Временные трудности вербализации

      — У меня на тебя стоит.       Фраза — не гром среди ясного неба, не землетрясение, не конец света. Она ложится между ними, как пушинка на асфальт, медленно и даже как-то нежно, — не сбивает автомобильной катастрофой. Ойкава смотрит на него, хмыкает, его рот замирает в этой усмешке. Взгляд из-под челки ласковый и спокойный. Обычный.       — Да, у меня на тебя тоже.       Хаджиме жмет мускулистыми плечами: ничего такого. Когда каждое твое утро начинается с запаха одного и того же порошка, одного и того же парфюма, одного и того же касания кулаков, темпа шага, тембра голоса — такие вещи не поражают до глубины души. Кажутся ожидаемыми. Ничего не усложняют, наоборот — как будто случайно поймал магнит в Сабвей Серф и все дополнительное и приятненькое, что обычно достается какими-никакими усилиями, сейчас — просто течет в загребущие лапки.       Иваидзуми не носил это «стоит на Тоору» в себе годами и месяцами. Несколько раз загляделся на тренировке в среду: на то, как Ойкава разогревает мышцы, как тянет ладони в блоке, как стирает запястьем пот со лба, как сосредоточенно сводит брови, анализируя происходящее. Потом завис уже дома, когда тот растянулся на полу размазанной лужей, обнажая подтянутый живот и внутреннею сторону плеч, расставив в расслабленной позе ноги, повернув голову в сторону кондиционера. Внутри все скрутилось, представилось в других локациях и обстоятельствах — так обычно было на совместной физкультуре с девочками или в летних лагерях, когда всем хаосом команд купались в озере. Когда Юи больно схватила Мацуку за локоны и потянула, а та айкнула и растянулась в позвоночнике — внизу так же потяжелело, Хаджиме представил мгновенно, как приятно было бы и горячо потянуть ее так же за волосы, положить другую ладонь на шею, и вбиваться медленно и глубоко, и как бы Мацука тогда сдавленно стонала и жмурилась. Или — когда Куроо Тетсуро слюняво облизывал губы в кисьей улыбке и сжимал пальцами мяч перед броском, от чего бицепсы под кожей напрягались и перекатывались — Иваидзуми, чуть зависнув, представил, как Куроо так же облизывался между его ног, так же сжимал его бедра пальцами, стоял бы на коленях без футболки, по пояс голый, такой же растрепанный и эротичный. В легких заболело, как будто ударило в солнечное сплетение — так ощущались все эти картинки. И когда такое же произошло в отношении Ойкавы, Хаджиме не то чтобы переживал. Это нормально. Это не в первый раз. И такие вещи никому еще не портили жизнь.       Возбуждаться от всего подряд, будучи семнадцатилетним, — абсолютная норма. Так написано во всех медицинских учебниках. Ну, кроме тех энциклопедий, в которых нескончаемым списком перечислены все ментальные нестабильности Ойкава Тоору. Хотя там, наверняка, тоже найдется, на что подрочить.       — Хочешь сделать что-нибудь с этим? — Хаджиме скалится для Ойкавы непривычно — это не дружеское и не приятельское. Но от этого только горячее и желаннее.       У Тоору в глазах мутнеет, темнеет, зрачок затапливает радужку — это самое настоящее порно. Он стягивает с себя футболку и кладет рядом, куда-то возле кровати.       — Хочу.       Первый поцелуй не неловкий и не противный — они оба уже целовались с другими. Ойкава двигает губами так же, как все те девочки, с которыми Хаджиме зажимался на задних рядах кинотеатров и возле их подъездов — аккуратно и сладко, только напористее, поэтому нет неловкости и борьбы за первенство. Ойкаву целовать легко, и в поцелуе — весь он. Такой же ласковый и игривый, так же немного улыбается в губы, так же ластится под прикосновениями. Небо не бухается Иваидзуми на голову, когда Ойкава тянет ладонью по его бедру, прижимая пальцы к коже. Звезды не взрываются, когда сам он мозолистыми и грубыми касаниями считает Тоору ребра, когда сжимает плечи, когда прижимает к себе ближе и теснее. Он втягивает носом горячий воздух, наполненный привычным порошком и парфюмом, но в ощущениях все правильно и понятно, возбуждение клокочет по обычному, но немного сильнее — как будто вот-вот по-настоящему трахнешь Хинату Хьюго, на которую потратил все первые разы дрочки.       Все ощущается правильно. Эта мысль не пугает, потому что в голове вообще остается очень мало мыслей. Только то, как Тоору оттягивает резинку его шорт. И то, как, оказывается, приятно сжимать задницу Тоору. И, где-то на самых дальних задворках, — лишь бы родители не зашли.

