под сердцем

Чтобы кьюар-код пропустил его в туалет забегаловки, приходится покупать колу. Три подхода в аптеку, безмятежный осенний день, фармацевтка глядела на него то ли с жалостью понимания, то ли с раздражением, то ли просто устала, а у Авантюрина трясутся руки. Дверь кабинки захлопывается за спиной. Преступно много времени уходит на пряжку ремня. Авантюрин справляется с ней, спускает штаны и выдавливает на тестер всю жидкость, что в нём осталась. Прижимается затылком к стене. Считает до ста, зажмурив глаза. Пожалуйста, ебаная Гаятра. Стена разрисована маркерами и на рубашке останутся грязные отпечатки. Маркер вообще отстирывается? Авантюрин опускает на тестер взгляд и ему хочется выть. Две полоски. Третий раз — две чёткие полоски. Погрешность стремится к нулю. Вязь надписей на светлой плитке рябит и переплетается с потемневшей решёткой стыков. Стиснуть зубы и дышать, дышать — поверхностно, со свистом, чтобы лёгким стало больно. Ощутить себя в своём теле где теперь не только он и просто быть, прижавшись взмокшей спиной к стенке. Холодно и жарко одновременно. У него в животе другой организм. Пока ещё крошечный, как паразит. Но уже, по идее, живой. Он вообще об этом просил? Блять, что бы сказал Рацио... Что бы сказал Рацио. Его сгибает пополам, и Авантюрин кашляет, роняя капли слюны на ободок унитаза, но его не выворачивает. В голове рой мыслей составляет ватную тишину. Они не общаются около двух недель. Они не общаются около двух недель, и он от Рацио залетел. В туалет заходят другие омеги, хлопают дверями и смотрятся в зеркало. Их болтовню слышно, как из-под толщи воды. Сколько стоит аборт? Авантюрин гуглит клиники, опустив крышку унитаза и присев на неё. Не полистав толком ничего, нажимает на кнопку слива и выходит, плескает холодной водой в лицо. Пиздец. Осень эпоксидной смолой заливает город — свежий ветер, желтеют листья. Стройную фигуру обтекает бежевый модный тренч, Авантюрин теребит ремешок на талии, прячет глаза за розовыми очками и смотрит на клинику. Совершенно неприметное здание. Она всего в двух кварталах от офиса, обеденный перерыв он тратит на обсервацию безликих окон и сигарету. В фильмах в таких местах обязательно стоят активисты с плакатами об убийстве. Не то, чтобы он смотрел много фильмов. Не то, чтобы его ебало убийство паразита, прицепившегося к его телу и решившего обрести дом в его чреве. Он ненавидит чувство непринадлежности себе самому. На вывеске у входа паразит похож на беспомощный маленький комочек. Недокуренная сигарета летит в урну. Авантюрин уходит, так и не зайдя на порог. — Что у вас с Веритасом? — Елена держит двумя руками чашку кофе и старается быть тактичной, но делает только хуже. — Давно не замечала, чтобы он за тобой заезжал. Они с Рацио не виделись две недели. — Всё нормально. У него много работы, какой-то проект, я не вникал, если честно. Во рту горько, и эспрессо тут не при чём. Ему можно пить эспрессо? Что ему вообще можно? Елена облегчённо улыбается уголком губ. — Хорошо, а то я уж думала, вы поссорились. Но ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, правда? Мы же друзья. Её нагретая чашкой ладошка ложится сверху на его руку, и взгляд такой проницательный, словно она сама уже всё поняла — мы почти расстались, Топаз, мы не общаемся больше — и он чуть не рассказывает. Открывает рот и — — Конечно, разве я когда-нибудь от тебя что-то скрывал? Улыбается лучезарно, а комочку в его животе как минимум три недели. Рацио съехал от него в какие-то апартаменты ближе к университету две недели назад и когда у них последний раз был секс? За неделю до этого? Две? Вспомнить бы, когда именно его таблетки закончились и он перестал их пить. — Ты скрывал ваши отношения четыре месяца и три дня, — Елена убирает руку и выгибает бровь. — Но это я тебе прощаю, я бы тоже прятала такого