого человека и таким теплом озарилось лицо его от этой улыбки. — А могу я сесть рядом с вами? Не люблю, когда всё интересное у меня происходит за спиной. У Хёнджина гулко и быстро забилось сердце, но он смог вежливо и холодновато улыбнуться и кивнуть. — Конечно. Присаживайтесь. Лавка широкая, места всем хватит. Мужчина шагнул к нему и, сдёрнув перчатку, подал ему руку. — Сонхва. Меня зовут Пак Сонхва. Сердце Хёнджина застыло, словно мгновенно замороженное этими словами. Пак. Пак Сонхва. Королевский род Пак — те самые, которым должна была принадлежать его принцесса. Драконья чуйка его не обманула: перед ним был тот самый принц, которого он должен испытать и которому должен достойно передать эту самую принцессу. Тот самый принц, который должен… который его убьёт. — Х-хёнджин… — Это прозвучало хрипловато. Хёнджин кашлянул и снова начал: — Хван Хёнджин. Д-дворянин из Закошарья. Сонхва пожал ему руку, а потом вдруг задержал её в своей неширокой, но очень крепкой ладони. — Приятно познакомиться, господин Хван, — сказал он, и у Хёнджина снова перехватило дыхание — таким мягким и низким вдруг стал голос Сонхва. Тот опустил глаза на его руку и сжал её снова. — Очень приятно познакомиться. ..Когда он потерял себя? Может, именно в этот момент… Ответил он этому совершенно незнакомому человеку долгим взглядом и так же тихо сказал: — И мне тоже приятно видеть вас здесь… господин… Пак.

***

Ему всегда нравились самцы. Мужчины. Среди драконов это было в порядке вещей, хотя там больше самки образовывали пары, используя самцов только для зачатия. Среди людей такое не то чтобы не приветствовалось, скорее, считалось баловством, негодным для серьёзных отношений. Но как развлечение на одну ночь — почему нет. И поэтому, наверно, впервые почувствовав ласковое поглаживание на своём колене, Хёнджин не удивился. Сонхва весь вечер не отрывал от него взгляда своих чудных тёмных глаз, его лицо дышало восхищением, когда он обводил взглядом фигуру Хёнджина и иногда сладко и томительно долго задерживался на его губах. А Хёнджина несло. То ли вино на этот раз Крю разбавил меньше обычного, то ли гуляющие на мальчишнике молодые парни надышали дурным пивом и сивухой, а может, низкий бархатный голос Сонхва и его ласковый смех распаляли чище браги, но голова у Хёнджина начала кружиться рано и безумно приятно. Хотел он, правда, обратного. Поэтому и подливал усердно в бокал Сонхва, угощая того щедро, жирно и богато. Однако принц на вино не налегал, пил немного, ел в меру, зато говорил с удовольствием — и отзываясь на внимательные вопросы Хёнджина, и по своему желанию рассказывая ему обо всём на свете. И постепенно в этих рассказах проступил перед Хёнджином его образ — такой, каким он, видимо, на самом деле и был, так как говорил живо, легко, явно не особо задумываясь о последствиях своих слов и не боясь, что его поймут как-то не так. Судя по всему, Сонхва никогда не был любимым или дорогим родителям сыном. Средний — так как рассказывал и о насмешках старших братьев, и о любви к младшим сестрёнкам — а значит, всё наследство уже поделено до его рождения. Так что был один ему путь заказан по рождении — в воины. И он весело, с прибаутками и улыбкой говорил Хёнджину о том, как странствовал несколько лет по землям восточников вместе с войском сначала старшего брата, а потом вольнонаемником — с войском Граничного королевства. Сражался с песьеглавцами, пустынниками, пару раз даже в какие-то свары с вампирами из Дольников встревал — но, боги миловали, всерьёз с ними не сталкивался. Сонхва ни разу прямо не упомянул о своём положении — просто младший из сыновей, просто — войско старшего брата. Ни разу не сказал доброго ни об отце, ни о матери. Но и не хаял никого, не принижал их, не выказывал обиды. Видимо, со старшими его братьями беда какая-то случилась, раз его отправили себе принцессу выручать. Потому как такое испытание проходили лишь те, кто на трон претендовал или кого родители хотели уму-разуму научить да при себе оставить. И что вдруг потянуло на подвиги Сонхва, этого бывалого воина, Мастера клинка, как он сам себя пару раз насмешливо назвал, было непонятно. Сначала непонятно. А потом Сонхва в ответ на осторожную шутку Хёнджина о благе быть единственным сыном в семье ответил невесёлым смешком: — И точно. Никому не надо ничего доказывать, чужую судьбу на себя примерять не надо. Когда ты вольною волей напился да умылся, ничего уже и не ждёшь — а тебя, как щенка, вытягивают и носом в чужие трудности суют: поди да разгреби, да вернись, да начни жить так, как велят и надо, а не так, как ты привык. И снова в этих слова не было злобы — лишь тоска… Такая тоска, что Хёнджин тут же налил ему по новой. Но Сонхва лишь отхлебнул и на стол поставил. Заливать печали бражным, видно, не было его привычкой. И дальше на все хитрые вопросы Хёнджина, который всё пытался