Король Готэма

Эдвард влетает на вечеринку Кобблпота с ноги, входная дверь с грохотом врезается в стену. Уверенной развязной походкой чеканит шаг по гладкой обсидиановой плитке пола. Не обращая ни малейшего внимания на шевелящиеся в полумраке клубки танцующих извивающихся тел. На настороженный, почти угрожающий взгляд Буча. На оглушительный гул музыки в ушах и нервный сбивающийся стук собственного сердца. Слишком громкий. Слишком сильный. Эдвард смотрит прямо на Пингвина с какой-то злостью, одержимостью, нездоровым блеском в глазах. На губах растягивается кровожадная усмешка. Эдвард шагает так, будто между ним и Освальдом, сидящим в дальнем конце помещения, на сцене, на роскошном кресле, напоминающем трон, протянулась красная ковровая дорожка. Он ступает по ней как верноподданный, спешащий на поклон к своему монарху, и Освальд делает едва заметный знак рукой - пропустить. Вот только что-то не так. Эдвард поднимается по ступенькам с отрешенной решимостью самоубийцы, стремительно сокращая расстояние между собой и Освальдом. Охрана напрягается. Вздумай он сейчас воткнуть в Пингвина нож, коварно припрятанный в рукаве, никто уже не успеет среагировать. Однако, нож не выпадает. Не взводится курок пистолета, который у Эда, безусловно, есть, надежно сокрытый под полами изумрудного пиджака. Вместо этого он хватает удивленного Освальда за галстук, этот его безукоризненный атласный галстук с вычурными фиолетовыми цветами, и резко тянет на себя. Целует рвано, грубо, почти кусая. Отрывается, смотрит прямо в глаза. Оценивающе. Изучающе. - Ну, этого ты хотел? Освальд забывает, как дышать. Вообще забывает обо всем. Вчера в ответ на своё непрошенное признание, он получил жестокий отказ, а сегодня, пытаясь хоть как-то отвлечь себя от грустных мыслей, закатил эту грандиозную вечеринку у себя в клубе, чтобы напомнить им всем (а в первую очередь, самому себе), что, несмотря на сокрушительное фиаско в личной жизни, он все еще Король преступного мира Готэма. У него есть сила, деньги, влияние. И это самое главное. А то, что у него больше нет Эдди, его нелепого сумасшедшего напарника со странным чувством юмора и надоедливыми загадками. То, что Эдди отшил его, грозу всего преступного мира, как последнюю вшивую шавку, - это ничего, совсем ничего не значит. И сейчас всë происходящее кажется Освальду сном. Быть может, он выпил лишку и задремал в своем кресле, убаюканный монотонным гудением голосов и повторяющихся ритмов. Быть может, расшатанная психика выдает утешительные галлюцинации. Быть может... Но ощущение теплых влажных губ Эда на его сухих потрескавшихся губах, его тонкие пальцы, с силой впивающиеся в плечо, его до боли знакомый запах, - старой одежды, и какого-то дурацкого дешевого парфюма с нотками абсента, - кажутся столь настоящими, что Освальд всё же позволяет себе поверить и выдыхает в ответ: - Да... А потом внезапно смущается, замечая десятки взглядов, направленных прямо на них, любопытных, удивленных, презрительных, злорадных, - и сбивчиво шепчет: - Эдди... Только... Давай не здесь. Здесь слишком много посторонних глаз. Неловко возится в кресле, пытаясь, оперевшись на подлокотники, привстать, рассеянно шарит глазами по полу в попытках найти упавший, очевидно, от такого напора зонт-трость. - Не это ли ищешь? - Эд выхватывает зонт из-за спины жестом фокусника и, слегка надавив им Освальду на грудь, припечатывает того обратно к креслу. - И нет, здесь. Именно здесь. - Нигма говорит медленно, тягуче, смакуя каждое слово, обжигая своим дыханием над ухом. - Пусть смотрят. Пусть видят как я, Загадочник, сегодня на глазах у всех, покажу им, чего на самом деле стоит их хваленый Король Готэма. - Эдди, что ты... - "...