красавчика. Пойдём курить? На улице холодает, лучшая погода для прогулок на балконе в лёгком пальто и любования дождём. Авантюрин почти встаёт, но садится обратно. Кривая улыбка. — Я, если честно... что-то типа бросил. Елена замирает и смотрит на него, как на конченого. Отчего-то в груди теплеет. — Ты заболел или просто ёбнулся? Ты — и бросил? Авантюрин, ты всасываешь по пачке в день, и это в лучшие дни, а в худшие... Да что с тобой? Ты странный сегодня. Я не странный, я просто в пизде, хочет сказать Авантюрин, но беспокоить её — нет, не в его привычках просить о помощи. Может, она могла бы сказать, можно ли ему пить эспрессо. Это грустно. — Только сегодня? Улыбка режет губы, как ржавый гвоздь. После работы его выворачивает. Прямо в кусты, прохожие на него смотрят как на наркомана и он не так уж далеко ушёл. Какой из него отец? Что он вообще может дать комочку, кроме истощённого никотином, шмалью и спиртом пристанища? Как он может стать чьим-то убежищем и стартовой точкой? Он и для себя им не стал. А ведь Рацио его не метил. Приходится вызвать такси, Авантюрин едва не засыпает на заднем сидении и к концу поездки его выбрасывает из усталой дрёмы как с обрыва. Купюры мнутся в руках. На улице моросит дождь, волосы липнут к лицу и чуть завиваются на концах, Авантюрин достаёт сигарету и прячет обратно, и ему тошно, тошно. Конечно, Рацио его не метил. Токсикоз происходит, потому что организм считает плод чужеродным объектом и пытается от него избавиться. Мир отвергает новые жизни ещё до того, как они делают первый вдох. Заперев дверь на один поворот ключа и не снимая одежды, Авантюрин глотает воду, а затем его выворачивает снова, и он долго сидит на полу в ванной. Их ванной. На стене висит полотенце Рацио, до сих пор нестиранное после его ухода. Оно им пахнет. Феромонами, шампунем и запахом его тела, Авантюрин стаскивает его с крючка и зарывается лицом в ворсистую ткань. Дни медленно уменьшают возможность аборта. Они отсчитываются не с момента зачатия, а последней течки. Это он узнаёт от Елены прямо в офисе, у кофеварки, сломанной накануне и из последних сил пытающейся выплюнуть запрошенный капучино. Приходится ловить струю молока пластиковым стаканчиком, чтобы не залить весь стол. Молоко похоже на сперму. Нестерпимо хочется жареных ананасов, но Авантюрин сдерживает себя от озвучивания потенциально выдающих его желаний. — В некоторых странах до сих пор практикуют селективный аборт, — с ничего делится Топаз, придерживая кофеварку рукой во избежание разноса кухни. — Избавляются от девочек! А если бы вторичный пол можно было выяснить в этап формирования плода, я уверена, они избавлялись бы и от омег. Ебаное средневековье. Кофемашина трясётся и всё же рожает в молочную смесь немного эспрессо. Авантюрину некомфортно. Вся эта тема — содранный кусок кожи, под которым всё кровоточит и обжигает. Он мычит что-то невнятное, но Елене его одобрение и не нужно, она горит за двоих. — А то что в Великобритании можно делать аборт до двадцати четырёх недель? Почему только там? Всё только на желаниях альф и строится, гандоны. Если она до чего-то и догадалась, она об этом не говорит. Уединившись в переговорной недалеко от кухни, Авантюрин уделяет внимание матчасти и в календаре появляется отметка через полтора месяца с обтекаемым «дедлайн» в названии. В пятницу Рацио приглашает его на ужин. Листья начинают облетать с деревьев на асфальт, Топаз просит подержать её сумку, пока она подкрашивает губы гигиенической помадой, и это первое сообщение, которое Рацио пишет ему после ссоры. Телефон едва не вылетает из рук. И сердце бьётся быстро-быстро-быстро. И тошнота подкатывает к горлу, это теперь происходит часто, то ли из-за токсикоза, то ли из-за резкого отказа от никотина. А может, ему просто страшно. Страшно, что Рацио увидит его и сразу всё поймёт. Страшно, что