убедиться в своих подозрениях, отвечал уклончиво, и лишь глаза его при этом становились печальными. — По делу я, по делу… Только дело-то у меня такое, что отказаться не могу, а поперёк горла стоит до тошноты, — негромко сказал он в ответ на очередную удочку, закинутую Хёнджином, — и говорить об этом не желаю, не спрашивай. Может, последнюю вольную ночь и гуляю. — А дальше?.. — замирая, спросил Хёнджин и глотнул из кубка ставшего вдруг горьким вина. — Что же за неволя такая? — А дальше… — Это прозвучало с истинной тоской, долго и глухо. — Дьявол его знает, что будет дальше. Попробую выстоять и не пропасть, но… Не уверен, что получится. Самое же дурное, что, как бы ни кинул, всюду клин. И победа мне будет едва ли не горше поражения. А поражение и вовсе креста поставит на всём, что есть сейчас. Тогда уже вообще не знаю, куда подамся. В общем… — Он широко улыбнулся и приобнял на несколько мгновений Хёнджина. — Не трави мне душу, красавчик, давай сегодня не будем об этом. Хороший вечер не стоит портить большою думой. Хёнджин с тревогой всматривался в его лицо, пытаясь понять, что он имеет в виду. Судя по рассказам, Сонхва на самом деле не мог не быть отличным воином. Он очень живо и со знанием дела говорил о войне, о боях, в которых принимал участие, с любовью говорил о том оружии, что бывало у него. И было ощущение, что не так уж он и молод, раз столько прошёл. Но спрашивать у случайного и так мало знакомого о возрасте было верхом бестактности, так что Хёнджин вопрос этот оставил про себя. Но на языке так и вертелось спросить, почему тогда такой опытный и много всего прошедший воин так беспокоится о бое с драконом. Да, Сонхва пару раз оговорился о том, что идёт биться с большой опасностью, но не хуже же этот почти договорной бой, чем нападение орков на спящий лагерь, в котором Сонхва едва не погиб и сражался полуголым, в одном исподнем. Там было всяко уж похуже — а ничего, рассказывая, лишь посмеивается и добродушно и сладко смотрит на заливающегося смехом Хёнджина. Что такому бывалому какой-то дракон? Тем более — при принцессе! Давно уже никто не верит в истинность таких боёв, никто не ждёт от них смертного исхода. И на самом деле, глядя на Сонхва, Хёнджин немного успокоился: вряд ли такой славный парень станет его добивать или наносить лишние раны для самодовольного ощущения власти над огромным зверем. Вот только все эти намёки Сонхва на какую-то неведомую печаль, которая неминуемо его ждёт, беспокоили Хёнджина. Сам он сумел складно и ловко сочинить историю о замке в Закошарье, злой мачехе, которая якобы изгнала из отчего дома и не дала получить наследство скончавшегося папеньки, и деньги, которые внезапно стало приносить дальнее семейное владение под его умелой рукой. На самом деле не такой уж это было и ложью. Замок у Хёнджина был, правда, не здесь, конечно, и не в Закошарье, а на Севере, за Лютыми горами. Но при замке было на самом деле владение, которое ему выделил отец (слава богам, живой и здоровый, несмотря на свои шестьсот лет), и Хёнджин и впрямь навёл там отличные порядки, так что жил, не бедствовал, слыл там добрым, но суровым хозяином, людей не жрал, красавиц не таскал, помогал в особые холод или засуху — и вполне себе мирно уживался, копил золотишко, расширялся в глубь горы, в которую был врезан замок — и нормально всё было, пока не вошёл он в пору, когда каждый дракон должен было послужить роду и воспитать принцессу, чтобы исполнить давний договор с людьми об испытаниях для отпрысков королевских кровей. Пережиток прошлого, тупой обычай, который, по мнению Хёнджина, медленно, но верно изживал себя, заставил его бросить своё налаженное хозяйство и ехать сюда, за тридевять земель в сам дьяволов зад, чтобы встретить тут тупую, как пробочка, но весьма симпатичную девицу — и вот его… этого… её жениха. Жениха, которого хотелось до скрежета зубовного забрать себе. Стиснуть в руках, утащить куда-нибудь в тёмный угол и… — Ты так смотришь… Хёнджини вздрогнул, будто очнувшись, и смущённо хмыкнул, отводя взгляд. Сонхва смотрел в ответ пристально, в глазах его плясали искры от свечей, которых на стенах щедро навешал Крю, и его рука мягко поглаживала Хёнджину колено. — Ты знаешь, как красив, Джини? Хёнджин вздрогнул и затравлено посмотрел Сонхва в глаза. Джини… Это было почти бесчестно… Это имя — единственное, что нравилось Хёнджину из всех вариантов того, как его назвали. Откуда… — Знаешь? У тебя такой глубины глаза, Джини, как небо в грозу… Я тону в них весь вечер… Хёнджин натужно засмеялся и отвернулся, чтобы налить себе, и в это время Сонхва придвинулся ближе, обнял за пояс — ниже стола, никому не видно — и прошептал на ухо: — Хочешь, я покажу тебе свою комнату? Ты… видел гостевые здесь? — Что мне там смотреть… — краснея яростно, прошептал Хёнджин. — Не знаю, — выдохнул ему в ухо Сонхва. — Не знаю, как