***

      Они не встречаются. Это даже обсуждать было не надо. Потому что у Ойкавы есть фан-клуб желающих, которым нужно уделять время. Потому что у Иваидзуми есть девушка, и у них не то чтобы серьезно, но состоять в двух отношениях сразу — это не очень правильно в его системе ценностей. Конечно же, в основном, они не встречаются, потому что все свободное время тратят на волейбол, учебу и девочек. Дополнительных переменных не требуется и объяснений, признаний, всей этой мути — ничего из этого им не нужно. Все на своих кругах и нет никаких отягощающих. Не существует моральных дилемм.       Но и закрывать в себе за семью замками то, что сосаться, трогаться и дрочить друг другу — это просто времяпрепровождение, Иваидзуми не станет. Это ощущается правильнее и толковее, чем с другими. Он понимает, что сбросить пар с Ойкавой и сбросить пар с кем-то другим — это разница, как между сексом и мастурбацией. Когда он запыхавшийся лежит и морщится от ощущения засохшей спермы на пальцах, воздух в легкие поступает свободнее. Уходит напряжение из мышц, расслабляется каждая молекула тела. Тоору не лезет целоваться после, не обнимается, не болтает без остановки. Это правильно. Это, кажется, просто идеально вписывается в будни: забить голову на уроках, забить все тело на тренировке, а затем отпустить все это ментальное и физическое с Тоору до полного обнуления, с утра — по новой. Как будто та самая частичка жизни, которой не хватало, понимание и осознание которой приходит с возрастом. Только так и надо жить.       Они не встречаются, и Иваидзуми не бесит, когда Ойкава задирает юбку старосты между уроками в углу запасной лестницы, где обычно ему признаются в любви. Не раздражает, как он отодвигает ее трусики в сторону и проникает пальцами. Он не ревнует, когда тот сначала натягивает на себя презерватив, а потом и девочку. Он тянет ее за волосы и кладет свободную ладонь на шею. Она выгибается, жмурится и тихо стонет. Это его нигде не дергает и не цепляет.       Да и вообще. Стоять придуроком и слушать, как твой лучший друг занимается сексом, — это уже извращение. Иваидзуми хмурится сам себе и покидает локацию, пишет своей девушке, что скучает, она сразу отвечает каким-то забавным смайликом — из той же коллекции, что и у Ойкавы.       Он доверяет Тоору. Это то доверие, которое доступно к пониманию только им двоим, но еще не было закреплено диалогом. Иваидзуми понимает: Тоору может трахать кого угодно, пока это просто секс. Они не встречаются, но тут речь не об отношениях сексуальных, скорее духовных — в тот день, когда заместо игры в приставку и киномарафона Тоору выберет свидание, Хаджиме разобьет пару кружек. Это что-то ментальное. Из энциклопедии.