Рацио спросит, его ли ребёнок. Страшно, что страшно. Страшно, что страшно, что страшно. Конечно, Рацио знает его расписание. И даже что он свободен вечером. Или ему плевать. Авантюрин выливает на себя полфлакона духов, потому что из-за беременности и сопутствующих ей гормональных изменений его запах начал меняться, он теперь сладкий, такой сладкий — ноль эротики, сто к не-подходи-убьёт. Запах уязвимости. Запах, что скоро потребуется гнездо. Когда такси подъезжает к ресторану, Рацио его уже ждёт. Сердце заходится и переворачивается нутро. Авантюрин смотрит на него несколько долгих секунд сквозь тонированное стекло, прячет в карман руку, чтобы скрыть дрожь, и натягивает широкую улыбку, прежде чем выйти. Даже почти не фальшь. Рацио как будто бы даже рад. Томит мягкую улыбку в уголках губ и не комментирует его духи, которые никогда не любил. Рацио нравится натуральный аромат тела и желез. Что бы он сказал на его сладость сейчас? Почти хочется, чтобы Рацио задушнил и разъяснил этимологию слова фальшь и зачем ему на конце мягкий знак. Они обнимаются почти целомудренно. — От тебя не пахнет сигаретами, — одобрительно замечает Рацио. — Ты наконец-то бросил? Ты даже не представляешь. Авантюрина тошнит. — Ты долго меня просил. Ресторан красивый и аккуратный, дорогой, как Рацио любит — не бренд, а качество, и как он при своих изысканных вкусах выбрал Авантюрина, решительно непонятно. Тщательно очищенный ковролин скрадывает шаги. Их столик около панорамного окна от пола до потолка, свечи, огни города, чернильное небо октябрьской ночи — Авантюрин кладёт руку себе на низ живота и тут же одёргивает, когда Рацио галантно отодвигает для него стул. Рацио — про всегда поступать правильно, по принципам и понятиям, чтобы не за что было зацепиться в споре. Не в чем его обвинить. Выглаженный пиджак, светлая рубашка, не слишком претенциозно и не пренебрежительно. Авантюрина вначале привлекала эта педантичная безупречность, затем — бесила. На него самого обвинения всегда липли, как пчёлы на цветочный нектар. — Хорошо выглядишь. Я уже говорил, что тебе очень идут эти серьги? И Рацио всегда — якорь, спокойствие, дом, синий цвет, тишина, травяное поле летом под светом звёзд. Старание и обязательно результат; всё, что противоположно хаосу и душному сигаретному дыму. — Спасибо, Веритас. Я знаю, что тебе они нравятся, поэтому и надел. Всё, что Авантюрину — противоположно. Ещё пара взаимных комплиментов. Им приносят винную карту и, конечно, в этом у Рацио тоже есть вкус. Вино выбирает он. Беседует с сомелье, Авантюрин едва понимает одно слово из пяти. Он бы выбрал семь шотов текилы, и не ресторан с двумя звёздами Мишлен, а клуб, где легко раздобыть траву и затеряться в толпе, в забвенной смеси собственного имени и прошлого. По какому принципу он вообще когда-то решил, что подходит Рацио? И что Рацио подходит ему? — Что ты будешь есть? Я хотел бы тебя угостить. Авантюрин опускает глаза в меню и они оба напряжены, это витает в воздухе и цветы на их столике, наверное, завянут быстрее остальных. А ведь ему нельзя вино. Или можно? Там, где он вырос, младенцам давали вино, чтобы те не плакали. Как вообще понять, что правильно. — Как думаешь, это будет вкусным? — Авантюрин едва ли не наугад тыкает в часть меню со средним ценовым разбросом. — Мне кажется, должно быть ничего. А ещё я ношу под сердцем твоего ребёнка, сюрприз, Рацио всегда ненавидел в нём суицидальные порывы, но скинуться с балкона было бы проще, чем произнести это вслух. Есть ли у него вообще сердце, чтобы кого-то под ним носить? Как-то всегда само собой получалось, что нет. Рацио подзывает официанта и вежливо делает заказ, им приносят вино и Авантюрина мутит от одного его вида. — Я рад, что мы собрались с тобой поговорить сегодня, — Рацио покачивает вино в своём бокале, и он правда, правда