мне заманить тебя туда… Не могу придумать ничего. И думать не могу… рядом с тобой только о тебе могу думать… Ты заворожил меня, ты… Ты что-то подлил мне в вино? Эти слова словно палочка фесского огня чиркнули по сердцу Хёнджина, зажигая его. Подлил… Точно! Он ведь собирался именно это и сделать: подлить в вино принцу, которого здесь точно нашёл бы — именно сюда его привела драконья чуйка, особенно хорошо развитая у Алых драконов — своего яду, разбавленного сивухой. И тогда принц бы месяц маялся слабостью желудочной, таким образом дав ему выходить рану, набраться сил… а теперь. Что теперь-то делать? — Пойдём со мной, Джини… — Руки Сонхва притягивали его к горячему крепкому телу, а дыхание обжигало шею. — Пойдём… Не отпущу тебя, не отпущу… Пойдём со мной, я… Ты пьян, так я не отпущу тебя, опасно здесь, говорят, по дорогам-то ночами пошаливаю лихие люди, да и драконья башня близко… Пойдём, я уложу тебя, отдам тебе своё ложе… только дай рядом прилечь… Мой прекрасный, мой пригожий… Пойдём со мной… У Хёнджина кружилась голова. И он точно знал, что согласится. Что пойдёт. Что и сам уже не сможет отпустить Сонхва этой ночью. А всё остальное… все его планы… Не судьба, видно… Он ловко вывернулся из рук мужчины, выскользнул из-за стола и, не оглядываясь, пошёл к лестнице. Поднялся быстро, пошёл по нешироком коридору, с замиранием сердца прислушиваясь к настойчивым шагам, что догоняли его. И когда сильные руки обняли и потянули его к одной из дверей, он поддался, позволил втолкнуть себя в небольшую комнатку, прижать к стене и навалиться всем телом. — Как же ты красив, дворянчик из Закошарья… Жаркий поцелуй… Смешанный аромат чего-то терпкого, яростно вкусного и приятного, что заполонило ему горло, грудь и живот. Он обвил руками шею Сонхва и выгнулся в его объятиях ему навстречу, приоткрывая губы и размыкая зубы. Да. Да, да. Да… Он глупец. Он полный идиот. Но так наплевать… Только бы чувствовать эти губы на своих, наглые, настырные, уверенные, только бы эти руки вот так, как сейчас, оглаживали его тело, доставая до самого потаённого, между разведённых, раздвинутых коленом ног. Сонхва ласкал умело, выглаживал, мял и тискал Хёнджиново естество, пока второй рукой освобождал от тонкого кружева жабо его шею, а потом жадно присасывался к ней, словно вампир из Заокрайных земель. Хёнджин сломанно стонал, водя руками по его телу, тиская и сминая в ответ, но уже понимал, что вести в этом танце будет не он. У него в штанах всё звенело от возбуждения, всё тело наливалось сладкой истомой, готовясь принять чужой напор и силу. Сегодня он ляжет под человека — впервые в жизни… Он спал с эльфами, и ему нравились их тонкие, изысканные ласки, доводившие до полубезумного состояния и дарившие долгое, почти утомительное наслаждение. Он спал и с драконами-самками, и с драконами-самцами, однако всегда брал их сам — по праву силы, как и принято было у его соплеменников. У него была пара очаровательных фей, но они были слишком хрупкими и нетерпеливыми, так что даже вместе, парой, не смогли до конца его удовлетворить. Впрочем сами они верещали под ним от удовольствия, трепеща своими прозрачными крыльями. Больше он не повторял с ними, хотя они его ещё какое-то время преследовали, умоляя о новой встрече. По пьяни было с гномом, кажется, но там всё было слишком мутно, Хёнджин не любил об этом вспоминать. Кажется, они не сошлись тогда, кто будет сверху, кажется, Хёнджин взял его силой… а может, и нет, он не был уверен. Здесь же… Этот мужчина не был сильнее его самого даже в человеческом виде, но он был… Просто Сонхва был рождён, чтобы вот так стягивать с его плеч шёлковую сорочку, обнажая его тело, а потом властно, почти болезненно целовать это тело, вылизывать его, нежить… Хёнджин, когда был сверху, всегда был вежлив и стремился подарить ровно столько же наслаждения, сколько брал сам, но этот мужчина ничего не требовал от него взамен. Он сам раздел Хёнджина, целуя везде, где дотягивался, сам приподнял его — и снова впился в его губы, выпивая его. А потом опустился перед ним на колени и взял у него в рот. Хёнджина выгнуло до хруста в позвоночнике, слабом, человечьем, он почувствовал, как прорезаются от судороги наслаждения у него когти — такое было с ним лишь раз, когда он не смог перед одним из красавцев-эльфов удержать своё человечье обличье. Напугал тогда мил-дружка того до дьявола… Поэтому он вцепился в стену за своей спиной этими когтями — и глухо, хрипло застонал, пытаясь очнуться, пытаясь вынырнуть из омута, в который утягивали его умелые губы и горячая глотка Сонхва. А тот не помогал: брал глубоко, смело насаживался, заставляя слабое человечье тело дрожать в каскадах судорог от наслаждения. Именно поэтому, пока не стало поздно, Хёнджин почти силой оторвал принца от себя и сам опустился перед ним на колени. Он был красив и могуч везде — Сонхва