***

      — Кажется, мне нравится Куроо. — Хаджиме неловко трет шею, потому что это какое-то дебильное признание, неправильное и искажающее реальность.       Ему не должны нравиться парни. Потому что ему не нравятся девушки. Ему вообще никто и никогда не нравился. Будоражат другие вещи: жгучая боль в мышцах после победы на соревнованиях, высший балл на трудном экзамене, предмет по которому и с боем не давался, ощущение дрожащего тела под пальцами после оргазма. Все это. Но ничего, что касается трепета в грудной клетке.       Иваидзуми никогда не врет — ни себе, ни людям. Поэтому когда Тетсуро захотелось поцеловать, когда захотелось проводить с ним время, как с Ойкавой, когда внутри заскрипело и заржавело от его прикосновений к Кенме, каких-то нежных и уютных, он не стал прятать голову в песок. Но и признаваться, стоя там, на площадке, ощущая себя полнейшим лузером несмотря на победу, не стал. Сжал кулаки и отвернулся. Кенма и Куроо — друзья детства. Их особенная тактильность — это нормально. Допустимо, даже если они дрочат друг другу после матчей. Понимание было, но совсем не успокаивало. Только раззадоривало ярость внутри, будто подлили бензина в огонь.       Ойкава смотрит на него и щурится, совсем как Куроо, когда хочет сказать какую-нибудь пошлость. Он ухмыляется, и эта ухмылка тоже похожа — Куроо с такой же смотрел на него сквозь поле, когда делал подачу, которую Иваидзуми, придурок, благополучно проебал. У них похожий снисходительный взгляд, когда они выявили чью-то слабость. Похожие носы, телосложение, походка. Они в принципе очень похожи. Только Ойкава чувствовался близко-близко, а Тетсуро — запредельно далеко.       — Положа руку на сердце, Ива-чан, — Тоору слюняво облизывается — бо.же.мой. — Я не думаю, что это хорошая идея.       Да, вопрос доверия, точно-точно. Но внутри так гнилостно и неприятно, так противоречиво и неспокойно, что это доверие встает поперек горла. Ему хочется провести время с Куроо. Ему хочется узнать все его эти дебильные выражения лица — начиная от того, когда он обескуражен и удивлен, и заканчивая тем, как он выглядит, когда кончает. Ему хочется, хочется, очень хочется, чтобы Куроо больше так не трогал Кенму, и оформить право на резкую ревность. В свою жизнь. Не вместо Ойкавы, но вместе с ним. Только, возможно, отказаться от той необсуждаемой статьи их дружбы. Кажется, будто с Тетсуро будет после оргазма так же — свободно и легко, как в полете.       — Вы далеко живете друг от друга, играете в разных командах, ты его даже не знаешь, — перечисляет Тоору, загибая пальцы. Они у него в мелких ранках и пластырях — так же, как у Тетсуро. Дерьмо какое. — Ты просто хочешь с ним потрахаться. Тебя возбуждает, может быть, даже не он, а сама мысль власти над соперником. Ну, знаешь, — он обтекаемо машет рукой в воздухе. — Все эти садо-мазо штучки, только в разрезе маскулинности.       Это нормально, что у них с Тоору — один мозг на двоих и мыслят они одинаково. Только вот…       — Я не просто хочу с ним потрахаться, я влюблен в него, Тоору, слышишь? — Как с пришибленным разговаривает.       Ойкава чуть поджимает губы, но Хаджиме это замечает — признак волнения. Он бы тоже волновался, если бы Ойкава ему такое сказал. «Я влюблен в…» Точно, что Иваидзуми не заснул бы той ночью. Причины неизвестны. Но это же не ревность, точно не ревность — потому что теперь он знает, что это за чувство. Он не ревнует Ойкаву вообще, ни к одной его девочке, ни к одному парню. Ему все равно, где Тоору трогает других. Но даже мысль, крохотная фантазия, что Тетсуро будет зажимать свою старосту на лестнице, обжигает соляной кислотой.       — Я рекомендую забить, переключиться. — Друг отворачивается лицом к стенке, обняв себя рукой. Иваидзуми смотрит на замотанные пальцы. — У нас же нет времени на это, помнишь?       Если выключить свет, лечь рядом, если в полумраке посмотреть на спину Ойкавы, на изгиб загорелой шеи, на него всего частями, то можно представить, что это Куроо. Можно поцеловать в шею на выдохе, чтобы не дробить эту выдуманную реальность самым знакомым запахом на свете. Можно провести ладонью под футболкой, пальцами погладить пресс, сжать грудь и представлять-представлять-представлять, что это не Тоору.       — Ива-чан, прояви уважение, — бурчит Ойкава. — Мы можем потрахаться, но при условии, что ты будешь понимать и осознавать, с кем ты находишься.       Иваидзуми шумно выдыхает и отворачивается. Прижимает все еще горящую чужим телом руку к лицу. Пахнет порошком.