старается. — Какими были эти три недели для тебя? Хочется сосредоточиться на разговоре, хочется вникнуть и постараться тоже, но паника подползает к горлу. Сжимается прямо по кромке чокера. Сказать или не сказать? Сказать или... Вечер течёт скучновато и мирно. То, что им нужно — спокойное примирение, возможность присмотреться как в первый раз. Авантюрин часто прикладывается к вину, чтобы выцепить пару секунд передышки в хрупкой беседе, и ему страшно, страшно. Рацио красивый. Об этом говорит всё — второй бокал вина, влечение к своему альфе и собственные глаза. Идеально гладкая кожа, уверенная осанка, мышцы, к которым Авантюрин обожал прижиматься щекой и всё время хотел облизать. Даже агрессия первичного пола никогда не проступала в Рацио как минус. Вдох — старые книги, мускус и что-то цветочное. Ночь сгущается, а тревога скручивается в нём, как морская пена на гребне волны. И заливает, заливает с головой. — Как ты... как ты относишься к детям? — Авантюрин сглатывает и под покровом скатерти впивается пальцами в своё колено. — Мы поднимали эту тему раньше, но раз уж сейчас мы говорим откровенно. Они обсуждали это когда-то давно и ни к чему не пришли. Тогда Рацио то ли хотел, то ли академические успехи его привлекали сильнее, а его родители давили возрастом и Авантюрин им не нравился совершенно. Может, как мальчик на время и нормально, но как омега? Если бы Рацио заявил, что женится на собаке, они были бы расстроены меньше. Рацио напрягается и смотрит на него холодно. — Авантюрин, мы только помирились. И ты снова начинаешь? Если бы голосом можно было сдирать кожу, Авантюрин бы весь распался на куски, и даже это было бы не так неловко. Взгляд опускается на край скатерти, который он теребит в руках. Кружево тонкое, как паутинка. Авантюрин прячется за заметно фальшивым смехом и, возможно, Рацио ему больше не напишет. Как настоящий альфа, он оплачивает такси. Авантюрин бы поставил пять звёзд, если бы они выехали на встречку или сорвались с обрыва, но — длинный вдох, долгий выдох — он теперь ответственен за жизнь маленького комочка, песчинки, которая медленно в нём оборачивается жемчужиной, и пора бы оставить глупые мысли о вреде самому себе. Ощущения, что у них что-то снова получится, нет. Весь следующий день он проводит в пижаме, тёплой и с ушками, делающими его похожим на то ли кота, то ли помойного енота. Ханаби звонит ближе к обеду. — Авгин, приходи сегодня вечером, у нас намечается чаепитие, — она больше мурлычет, чем говорит, — будет много пакетиков. Она подписана в его контактах как «не наркоторговец». Авантюрин вязнет на несколько секунд в словах, звучащих как будто из прошлой жизни или с той стороны зеркала. И почему они вообще общаются? Но Ханаби рассказать оказывается легче всего. — Я не приду, Ханаби. Я в положении. Так просто — так. Просто. — В положении? Это в каком ещё, что за... — она осекается и делает паузу, судя по звукам, уходит в другую комнату и прикрывает за собой дверь. — Ты хочешь сказать, что залетел от Рацио? Он же тебя бросил. В её голосе столько довольства, и наверное поэтому тянет рассказать именно ей. Ханаби не станет его жалеть. И никому не расскажет, если её попросить. Слишком любит тайны, которыми владеет единолично. Авантюрин раздражённо вздыхает. — Он меня не бросал, мы просто решили пока побыть отдельно. Ясно? Не бросал он меня. — Если тебе так больше нравится это называть, — сладко тянет в ответ. — Ты ему рассказал? Забывшись, Авантюрин качает головой, но его молчание само по себе сообщает ей достаточно. — А к врачу ходил? Конечно, нет, тебя только он и мог заставлять делать всё как надо, — Ханаби веселится, и хуй с ней. Приятно рассказать хоть кому-то. — Но, знаешь, не тянул бы ты с этим. — С чем? — Авантюрин откидывается спиной на кровати. — С тем, чтобы сказать ему. Тебе всё равно придётся, и