собираешься сделать"? - хочет спросить Освальд, но умолкает на полуслове, потому что до него вдруг начинает доходить. Эдди мягкий. Эдди застенчивый. Эдди заботливый. Верный ему до мозга костей, даже если иногда проявляет эту верность весьма специфичным образом. И самое главное - Эдди слабый, предсказуемый, им легко управлять, надавив на нужные точки. Загадочник же - извращенная расчетливая тварь с полным отсутствием эмпатии, одержимая всего двумя вещами - признанием и властью. И сейчас он пришел эту власть утвердить. Освальд видит это в его глазах, холодных, насмешливых, жестоких. Читает в уверенности движений и вкрадчивых шипящих интонациях. "И что теперь?" Мысли бессистемно перескакивали с одной на другую. Близость Эда, его дыхание, его колено, бесстыдно вклинившееся между ног Освальда, сбивают с толку, заставляя одновременно испытывать и жаркое возбуждение, и отрезвляюще ледяной страх. Он хотел. О, он очень-очень хотел Эда, давно, болезненно, безответно. Он долго шел к тому, чтобы принять эти постыдные желания в себе. Еще дольше - к тому, чтобы суметь высказать их вслух объекту своего обожания. Он даже постарался смириться с отказом. Не мстить, не преследовать, не заставлять силой, просто смириться и заглушить боль музыкой и алкоголем. Но теперь, когда все это происходит прямо здесь, на сцене, когда вокруг собрался весь цвет криминального мира Готэма, когда Эд не оставил ему иного выхода... Что ему, черт подери, делать? Нет, выход был. Его руки все еще были свободны. Он мог изобразить особый жест пальцами, и Буч пристрелил бы Эда, не моргнув глазом. Во взгляде телохранителя и так читалось недоуменное "Босс, почему ты медлишь? " Он мог бы сделать другой жест, и Нигму просто связали бы по рукам и ногам и уволокли в уютный подвальчик, откуда редко кто-то возвращался живым, и совсем никогда - целым. Он мог бы, но... В причинах этого загадочного "но" Освальд и пытался судорожно разобраться. С одной стороны, сейчас на кону стояло все - его авторитет, его преступная карьера, годы страданий, лишений и кровавых преступлений, которыми он в конце концов проложил себе путь к власти. С другой - Эд... Эд, который не побоялся прийти, хотя официально они теперь больше не друзья. Эд, который бессовестно вломился на его закрытую вечеринку, без запинки взошел на святая святых тронный постамент, и жадно поцеловал его при всех. И пусть эта часть Эда, Загадочник, порой пугала самого Пингвина, повидавшего на своем веку немало отпетых отморозков. Пусть в глазах Нигмы он не видел сейчас ничего кроме презрения, торжества и жажды превосходства. Пусть их история никогда не будет похожа на тихие романтические вечера, проведенные в уединенном домике, как порой рисовал Освальд в своих мечтах. Такому Эду он готов сдаться. Поэтому он делает пальцами совсем другой знак. И Буч молча кивает. *** Загадочнику нравится смотреть на эту гремучую смесь эмоций, отражающуюся на лице его жертвы. Непонимание. Надежда. Желание. Озарение. Злость. Страх. Отчаяние. Он откровенно любуется беспомощным, маленьким, словно пытающимся сжаться в комок, Пингвином, нависая над ним как гигантский богомол. Одно неосторожное движение - и откусит голову. Он протягивает свою руку, похожую на длинную клешню, и тонкими проворными пальцами, словно перебирая по клавишам неведомого инструмента, одну за другой расстегивает маленькие пуговички пиджака Освальда, затем жилета, затем рубашки. Рывком сдергивает все это вниз, открывая бледную, почти безволосую грудь и лихорадочно вздымающийся и опускающийся живот. Руки Пингвина путаются в опущенных рукавах, он нелепо дергает ими, пытаясь высвободить. Ему нужны руки, так, на всякий случай. Но Загадочник пресекает его смешные попытки, больно хватает за запястья, прижимает к сиденью, давит на спину, заставляя согнуться, и крепко связывает руки за спиной. Приподнимает за локти, подталкивая