***

      Оказывается, трахать друга детства — это куда прикольнее, чем… очень многое другое.       Ойкава выгибается, как будто занимался непристойностями со своими девочками, только чтобы натренировать себя до планки профессионала в этом. Тоору стонет прерывно, на каждом толчке, по лицу размазаны слюни — господи-блять, он такой горячий. Иваидзуми лижет взглядом кожу в крапинках пота, натянутые сухожилья, растрепанные влажные волосы и прижатую к подушке мордашку Тоору. От картинки хочется задохнуться нахрен и умереть, потому что лучшего с ним в жизни уже не случится. Он давит одной рукой между лопаток, другой — оттягивает задницу и наслаждается этим десятым чудом света. Яйца поджимаются, бесконечно ощущение себя на острие ножа — вот-вот, и грохнется в пучину.       — Блять, Ойкава, это пиздец, это просто… — Стонет через зажатые губы, откидывает голову назад.       И в голове нет Куроо Тетсуро, хотя Иваидзуми был уверен почти на сто процентов, что будет. Но это все Тоору — мысли о недоступном Тетсу вытеснили заевшее воспоминание о том, как Ойкава Тоору умеет занимать все пространство и мысли вокруг себя. Он был полным придурком, когда подумал, что Тоору может быть суррогатом.       По расфокусу чужого взгляда понятно, что Ойкава разговаривать сейчас не может. Абонент недоступен, оставьте сообщение после сигнала. Хаджиме скалится на это, наклоняется и смазано целует куда-то в угол мокрого рта — по крайней мере, туда целится. Это невероятно. Это так правильно. Он думал и думал о том, как паршиво будет себя чувствовать, занимаясь этим, потому что все мысли были забиты другим человеком, но это оказалось так, как было с Ойкавой всегда — комфортно и верно. Новый уровень доверия, то удовольствие, которого не получалось добиться ни с кем. Это другой секс, совершенно. Это безумие между ними, то, как понимание, вытренированное годами, идеально вписывается в ситуацию. Полнейшое сумасшествие, погребенное в ящик Пандоры, — туда, где ему самое место. Вот это чувство.

***

      Они не встречаются, все в порядке. Это другой божественный порядок — только между ними. Но теперь Иваидзуми кажется, что не все так легко.       Это ощущение не забывается ни после душа, ни после сна. Даже через три и десять раз все звенит внутри с одинаковой силой. Это странное чувство. И взгляд Тоору, такой мутный и подтаявший, и его тело, откликающееся на любое касание, его слюнявые поцелуи — осознание, что такие фокусы невозможно повторить, заседает в темечке и живет там. И когда Тоору рядом, у Иваидзуми нет больше ощущения дружбы, платонической и аскетичной, сложной, на самом деле тяжелой, потому что дружить с закомплексованным нарциссами никогда не было делом из легких. Ойкава ощущается сексуальным объектом. Собственностью. Красной тряпкой для животного внутри него. Он не может думать ни о чем другом, только о том, как хочется-хочется-хочется. Еще раз. Давай, Ойкава. В душевой, в подсобке, у тебя дома, у меня дома. Давай в примерочной, в кинотеатре. Давай раком, давай прижму тебя к стене, давай на столе среди вороха учебников и на полу, чтобы потом целый день ломило поясницу.       Его как будто допустили к сексу спустя двадцать лет на необитаемом острове, где даже животных не было. Как будто трахал шкурки от бананов, а тут — дарят целое сексуальное божество, которое никогда не против. Все ценности забылись, все границы стерлись, и ему должно быть стыдно и неприятно от самого себя, но Хаджиме так нравится это звериное и необузданное в них, что он никуда не может деться.       Ойкава такой же. У них всю жизнь одна голова на двоих. У него в глазах то же безумие. И так же бесконечно чешутся руки.       Кажется, что если бы не экзамены, — они бы вообще не слезали друг с друга, как молодожены во время медового месяца. Но им нужно готовиться, им поступать в этом году, у них чертовы национальные на носу, так много всего отвлекающего, на что совершенно точно нельзя забивать, но… Хаджиме стягивает футболку, потому что в комнате даже с кондиционером душно. Тоору проливает воду мимо рта. Безумие начинается заново.       Только в одиночестве, когда голова и яйца до боли пустые, Хаджиме все еще крутит образ Куроо. Он становится в этом хаосе просто образом, как икона — на такую надо любоваться и молиться, а не дрочить.