лучше, чтобы он узнал об этом из твоих слов, а не как-то ещё. Почти чувствуется, как она улыбается своей лисьей ухмылкой. Ей всегда нравилось, когда другим плохо. Авантюрина парадоксально привлекала эта её черта. И её кривые попытки помочь. — Уж от тебя я советов не ждал. Он сбрасывает звонок и дальше лежит в тишине. Сквозь открытый балкон задувает последнее осеннее тепло, солнце тянется бликами к его животу. Тихо и спокойно. Если прикрыть глаза, можно представить, что Рацио как обычно возится на кухне. Профессорская деятельность его утомляет, а готовка разгружает голову. Кажется, так Рацио ему говорил. Нож красиво лежал в его сильных руках, Рацио всегда уверенный и спокойный, как тихая гавань, где ничего никогда не меняется. Волны и ветер, сколько бы ни пытались, не могут её разворошить и разрушить. Корабли приходят в неё и уходят, а она остаётся. Останется ли Рацио таким же, если они совсем расстанутся? Оставил ли Авантюрин в нём хоть какой-то след? Или ему... Или ему всё равно. Авантюрин просыпается, как будто вылазит из болота, и его всё тянет, тянет назад; он весь мокрый и жутко хочется пить. Тёплый ветер принёс с собой жару. Солнце закатилось за соседний дом. Авантюрин осторожно пьёт воду, потому что теперь проглотить много за раз чревато, и открывает переписку с Рацио. Он красивый и серьёзный на фотке профиля. Что Авантюрин может ему дать? Стоит написать, что им нужно поговорить. Или сорвать пластырь и рассказать всё прямо сейчас. Какая разница, сказать всё лично или в переписке? Так он хотя бы не увидит его [подставить_эмоцию] лица. Он пишет и предлагает ему отель. Завтра. Они вдвоём, панорама города за окнами до пола, шампанское в ведёрке со льдом, прямо как раньше, подмигивающий смайлик? Рацио не в сети. Авантюрин откидывается на постели обратно и. Не хочет. Вставать. Никогда. Вечер выдаётся холодным на контрасте с вчерашним и Авантюрин ёжится в тонком пальто у входа, пока Рацио паркуется. В голове чёткий план. Когда у него в последний раз был план? Сначала нужно вернуть их отношения, а рассказать после. У него ещё есть время, при самом худшем раскладе он на седьмой неделе, и пять недель остаётся до крайней точки. Уверенность хранится в нём до лифта. Он здоровается с улыбкой, позволяет Рацио вскользь погладить себя по плечу и они успевают оговорить, что сегодня только романтический вечер, без разговоров. А потом Рацио его целует и всё, всё в Авантюрине рушится до основания. Лифт трогается наверх бесшумно. Рацио кладёт руки ему на талию и прижимается губами к его губам так нежно, словно не было этих трёх недель, не было череды непонятных дней до них, и не было натянутой атмосферы в пятницу; словно Рацио до сих пор им дорожит. Лифт останавливается на нужном этаже. Рацио отстраняется и ведёт его к номеру, и в лёгких так мало воздуха, словно они проколоты и он весь уходит в брюшную полость. — Ты же принимаешь таблетки? — Рацио, как всегда, рационален. — Да, — врёт Авантюрин, закрывая дверь, и Рацио снова оказывается в его пространстве, сначала вдыхая запах его духов, а после касаясь губами уголка его рта. То, что планировалось страстным и беззаботным, оборачивается ножом в сердце. Они никогда в этом не сходились — Авантюрин жаждал эмоций, а Рацио хотелось его любить. Было так тесно и душно в этой любви, хотелось рычать кусаться, а сейчас... Сейчас Рацио залазит рукой под его рубашку, и Авантюрин его останавливает. — Я... Веритас, я, кажется, не хочу. Где-то за стенкой играет музыка. Хочется раствориться в ней, хочется быть мыльными разводами на воде, или чистящем средством, размазанным по стеклу, только не смотреть Рацио в глаза. Авантюрин глядит в сторону, на белую поверхность стены, когда Рацио медленно убирает от него руки и делает шаг назад. — Что это за игры, Авантюрин? — и — проигрышный билет, все места проданы, нет в