вперед, заставляя опуститься на колени. Освальд неуклюже падает, не удержав равновесие на изувеченных ногах. Нигма небрежно поднимает его за волосы, поворачивает, прижимает щекой к кожаному сиденью. Освальд поднимает глаза. На спинке кресла ехидно красуется выгравированная не далее как сегодня утром эмблема с короной. Минутная прихоть. Подтверждение собственной значимости. Где эта значимость теперь? Эд спускает с него брюки вместе с бельëм, выставляя на всеобщее обозрение тощую бледную задницу. Проходится прохладными пальцами по спине, вызывая неприятную дрожь, надавливает, на позвоночник, заставляя Освальда слегка прогнуться в пояснице. А потом тянется левой рукой вперед за чем-то черным и длинным. "Зонт-трость" - мелькает запоздалое понимание. Потому что в следующую секунду этот самый зонт безжалостно вторгается в его узкое анальное отверстие. - Что ты... Почему? - в голосе Освальда сквозят обида и недоумение. - Почему не сам? Ты это хотел спросить? - недобро усмехается Загадочник. - Разве я не сказал тебе всë еще вчера? Я не из этих. Но вот ты... Ты - совсем другое дело. Так что расслабься и постарайся получить удовольствие от этой штуки... Или не получай, мне, в общем, без разницы. - новый болезненный толчок. - Ох, похоже, Его Величеству скоро придется искать себе новый скипетр. Если, конечно, после всего он ему еще понадобится. - Эд, я не понимаю... - Освальд старается сдержать подступающие к горлу слезы - скорее от горечи, чем от физической боли. К боли за свои долгие скитания по криминальным кулуарам Готэма, он уже давно привык и даже считал ее своего рода неотъемлемой частью бытия. - Я чем-то тебя обидел? - Обидел? О чем ты, Оси? Разумеется нет. Ты ни разу меня не обидел, гоняя со своими бесконечными поручениями, как какого-то мелкого клерка. Эд принеси, Эд унеси, Эд пошел прочь. Эд, погуляй с моей собакой, которую, к слову, зовут так же, как и тебя. Э-э-эд! - передразнил Загадочник, еще глубже вгоняя кончик зонта, и усиливая напор. - Что дальше? Стань моей подстилкой, Эд? Позволь мне иметь тебя, когда мне вздумается, Эд? А потом сиди в тени и не высовывайся, пока Король Готэма вершит свои великие темные дела. Если, конечно, еще сможешь сидеть! Нет, Оси, я ни разу не обижен, что ты. Я даже отчасти благодарен тебе за это отчаяние, эту злость. Они как-то освобождают. Придают сил. Поэтому сегодня я трахну тебя. На глазах у всех этих многоуважаемых людей, которых ты так долго запугивал, шантажировал, подкупал, чтобы они присоединились к тебе, преклонялись перед тобой, трепетали перед твоей силой. Посмотрим, как они будут смотреть на тебя теперь. А после... Я сам стану Королём Готэма! - Эд, ты все неправильно... понял... - попытался объяснить Освальд, задыхаясь от болезненных ощущений и накатывающих одно за другим осознаний. С одной стороны, и вправду в последнее время он вел себя с Эдом... Ну, как обычно привык вести себя со всеми. Надменно, высокомерно, язвительно, никому не желая демонстрировать свою уязвимость. С другой же стороны, когда он вчера признавался Эдварду в своих чувствах, он был вполне искренен. И правда хотел большего, чем просто безвольного покорного любовника. Любимого, друга, партнера, равного. Но объяснять это сейчас слетевшему с катушек Загадочнику бесполезно. Видя, как тот упивается своей властью, своим превосходством, своей местью, словно голодный, дорвавшийся наконец до вожделенного куска хлеба, Освальд невольно улыбнулся. А потом вдруг засмеялся в голос. Где-то он, кажется, читал, что смех - это одна из реакций организма на стресс. - Ахаха... Эд, это, знаешь, немного не так работает... Ха-ха... Ау, полегче! - Что не так работает? - подозрительно прищурился Загадочник, обескураженный его внезапным приступом хохота. Даже прервал ненадолго своё