***

      Они не встречаются. Хаджиме понимает, что между ними полный раздрай, что эта болезненная страсть — боязнь потерять друг друга после выпуска. Разорвать годами плетеные связи. Что дружба забыта, и как это вообще — поддерживать эту дружбу на расстоянии? Секс-переписки, мастурбация на камеру вебки, анонимные посылки из секс-шопа под дверь — это похоже на секс-партнерство. А как по-другому, он уже и не знает.       На выпускном Хаджиме расстается с девушкой. Вместе полтора года — и это срок. Он говорит ей что-то дебильное про пути и новые открытия, несет какую-то чушь про эмоции — под копирку со слов Ойкавы. Но ей нравится. Она его обнимает за шею и крепко целует, даже не плачет. Идиотизм — полтора года чатиков и держаний за ручки, полтора года, за которые их отношения с Тоору превратились в… безумие, полтора года, несколько месяцев из которых он засыпает с мыслям о другом человеке. Похоже, Хаджиме в принципе не очень справляется с социальными контактами.       С Ойкавой на выпускном он целуется тоже. Тоору как злой — кусается, сжимает его плечи до боли, практически рычит.       — Ты чего? — Иваидзуми отстраняется, поглаживая бок друга большим пальцем по рубашке. Успокаивающе. Как обычно.       — Видел, как ты целовался с Хитокой. — Тоору почти по-звериному это говорит, полностью теряя лицо. Это другой Тоору — не для всех. Не улыбчивый, не игривый и не разбитый. Такого еще не видели.       — И что?       Как будто он ни разу не видел его поцелуев с другими. Как будто они не трахали однажды близняшек на соседних кроватях. Как будто они имели право на собственничество.       — Мне не понравилось. — Целует липко, но ему приятно. Внутри расплывается нефтяное — черное и тягучее, — ощущение принадлежности.       Блять, как глупость.