из королевского рода Пак. И Хёнджину понадобилось всё его мастерство, чтобы заставить его громко и хрипло стонать от восторга. В этом своём восторге Сонхва был властным, уверенным, он вплетался пальцами в волосы стоявшего перед ним на коленях дракона и насаживал его на себя настойчиво, без жалости. Но излиться в рот покорно ласкающему его мужчине он почему-то не пожелал. Сильным рывком поднял Хёнджина, развернул его лицом к одному из столбиков, держащих балдахин над кроватью, заставил взяться за него — снова опустился на колени. Хёнджина пробило горячей волной от шеи до колен, когда жаркий язык принца коснулся потаённого, а когда Сонхва почти грубо ухватил его за бёдра, заставляя выгнуться сильнее, и впился губами крепче, жарче, вылизывая яростнее, Хёнджин, не сдержавшись, глухо и трудно провыл, почти по-драконьи, по-звериному, потому что именно зверем — истязаемым сладкой пыткой — он себя и ощущал. Сонхва замер на несколько мгновений, а потом быстро поднялся и повалил его на живот, заставил раздвинуть ноги и, прижимая его собой и помогая себе рукой, стал в него входить. Нутро Хёнджина уже было готово, оно лоснилось мягкой лёгкой смазью, которая всегда помогала во всех видах соития, и Сонхва изумлённо замычал, когда почувствовал, как легко входит он в узкое драконье лоно. — Какой ты… горячий… — хрипло прошептал он на ухо изгибающемуся и приподнимающему ему навстречу задницу Хёнджину. — Ммм… Никогда ни с кем… так… — И он стал толкаться в Хёнджина, крепко обхватив его под грудью и за горло. — Мм… Мм… Как же… Х… Хоро… шо… Сонхва дышал прерывисто, сипло постанывал, а Хёнджин, поражённый новыми для него ощущениями, пытался прийти в себя и лишь тихо поскуливал, отзываясь на каждый толчок человечьего естества внутри себя. Это было… Это было приятно, это было до странного приятно — вот так… принадлежать кому-то… Не иметь самому, не завоёвывать, а именно — принадлежать, быть тем, кто дарит удовольствие, кто прогибается, стонет жертвенно и покорно, кто — отдаётся. Теперь Хёнджин понял значение этого слова. Он силой перевернул их и оказался насаженным сверху на могучее естество принца, который смотрел на него из-под густых чёрных ресниц с таким восхищением, с таким жадным удовольствием, что всё внутри у Хёнджина снова занялось фесским огнём, и он стал вдохновенно двигаться, приподнимаясь и опускаясь, объезжая своего принца, забирая его в свой горячий влажный плен. Сонхва запрокинул голову и бархатно застонал, его руки прошлись по бёдрам Хёнджина и немного задержались на них. Пальцы его несколько раз провели по левому, повторяя росчерк шрама, он было приподнял голову, чтобы посмотреть, но Хёнджин сердито рыкнул — и задвигался быстрее, чётче… Сонхва снова чуть выгнулся под ним и застонал громче. А потом обхватил его и повалил на спину, впился ему в рот губами, прикусывая жёстко, засасывая, не лаская — забирая. Хёнджин ответил так же — грубо, жёстко, они яростно терзали друг друга несколько мгновений, а потом Сонхва, глухо уркнув, перевернул его на живот и вошёл — глубоко… так глубоко, что Хёнджин жертвенно застонал, признавая своё поражение… Сонхва брал его истово, всё ускоряясь, и в конце, изливаясь внутрь, всё шептал и шептал: — Самый… сладкий… Самый… лучший… Никто… никогда… не… Только бы… с тобой… Все… Аа-а! Д-да, да, да-аа-а! Он так и не вышел из Хёнджина, опустившись на него, потираясь всем телом о него, поражённого новыми ощущениями и не способного противиться. Засыпая, Сонхва гладил ослабевающими пальцами бока и бёдра замершего под ним дракона и бормотал что-то ещё, из чего Хёнджин понял только одно: — Не отпущу… не… отпущу… Мой… Наверно, это и вернуло его в действительность. — Мой… — с горькой усмешкой прошептал он, чувствуя, как наливается тяжестью тело засыпающего человека. — Все люди такие лжецы… Дворянчик из Закошарья, да, мой принц? Развлечение на одну ночь, перед тем как победить убогого дракона и увезти принцессу, стать настоящим королём и жить долго и счастливо. Да… Пусть всё так и будет. Он запыхтел, осторожно выползая из-под тут же недовольно заурчавшего Сонхва. А потом, когда уже оделся — постанывая и прихватывая рукой чуть потягивающую сквозящей болью поясницу — присел рядом с ним, всё ещё лежащим на животе и сладко похрапывающим во сне, и мягко огладил густые волосы на затылке, провёл по влажной спине и округлым упругим половинкам. Прикрыл глаза… Приятно. Если бы Сонхва дался, Хёнджин с удовольствием бы вылизал его и взял… так же сладко, как тот обошёлся с ним. Ладно… Отчего-то вдруг в сердце долго и больно кольнуло, он выдохнул и, встав, решительно вышел из комнаты. Ничего не вышло, военная хитрость не удалась. Он встретится с принцем лицом к лицу уже завтра, неготовый, с раненой лапой, и будет рассчитывать только на благородство Сонхва и его добросердечие. Что же. Не такой уж и провальный расклад.