наличии; голос Рацио звучит хрипло, словно последний шанс, что он дал, был истрачен. — Зачем ты меня позвал? Дрожь начинает есть с рук. Затем — вгрызается в нутро, пока не доходит до зубов. Авантюрин поднимает взгляд на Рацио, где-то на область его груди, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза — боясь, что его туда затянет, как в трясину, и он умрёт. Боясь разочарования в них. — Я... Это не то, я не это имел в виду, — его голос такой слабый впротивовес вечно самоуверенному тону, словно дрожь вгрызлась и в него. — Ты не... — Что? Что я не так понял, кроме того, что ты сам вечно не можешь решить, чего хочешь? — Рацио подходит ближе, кладёт ладони чуть ниже его локтей — не больно, но крепко сжимая. — За всё время... нашего перерыва, ты ни разу не написал мне. Пока я скучал и думал о тебе, пока не мог заснуть без тебя, я не знал, вспоминаешь ли ты вообще обо мне. Дрожь, наконец, разгрызает сердце, и Авантюрин встречается с ним взглядом. С болью и непониманием, с гневом; не разочарование — лишь тоска, долгая, как полярная ночь. Всё время, пока он боялся поговорить, Рацио скучал. Больно. — Я не смог объяснить себе, почему он не имеет право на жизнь, — вместо всех слов, которые было бы сказать правильно, это вырывается невпопад. Они замирают на пару секунд оба, пока Рацио медленно съезжает ладонями вниз по его предплечьям, приземляясь на запястьях. — Что?.. — Я беременен. Это... оказывается легко. Как пёрышко, выдранное из подушки, парит в воздухе и стремится прибиться к сквозняку. Рацио ничего не отвечает, и Авантюрин старается забить тишину. — Я узнал, когда мы уже не разговаривали, и сначала мы хотели отдохнуть друг от друга, а потом... я просто не знал, как сказать. Рацио смотрит на него... сложно. Собираются у переносицы брови, как перед концентрированным уравнением, которое не сильно нравится из-за необходимости всё округлять, сокращать и приводить к идеальным условиям, невозможным в реальности. Он не хочет, понимает Авантюрин. И всё внутри опускается. Он этого не хочет. Боже, блять, конечно же он не хочет. Авантюрин сглатывает ком в горле и опускает взгляд, пытаясь собрать себя воедино хотя бы на несколько достойных минут. Вдыхает рвано и старается усмехнуться. — Это... неожиданно, я понимаю. И у нас были сложности в отношениях в последнее время и... Голос садится. Это так неловко и стыдно, хуже, чем отказ от секса. Хуже, чем когда не встаёт по пьяни, когда не принимают на хорошую должность и не хватает на карте денег. Хуже, хуже... Авантюрин кладёт руку себе на живот и Рацио вдруг обнимает его так осторожно и нежно, так бережно окутывает теплом, что сердце разбивается во второй раз. — Ты нёс это один столько времени, — шепчет Рацио куда-то ему в волосы. — Почему же ты не сказал раньше... И Авантюрин вздрагивает первым всхлипом. Прямо куда-то ему в плечо. — Я сначала хотел от него избавиться, — слова вырываются рвано, и немного резко, но Рацио поглаживает по спине не обращая на это внимания. — А потом что-то поменялось. Я стоял перед клиникой, и не смог туда зайти, потому что... и я даже не знаю, хотел бы ты сейчас, со мной, ну. — Так ты поэтому спрашивал у меня, как я отношусь к детям теперь, — голос Рацио успокаивает, а у Авантюрина в груди лесной пожар. Он перекинется на его пальто, потом — на ковёр, и они сгорят, и Рацио всё равно будет его обнимать до тех пор, пока их кости не истлеют совсем. — Да. — Авантюрин, — Рацио отстраняется, не позволяя потянуться вслед за своим теплом, и кладёт ладони Авантюрину на щёки. — Конечно, я хочу семью с тобой. И детей. Если это то, чего хочешь и ты. Тёплые пальцы мягко вытирают выступившие слёзы. Авантюрин льнёт к прикосновениям, а затем прижимается к Рацио в объятиях, и пожар сжимается до робкого огонька, призванного не обжигать, а светить. — Хочу. И становится легко.