занятие. - Ну, стать Королем Готэма - отсмеявшись, неопределенно пояснил Освальд. - Грр... Не заговаривай мне зубы! Я скинул тебя с трона, я сейчас трахаю тебя твоим же зонтом, и когда ты, наконец сдашься, попросишь пощады, я сам займу трон. И наконец-то смогу назвать себя... - Идиотом, который трахнул Пингвина. - Что?! - Что? - воспользовавшись замешательством противника, Освальд слегка повернулся на бок, опираясь сведенными за спиной локтями на сиденье, и теперь поглядывал на Загадочника с лукавым прищуром. - А, да, поправочка, даже не трахнул сам. Самому кишка тонка, видать. - Да... Ты...! - Загадочник задохнулся от возмущения. - Кишка тонка, говоришь?! - Не вижу иных объяснений. Резко выдернутый зонт с грохотом летит на пол. Загадочник вновь разворачивает Освальда задом к себе, попутно пытаясь избавиться от ремня на своих брюках. Пальцы нервно дрожат, путаются, застежка поддается с трудом. - Что, снова со спины? - капризно тянет Освальд. - А всë так хорошо начиналось... С каких пор ты боишься смотреть мне в глаза, а, Ваше Высочество Грозный Повелитель Зонтов? - Да не боюсь я... - зачем-то начинает оправдываться Загадочник, враз теряя всю свою уверенность и на миг становясь похожим на привычного застенчивого Эда. Матерится, проклиная заевшую молнию на брюках, вызывая у Пингвина еще одну улыбку. Наконец ему удается справиться с одеждой. Рывком поднимая Освальда с колен, он толкает его обратно в кресло, на этот раз лицом к себе. Широко разводит ему ноги, ничуть не заботясь об их комфорте. Тяжело дыша, упирается руками в спинку трона. Входит резко и больно. - Так лучше? - смотрит прямо в упор. Взгляд его колючих карих глаз под стеклами очков встречается со спокойным, слегка затуманенным возбуждением, взглядом серых глаз Пингвина. - О, определенно лучше - Освальд улыбается, закусывает губу. - Пожалуйста, продолжай. - Я не понимаю... - настала очередь Загадочника удивляться. Дыхание его сбивается, речь становится торопливой - Тебе же больно... - Освальд утвердительно кивает. - Стыдно... - Освальд снова кивает. - Я же сейчас уничтожаю все, что ты с создавал все эти годы! Твой образ. Твои связи. Твою репутацию... - Освальд неопределенно пожимает плечами. - Тогда почему ты так спокоен? Почему даже в таком положении ты продолжаешь смеяться надо мной? Тебе что, всё это доставляет удовольствие? Но как такое вообще может нравиться? Ты, чертов извращенец! Почему даже сейчас я чувствую себя так, словно... Освальд больше ничего не отвечает, продолжая стонать выгибаться под безжалостными ласками своего любовника. Толчки становятся всë грубее, резче, глубже. Загадочник тщетно пытается разглядеть на лице своей жертвы страх, печаль, унижение, - что угодно из того, что видел в начале. Что так возбуждало его аппетит. Наполняло ни с чем не сравнимым удовольствием самые темные уголки его испорченной души. Но больше не видит. Понимание. Только чертово понимание, от которого сводит скулы. И невозможное, казалось бы, в такой ситуации, принятие, сквозящее в каждой сочувственной улыбке Пингвина, в расслабленности его позы, в том, как покорно он иногда опускает дрожащие веки, предаваясь болезненному наслаждению. Уж кому как не Освальду лучше всего знать, что такое жажда власти, приправленная острым желанием отомстить за ущемленную гордость. На какие безумства она порой может толкать. Кто как не он способен разделить это дикое стремление без осуждения, без снисхождения, будто говоря всем своим видом "Я болен, ты болен, но зато мы способны по-настоящему понять друг друга. Я нужен тебе, Эд. Неужели ты до сих пор не видишь?". И от этого проникновенного искреннего всепрощающего взгляда всё сильнее становится не по себе. Но Нигма продолжает смотреть, не отводя глаз, не позволяя себе дать слабину, и невольно