***

Первым же серьёзным ударом Сонхва рассёк ему шею. Хёнджин просто не успел повернуться с мечом, так как сучья лапа наливалась дикой болью. Они топтались в предварительных, примеривающихся выпадах уже полчаса, а до этого Хёнджин ещё и утаптывал площадку для боя, так как Сонхва предложил перенести его подальше от замка, чтобы не тревожить подпрыгивающую от нетерпения принцессу, которая вовсю махала своему принцу из окна и выкрикивала свои пожелания победы. Сонхва, однако, резвости её не оценил, кинул несколько раз на неё откровенно досадливый и даже злой взгляд и мрачно предложил неотрывно глядящему на него Хёнджину отойти подальше. Принц был Мастером, это сразу было понятно. А Хёнджин был мирным драконом. Сильнее, мощнее, больше человека, умел и огнём плевать, и жалить ядом, но до Мастера он так и не доучился, так как думал, что никогда ему это не пригодится. И не пригодилось бы, если бы не дьяволов олень и неожиданная слабость драконьей кожи перед ветками бурелома. Его к тому же умилило то, что Сонхва на поляну сражения вышел без лошади: пожалел животину. А ведь часто принцы именно конями своими и прикрываются. А потом принц ещё и вежливейшим образом дал себя рассмотреть в предварительном бою. Показал, что умеет. Показал, что драться будет всерьёз. Хёнджин просто… Ну, ещё раз влюбился в него, что ли? В его благородство, суровое лицо, сумрачный и очень внимательный взгляд, в сильные плечи и руки, так уверенно держащие два меча. Меч Хёнджина был длиннее, управлял он им легко, достойно выстоял первые две атаки принца — примерочные. А потом не успел повернуться — схлопотал царапину через всю шею. А после — могучий удар в бок мечом плашмя. И то только потому, что вывернул и лапой толкнул нападающего Сонхва и тот неловко оступился, ударяясь почти всем телом и мечом и дракона. А то быть бы ему с подраненным боком. Дальше всё как-то смешалось: боевой раж, в который Хёнджин невольно вошёл, туманил алым глаза, мысли мешались — и он едва успевал удерживать себя от яростного стремления спалить принца: в ближнем бою это было запрещено негласными правилами. Сонхва нападал, так что Хёнджин занял оборонительную позицию, что было ему на руку: нога всё сильнее саднила и так и норовила подвернуться, так что он опирался больше на задние рога закрылков, когда поворачивался, ловко отбивая стремительные жёсткие удары Сонхва. Но и тот, как показалось Хёнджину, тоже сдерживал себя и замахи его не всегда соответствовали силе удара, наносимого им. Они кружили по поляне, пытаясь достать друг друга издали и сходясь в ближних жестоких и быстрых партиях, летели в разные стороны искры и лязг их мечей, хриплый и тревожный, пугающий округу громкостью и силой. Хёнджин быстро перехватывал меч из лапы в лапу, чтобы удобнее было отбиваться от ударов, сыплющихся на него с двух сторон, и в принципе справлялся, пока Сонхва не стал обходить его быстрее, чем он смог повернуться: они подошли к густым кустам, окружавшим поляну, и хвост Хёнджин впутался в колючие ветви, не позволив ему увернуться от летящего на него сокрушительного двойного удара крест-накрест. Железо рубануло ему по груди, от алмазной твёрдости отростков, которые защищали её, искры сыпанули яростным фонтаном, но Сонхва тут же налёг — и острия двух мечей вонзились под отростки, причиняя сильную неожиданную боль. А потом принц стремительно развёл руки в стороны — и послушные лезвия разрезали алую кожу, криво, страшно. Чёрная кровь хлынула у Хёнджина из груди, он тут же зарычал, в горле у него было горячо и горько от скопившегося там огня, но он лишь отступил, вытянул шею, задрал голову — и закричал от ярости и боли, выпуская вверх огромный столп золотого, с алой каймой по краям огня. Удержать лапу не успел — и меч его свистнул, почти достал, но Сонхва успел нагнуться, так что голова его осталась на плечах. Он воспользовался этим и, подскочив к неловко повернувшемуся к нему боком, чтобы прикрыть грудь, Хёнджину, замахнулся… И вдруг замер, широко раскрытыми глазами глядя на истекающую чёрной сукровицей раненую лапу. Благодаря этой непонятной неловкости принца, Хёнджин смог его достать: драконий хвост