***

      В универе Ойкава не забрасывает историю со всеобщим обожанием. Продолжает флиртовать со всем дышащим и не дышащим, играется и стреляет глазками. Хаджиме все равно, честно, правда. Внутри не клокочет злость, когда Тоору урчит из-за засосов. В нем не бушует ярость, когда он целуется на желание во время вечеринок. Ничего не йокает, когда он уходит спать в другую комнату. В конце концов, они изначально искали квартиру с двумя кроватями и общей гостиной. Чтобы было личное пространство, которого между ними никогда не существовало.       Признавать правду о себе трудно, даже если всю жизнь ты был честным человеком. А признавать и обманывать — это разные смыслы. Иваидзуми так себя успокаивает.       Он старается держать себя в руках, когда Ойкава начинает с кем-то там встречаться. Встречаться — не в смысле отношений. Просто ходить на долгие прогулки, смотреть премьеры вместе, тусоваться в барах. Ночевать вместе. Хаджиме не знает, трахаются они или нет, но голос в голове упорно твердит согласием. Они тысячу лет с Ойкавой знакомы. Конечно же, они трахаются.       Ойкава не признается, что это за человек. Парень или девушка. Одногруппник, коллега по команде, бариста в кампусной кофейне. Он не рассказывает в подробностях, пережевывая каждый факт по сто раз, чем они занимаются, о чем разговаривают. Отгораживается. И хмурит брови, если Хаджиме зависает в мессенджерах за совместным завтраком. Иваидзуми чувствует себя чьим-то, но сам в руках ничего не ощущает. Ойкава не играет с ним в горячо-холодно и не катает на эмоциональных качелях, просто ему можно подпускать других людей к себе близко, а Ива-чану нельзя. Не совсем честные правила игры.       Они не встречаются. Это факт, истлевший от времени. И Тоору крутит хвостом с другими, как всегда это делал. А Хаджиме сливается от всех девчонок. Он учится, не пропускает пары, ведет себя, как самый законопослушный студент в мире. Не накуривается в общаге, не мелькает в групповых чатах горой сообщений со смайликами. Кажется, что если даст себе слабину, то прорвется что-то темное и неправильное. Но как жить свою жизнь по прежнему или по новому он пока что не выяснил. Из постоянства только стандартная заставка на телефоне и приевшийся рингтон.       Ойкава возвращается под утро, когда уже светает на улице и вот-вот прозвенит будильник, мотивируя на пробежку. От него пахнет алкоголем и тем самым знакомым. Порошок, парфюм, растраченное возбуждение. Он ломано улыбается и держится за косяк двери крепкими пальцами. Хаджиме понимает. У них одна голова на двоих. И Ойкава тоже запутался и не знает, как делать правильно. Как это правильно сложить, как сделать, потому что раньше так было само собой. Просто потому, что они друг с другом. Он правда это понимает.       Но понимание чего-либо его никогда не успокаивало. Когда Тоору ложится рядом после холодного душа и отключенного нахрен будильника, когда обнимается, трется носом о шею, когда целует куда-то в ключицу и мурчит под одеялом, внутри становится только обиднее.       — Тоору.       — М? — Парень поднимает голову, смотря с расфокусом, но не так, как Хаджиме любит.       — Что бы ты ни делал с этими своими друзьями, возвращайся.       — Хорошо.       Что бы это ни значило.

***

      Все было бесполезно и бессмысленно. Небо, наконец-то, грохнулось Иваидзуми на голову и вбило в землю по самую макушку. И солнца из ямы не видно.       Ойкава трахался в своей кровати с каким-то парнем. Он выгибается, царапает мускулистые руки короткими ногтями. Сдавленно стонет под чужой тяжестью. Откидывает голову назад, раскидывая волосы по подушке. Кусает себя за губу. Прижимает пятками чужое тело к себе ближе.       Это наверняка сокомандник. У него очень выделяется трапеция и широчайшая мышца спины — прямые признаки многолетнего занятия волейболом. Загорелая кожа по форме майки, выгоревшие волосы. Это все тренировки на свежем воздухе. Хаджиме быстро отворачивается и прячется за дверью, прижимаясь спиной и затылком к стене. Слушает, слушает, как там, сзади, происходит что-то неправильное. Жмурится. Сжимает кулаки. Солнца из ямы не видно. Его трахает кто-то другой.