алой змеёй обвился вокруг колен Сонхва, обхватил его — и вздёрнул вверх ногами в воздух. Принц был тяжёлым, но хуже было, что он не растерялся — хотя ведь все теряются! Все, отец говорил! Один меч он, правда, выпустил из рук, но второй, длинный, жёстко прошёлся плашмя по хвосту Хёнджина, а потом вонзился аккурат между гребнями у ядовитой шишки на конце, причиняя острую боль. Хёнджин обозлённо рявкнул и отшвырнул дерзкого человека, пряча раненый хвост за мощной своей тушей. Он не в силах был больше стоять, всё внутри него ныло и ломило, грудь горела огнём, нога, словно свинцовая, полыхающая болью гиря, так и норовила вывернуться, открыв пузо. Встав на все четыре лапы, пошатываясь, он выгнул шею и зашипел, коротко выпуская из ноздрей дым и угрожающе сверкая глазами на вставшего на ноги на краю поляны принца. Сонхва выглядел весьма потрёпанным, через всё лицо у него тянулась алая полоса царапины, на плече и на бедре зияли раны, заливавшие кровью его серый сюркот и чёрные штаны. Он пошатывался, но взгляд… Он смотрел на Хёнджина так странно — недоверчиво, тревожно, пристально, словно высматривал что-то внутри огромных, залитый сейчас мутью отчаянной злобы золотых драконьих глаз. — Довольно, — хрипло сказал он. — Я победил. Я… Я заберу эту… как её… В общем… — Он выдохнул и прикрыл глаза. — А ты… Просто пока… Хёнджин уже не слышал его. Как только он понял, что Сонхва больше не будет нападать, у него внутри словно что-то лопнуло и залило ему горло, грудь и живот — всё внутри чёрными чернилами. Он глотнул их, поперхнулся и, хрипло перхая, попробовал прорычать что-то грозное. А потом стал медленно заваливаться набок, теряясь во мгле. «Ты победил… — мелькнуло в стремительно исчезающем сознании. — Будь… сча…»

***

— Очнулся? Хёнджин моргнул и снова закрыл глаза. — Эй, красавчик?.. Хёнджин зажмурился плотнее. Нет. Нет! Боги, за что? Он что, сошёл с ума? — Ну же, Джини, посмотри на меня, открой глазки, дав… Хёнджин распахнул глаза и уставился, не моргая, в прекрасное — самое прекрасное на свете! — лицо. «Сонхва…» — хотел проговорить он, однако лишь шлёпнул губами в беззвучии. На лице Сонхва… принца Пак Сонхва!.. появилось облегчение, и его пухлые губы растянулись в счастливой улыбке. — Очнулся! Слава богам! О, Джини, как же ты меня напугал! Два ведра настоя травы-истинки — и никаких изменений! Ну, ты и упрямый, я скажу тебе! Это при том, что лекарь из Безухой долины сказал, что довольно будет полутора, чтобы ты ещё неделю не мог обратиться снова! — Сон… Хва… — смог выхрипеть Хёнджин, будучи не в силах отвести взгляда от дышащего радостью, словно даже подсвеченного ею изнутри лица. — Хва… К-как… Сонхва хитро ухмыльнулся и подмигнул ему. — А как ты думал? Соблазнил невинного принца — и смылся? И ничего тебе за это не будет? А? Дворянчик из Закошарья, да? Богатый замок и сад с грушами? У-у-у… Обманщик! Его пальцы, прохладные, лёгкие, прошлись по горящим, словно в огне, щекам Хёнджина, он склонился ниже к лицу совершенно потерянного, потрясённого дракона и негромко, словно воркуя, проговорил нараспев: — Уж я тебя поил-поил, а ты пасть едва раскрывал, язык набок — и только пыхаешь дымком… А он у тебя приятный, Джини, пахнет тобой… — Сонхва снова осторожно огладил лицо Хёнджина и сказал ещё тише: — И глаза у тебя… знаешь? Когда ты был там, на мне, помнишь? — когда изливаешься в конце, когда тебе хорошо… Ты рычишь зверем, а глаза у тебя заливает алым золотом… Это так красиво, это невозможно забыть, Джини, никак невозможно! — И он, мягко развернув Хёнджина так, чтобы тот полностью лёг на спину, прильнул к его губам с бархатным, тёплым, горловым стоном, больше похожим на рык. Хёнджин замер под ним, всем телом, душой, сердцем ощущая его — такого горячего, сильного и гибкого, обнимающего так бережно и властно, целующего так мокро и сладко — неприлично, ужасно, невозможно, неправильно… Оттолкнуть его, схватить покрепче, встряхнуть — и закричать: «Что ты творишь?! Что делаешь здесь?! Почему ты не там… с ней… с этой, как её…» Но Сонхва обхватывает крепче, забирается ладонью под лежащую на какой-то тощей подушке голову, стискивает затылок и не даёт