***

      Тоору смотрит взглядом собаки, обоссавшей любимый мамочкин ковер и разодравшей любимые папочкины тапки. Доверия между ними больше нет. Не должно быть, хоть договоренностей, как всегда, не было.       И первое желание как всегда, самое родное и самое привычное, обнять и сказать, что все будет хорошо, утешить. И от этого паршивее некуда.       — Я люблю тебя.       Слова даются легко, потому что да, — это было как всегда правильно. Это было понятно. Это не было всемирной тайной. Невозможно не полюбить человека, с которым за руки сидели на горшках. Они ходили вместе в школу целую жизнь. Они всегда играли в одной команде. Они всегда были на телефоне друг с другом. У них вообще друг с другом много чего было. И по всем этим причинам Тоору не смотрит с удивлением и шоком. Не хватается за сердце. Только сильнее кутается в одеяло, прикрывая срам.       Любовничек был спроважен, и они остались один на один. Тоору должен был знать, что этим все и закончится.       — Я люблю тебя, — повторяет Иваидзуми. Он всегда был храбрее и честнее. Он всегда был правильнее. Без тысяча и одного таракана в голове. — Я люблю тебя. Но секса между нами больше не будет.       Если не знаешь, в какой именно строчке кода ошибка, сноси все до последнего сохранения, когда все еще работало хорошо.       Иваидзуми съедет в другую квартиру. Будет встречаться с девочкой. Учиться. Заниматься спортом. Может, посидит на скамье запасных в университетской сборной, будет иногда выходить на поле и вбивать мячи Ойкавы в пол за сеткой. Будет приходить к Ойкаве в гости и смотреть национальные матчи. Будет приносить чипсы и энергетики. Будет успокаивать его панические атаки, останавливать руку в замахе, когда тот опять захочет наворотить херни. Будет хлопать по плечу, когда он проиграет матч. Будет утаскивать с затяжных тренировок. Он будет ему другом. А остальное можно забыть, как сон.       Кошмарный, ужасный, разрывающий на частички, самый замечательный сон в мире.       — Ива-чан, я… — Тоору клонит голову в бок, греет в ладонях чашку с чаем. — Я не совсем понимаю.              Все ты, блять, понимаешь. Одна голова на двоих, придурок, помнишь?       — Я не против. Трахайся с кем хочешь. Встречайся там. Все по старому. — Иваидзуми смотрит в свои руки, как уставший школьник. — Так будет правильно.       Тоору — это Тоору. В лице он меняется практически мгновенно. И всю вину, всю осторожность и аккуратность как водой смывает. Он поднимается со стула резко, одело падает на пол вместе со стулом. Хаджиме смотрит на россыпь засосов — своих, почти прошедших, и чужих. И как не противно было?       Трахать кого-то, уже кому-то принадлежащего.       — Блять, какая глупость! — Он обходит стол и встает рядом, голый, в одних шортах и носках. Придурок конченый. — Да почему?       — Тебе же есть, с кем пар сбрасывать. — Иваидзуми жмет плечами. Глупость. Дурость полная.       — С каких пор это стало проблемой?       Хаджиме знает. Но произносить вслух не хочет, потому что сама ситуация его выворачивает наизнанку, потому что говорить вообще ни о чем не хочется. Они дружат целую вечность, почему Ойкава не видит, что настало, наконец, время отъебаться от него? Что одна голова, конечно, хорошо, но две — еще лучше. Что нужно было думать, что ты делаешь, когда тащил сюда кого-то. Нужно было думать, когда трахался в общей квартире. Нужно было думать, когда говорил, что поцелуй с Хитокой был тебе неприятен. Все эти ебучие красные флаги, все эти гребаные действия — тебе нужно.было.думать, Ойкава.       Вот, что он хочет сказать. Что между ними я люблю тебя означает куда меньше, чем собственничество. Что с того самого дня, с той минуты, доверие перешагнуло ступеньку и стало иным, с другими границами.       С каких пор это стало проблемой? С каких пор изменять своим партнерам друг с другом стало проблемой? С каких пор?       Больше не было убийственных тренировок с сенсеем. Больше не было предметов в учебе, которые забивали каждую мысль. Не было влюбленности в Куроо Тетсуро. Больше не за чем было сбрасывать пар, опустошать голову. Этап пройден. Выводы сделаны. Следующий шаг сделан никогда не будет.       — С этих пор — проблема. Я так больше не могу.       Тоору разбивает чашку. Придурок. Сам пусть и убирает.