вырваться, не даёт убежать от поцелуя. А Хёнджин так слаб, так… слаб… Сонхва прерывается, напоследок кусая ему губу больно, до крови, и тут же всасывает её. Вскинувшийся от боли Хёнджин понимает — и, поражённый, жертвенно стонет, уже не пытаясь оттолкнуть сумасшедшего. Драконья кровь, взятая вот так, без спроса, — это сильнейший яд. А противоядие можно получить, только если дракон даст тебе… что-то ещё. Откуда, правда, знает это дерзкий принц Пак Сонхва, Хёнджину не ведомо, он и сам этот смущающий секрет вызнал недавно: отец на какой-то разгульной драконьей пирушке ляпнул. Глаза Сонхва блестят дерзостью и вызовом, он облизывает покрытые тёмной кровью дракона губы и прищуривается. — Ты можешь отомстить мне за свои раны и поражение в бою, Джини, — негромко и хрипловато говорит он, — просто оттолкни. И сам знаешь: я умру в муках. — Глупец!.. — отчаянно стискивая его плечи, шепчет Хёнджин. — Какой же ты глупец! — А можешь принять меня. — Сонхва снова улыбается уверенно, насмешливо, смотрит — душу пьёт. — Прямо здесь, в этой дьяволовой башне, прямо на этой постели я ублажу тебя, ты дашь мне напиться собой, а потом я возьму тебя… снова… Но тогда смотри: никуда от меня ты уже не денешься, дракон. Придётся тебе нести меня в свою подводную хижину, или поднимать в пещеру в одинокой скале, или — где ты там прячешь свою гору золота? Он немного бледнеет, и Хёнджин ловит совершенно потерянным взглядом прозрачную каплю, что стекает у него по виску: яд начинает действовать, и Сонхва явно становится нехорошо. Он чуть морщится, но всё равно гордо вскидывает голову. — Потому что без тебя не хочу больше, понимаешь? Принцесса эта, дура набитая, ненавижу её! Заорала, как выпь, когда увидела, что я пришёл живым, кинулась поздравлять, кинулась кошкой ластиться… Сука. Никогда их не понимал — таких, неблагодарных. А ты… — Пальцы его уже ощутимо дрожали, когда он снова прошёлся ими по лицу Хёнджина. — Ты такой, каких я не видал никогда. Алый, как заря, золотоглазый мой, сладкий, слышишь ли? Если не с тобой… — Он туго сглотнул и прикрыл глаза. — Если не… Хёнджин быстро поднялся, сел и прижал его к себе, а потом повалил на спину, на своё место, и склонился над его лицом. — Открой рот, — тихо приказал он. — Живей… Сухие бледные губы приоткрылись, и Хёнджин чуть тряхнул головой. Слёзы, которые он едва сдерживал до этого, слёзы его, покорённого отчаянием и искренностью, что звучали в словах глупого принца, закапали прямо на эти высохшие от яда губы. Они смочили их, потекли в рот, и Сонхва сглотнул влагу. Снова приоткрыл губы жадно — и несколько капель снова оросили их. Он сглотнул — и стал дышать чуть свободнее, открыл глаза и посмотрел удивлённо на усмехающегося дракона. — А… А так тоже можно? — Почему нет? Открой рот. — И тонкая белая ниточка слюны протянулась от его губ к снова послушно приоткрытым губам Сонхва. — Глотай, глупец. Глотай. Интересно, а ты на что надеялся? — Я говорил, — прошептал Сонхва. Бледность медленно уходила с его лица, дыхание теряло хриплость. Его пальцы снова крепко взяли Хёнджина за локоть. — Не уходи. Не бросай, слышишь? — Любишь снег? — вздохнув, спросил Хёнджин и стал осторожно гладить ему плечи, шею, подбородок и виски, пристально глядя на то, как подрагивает его тело от таких прикосновений. — Впрочем, неважно. Будешь жить высоко, там много снега. Но есть рядом невысокие горы, там будем весну встречать в лугах. А летом можно купаться в горном озере, небольшом, но глубоком. Холодно будет, но придётся потерпеть: вода там целебная. Он ещё что-то рассказывал принцу, наблюдая, как тот всё спокойнее дышит, и сам постепенно успокаиваясь. Этот человек его напугал по-настоящему: решиться на такое испытание, чтобы доказать что-то дракону, — до этого ещё додуматься надо было. Впрочем, что же, очень даже по-человечески. Все знают, что люди разумностью не блещут, сначала делают, а потом думают… о том, как бы спихнуть на кого-то решение возникшей проблемы. Сонхва смотрел на него из-под ресниц восхищённым, почти безмятежным взглядом. Его руки, чуть не убившие Хёнджина совсем недавно, мирно покоились теперь на бёдрах дракона — как ни в чём не