***

            Хаджиме не помнит, как ее зовут. Имя короткое, яркое, но теряется между банками пива и громкой музыкой. Она целует его, нежно и аккуратно, гладил ладонью по щеке, спускается на шею и плечо. В руках она мягкая и миниатюрная, у нее длинные светлые волосы. Он всю жизнь таких девочек выбирает.       — Ты мне напишешь, как дойдешь? — Она улыбается пухлыми губками и смотрит своими большими-большими глазами.       — Мы не встречаемся, — отвечает Иваидзуми.       Думать о том, как легко все можно вернуть на свои круги, и делать что-то для этого — разные вещи, практически диаметральные. Ему когда-то симпатизировала Хитока. Она была смешная, активная, ей все было интересно — не нравилась, потому что Хаджиме только один человек в жизни нравился, но с ней было приятно находиться. Было почти комфортно переписываться ласковыми словами, перебирать ее волосы между пальцами, помогать нести портфель до дома. Сейчас люди одним большим клубком бесполезности его раздражали. И эта девочка, и все остальные девочки, мальчики и гуманоиды. Человеческая раса как часть привлекательного смысл утеряла, разочаровала до глубины души. И ничего не интересно.       На волейбол он не пошел, потому что сидеть на скамье запасных — это никогда не было про него. Смотреть, как Ойкава дает пять своему парню-или-кто-он-ему-там — тоже то еще дерьмо. Из мышц напрягались только шея и кулаки — от злости и животной ненависти. Ко всему живому и волейболу. К гребаному Ойкава Тоору.       И квартира новая тоже не снялась. Потому что когда каждое твое утро двадцать лет начинается с одного человека, ощущение окончания вашего взаимодействия принять невозможно. Хаджиме злится и Тоору злится тоже, разбито десять миллионов кружек, двери на замок от бесконечных хлопаний не закрываются, несколько дырок в стенах — они живут в сумасшедшем дома, в ящике Пандоры, но это всегда было их местом силы. Ойкава всегда трахался с другими и Иваидзуми трахался тоже. Они всегда срались и распускали руки. Ходили с синяками. С засосами. Да чего между ними только не было. Они всегда были вместе. Всегда. И чем ближе, тем лучше. Правильнее.       Девочка хмыкает и жмет плечами. «Ладно». Еще раз целуются на прощанье и Хаджиме уходит. Внутри ничего хоть немного приятного нет — пусто и противно. Как только Тоору удается так самозабвенно ебаться и еще удовольствие получать? Это же вообще не сравнимо. Иваидзуми знает, как на самом деле бывает хорошо. То чувство бескрайней свободы. Принятия. Безумия между простыней. Этого еще-еще-еще. Закончить, чтобы быстрее начать заново. Он поверить не может, что после того, что было, могло быть еще хоть немного приятно с кем-то другим.       Может, в этом все и дело. Если очень сильно верить, что что-то неповторимо и недосягаемо, так оно и будет. Возможно, Тоору в это не верил. И наслаждался жизнью. Придурок.

***

      — Давай встречаться. — Тоору смотрит злобно — не зло, как агрессия, а злобно — как придурковатый антагонист в мультике.       Иваидзуми начинает смеяться. Встречаться? Они?       — Мы с тобой сто лет дружим, Ойкава. — Он жмурится в улыбке так, что даже скулы сводит. — Мы на горшок за ручки ходили. Нам уже поздно встречаться, мы давно замужняя пара престарелых, которая за всю жизнь друг друга заебала до смерти.       — Ты придурок. — Ойкава подходит близко-близко, цепляется глазами за глаза, и Иваидзуми совсем чуть-чуть тает, как мороженное на солнце — он так скучал, господи, по настоящему контакту. Не ненависти, не обиды вперемешку с непониманием, а вот этого — родного и привычного. Медовые глазки напротив щурятся, лягушачий рот растекается в улыбке. — Ива-чан. — Ладошкой стряхивает с его олимпийки какую-то крошку — выдуманную, скорее всего. Но жест зажигает привычное, и внизу скручивает приятностью. — Скучал?       Бог дал им рот, чтобы они могли разговаривать. А они только целуются и целуются.       Хаджиме знает, что им нужно это обсудить. Он должен сказать: «Я люблю тебя», «Я устал притворяться, что это ничего не значит» и «Я хочу быть с тобой в моногамных здоровых отношениях». Тоору должен сказать: «Я тебя люблю больше», «Я торжественно клянусь пройти терапию по поводу своей низкой самооценки, что заставляет меня искать внимание в бесконечном количестве незнакомцев» и «Потому что мне нужен только ты и наши здоровые моногамные отношения».       Но у них всегда было хреново со словами. Только в действиях — замечательно.