бывало. И иногда нахально поглаживали их, ощупывали колени и пробирались под свободную светлую рубаху, чтобы коснуться горячей кожи. — Ты правда хочешь быть со мной? — прервал он пространный неспешный рассказ Хёнджина. — Просто скажи, что не хочешь, что у тебя другие планы — и я пойму. Я не хотел тебя пугать, я… я не такой уж и отчаянный. Просто подумал, что так будет быстро и наглядно. И всё — тебе в руки. Я ведь теперь гол как сокол: меня нигде не ждут, мои меня, уж верно, прокляли, так что принести с собой я тебе лишь себя могу, понимаешь? Хёнджин смотрел на него с лёгким недоумением: то есть он тут распинается о трудностях и благах их грядущей совместной жизни, а Сонхва ему так и не поверил? Как он раньше не заметил, что этот красавчик туповат? — Я ведь понимаю, — между тем, всё так же не сводя с него пристального умоляющего взгляда, продолжал принц, — что ты, наверно, и не рассчитывал на это, думал, просто сбудешь принцессу и… — Я хочу, — оборвал его Хёнджин. — Ты же меня победил. Значит, теперь я — твой. — А я — твой, — чуть помедлив, но ничуть не смутившись, серьёзно отозвался Сонхва. — Ведь ты меня только что спас, значит, моя жизнь — твоя. Хёнджин захлопал глазами и приоткрыл рот. — Так вот зачем… — начал было он растерянно. Сонхва засмеялся и покачал головой, а потом игриво выгнул бровь и сказал: — Много не думай, просто орки тогда говорили, что ничего на свете нет вкуснее драконьей крови. Плата высока, но оно того стоит. Вот я и хотел попробовать. — Врёшь, — недоверчиво фыркнул Хёнджин. — Что за бред. Кровь как кровь, воняет железом и… — Вкусно, — негромко прервал его Сонхва. — Очень вкусно. Но… Я всё же думаю, что у тебя есть кое-что повкус… — Замолчи! — вспыхнув, сердито вскрикнул Хёнджин. — Ты… Ты бесстыжий слишком для принца! Все принцы приличные люди, воспитанные и… — Так я ж не принц, я — во-о-оин, — протянул Сонхва и, обхватив, притянул его к себе. — Поэтому и смог тебя победить — такого прекрасного. Придётся тебе с этим смириться. Сможешь? — А не придут ли за тобой, воин, разгневанные родители твоей несостоявшейся невесты? — недовольно заворочался в его руках Хёнджин. — Пусти. Ты мне так ничего и не рассказал, хотя болтал тут многое! — Да нечего рассказывать, — пожал плачами, небрежно усмехнувшись, Сонхва. — Я её довёз до первой же станины их королевства, тут недалеко. А там уже целый кортеж за нами. Я ей сказал, что не подхожу, что грубый и злой, как дракон, так что ей надо найти кого-то получше меня. Она что-то там мяукала о том, что я красивый… — Он покосился на внимательно слушающего его Хёнджина, но тот лишь выгнул бровь и ничего не сказал, так что Сонхва чуть обидчиво поджал губы и продолжил: — …и что она могла бы меня смирить, только я её не слушал. Передал мамкам-нянькам — и был таков. Некогда мне было: я к тебе должен был успеть, пока ты тут дубу не дал. — Ой, всё было бы хорошо, — буркнул Хёнджин, хотя от воспоминаний о бое его продрало морозцем. — Тоже ещё… — Конечно, — серьёзно отозвался Сонхва. — Но со мной-то всяко будет лучше. Вот увидишь. Я, конечно, нищий, как и всякий уважающий себя воин, но до чёрта полезный. И защитить могу, и есть умею готовить, и охотиться. И дыру зашить — что в доспехе, что в шкуре. Так что… Хёнджин не дал ему договорить. Прижался губами к болтливым губам и закрыл глаза. Хорошо… с этим странным и нелепым человеком ему хорошо… А значит там, в завьюженных далях Лютых гор, рядом с ним Хёнджину будет тепло. Это ведь главное. Тепло человеческого сердца, жар человеческого тела, нежность человеческой души… Отец говорил, что всё это очень мало кому из драконов даётся познать. А вот Хёнджину дастся. И он получит этого принца себе. Кто ещё может таким похвастаться? Все в убытке из-за дьяволова обычая, все его клянут, а Хёнджин в таком плюсе остался! И смотрит сейчас на него принц Пак Сонхва тёмным горячим взглядом, и облизывает свои губы в жажде напиться Хёнджиновым дыханием, и весь он теперь его, только его! А кто кого выбрал да в каком порядке — и чёрт с ним! Нет, нет, это точно: удалась его военная хитрость, отлично удалась! Кто там кого победил, принц? Кто ещё кого победил…