запоминая, впитывая в себя каждую гребанную черточку своего визави. Вспотевшие прилипшие ко лбу черные волосы, слишком острый горбатый нос, хищно пронзающий горячий воздух между ними, темно-розовые, приоткрытые в стоне наслаждения губы. И даже трогательную родинку на шее под подбородком. Такого Освальда хотелось то ли растерзать на части, избить, покалечить, уничтожить. То ли извиниться, аккуратно поправить на нем галстук и позорно сбежать, не выдержав напряжения. Потому что это было НЕ-ВЫ-НО-СИ-МО. Что еще более невыносимо, так это то, что его, самого, похоже, всё это нехило возбуждает. А ведь изначально он просто планировал хладнокровно унизить Освальда на глазах у всех, сбить с него спесь, наградить несмываемым клеймом позора. Не более того. Как всё в итоге дошло до ТАКОГО? И Эд продолжает толкаться всë глубже и глубже, стараясь хотя бы так избавиться от этого душного, тягостного напряжения, незримо повисшего между ними. Почему у него такое чувство, что он... Проиграл? Тем временем Освальд наконец сумел высвободить руки и теперь обнимал Эда за талию, еще крепче прижимая к себе. Подстраиваясь под его ритм. Впиваясь в спину острыми наманикюренными ногтями. Незаметно меняя угол проникновения так, чтобы им обоим было хорошо. Это тоже было совсем не по плану, неправильно, излишне, но.. Остановиться он уже не мог. Собственное тело предало его, и, казалось, зажило своей жизнью. Где-то в глубине своей черепной коробки, лишенный контроля Загадочник злился и сыпал проклятия на мягкотелого Эдварда, который все-таки таки поддался эмоциям, когда не должен был. Нашел время проявить сентиментальность, идиот. Это же Освальд. С ним нельзя расслабляться. Он отличный актер, он умеет врать, он просто притворяется таким понимающим, чтобы... Чтобы что, Загадочник додумать не успевает, потому что Освальд кладет руку ему на затылок, притягивает к себе и целует так нежно... Что даже если он врëт, это очень-очень хорошая ложь. Ложь, в которую хочется верить. Ложь, обещающая давно похороненную вместе с Кристен надежду на нежность, близость и... Любовь? Какое непривычное слово. Совсем не из его нынешнего лексикона. И Эдвард цепляется за эту надежду как утопающий цепляется за... Другого утопающего. И отвечает. Нежно, страстно, искренне. Где-то на краю сознания Загадочник рвет на себе волосы в немом отчаянии. Но одурманенный наслаждением Эд его уже не слышит. Он кончает, с хриплым стоном, тяжело дыша, упираясь лбом в плечо Освальда. Тот кончает следом, изливая тёплую вязкую жидкость Эдварду на живот. Нигма встает на трясущихся ногах, кое-как застегивает штаны, - и, наконец, не выдерживает, отворачивается, стараясь не смотреть больше на размякшее растерзанное тело Пингвина. Запоздалая краска заливает нос и скулы. Эдвард делает пару неуверенных шагов вперед, словно пьяный. С трудом ловит равновесие. Выпрямляет спину. Встает, широко раскинув руки - и, наконец, разражается хриплым злорадным смехом. Так, как он представлял это с самого начала. Так, как это и должно быть. -Ну, вы все видели?! Ваш Король сломлен! Ваш Король посрамлён! Ваш Король повержен! И теперь я, Загадочник, - новый Преступный Король Готэма! " Зал отзывается гробовым молчанием. Абсолютно пустой зал. Если присмотреться, то за дальним занавесом за сценой можно увидеть носы огромных стоптанных ботинок Буча. Но в остальном... - А... А.. - смех обрывается так же внезапно, как и начался. Руки Загадочника растерянно опускаются, спина ссутуливается, и весь он как-то сникает. - А где все? - Ушли - беззаботно пожимает плечами Освальд, так и продолжая возлежать на троне с бесстыдно заброшенными на подлокотники ногами. Его чуть запрокинутая голова беспечно покоится аккурат под резным изображением короны. - Как? Когда? - Хм... Дай-ка вспомнить... Кажется, пока ты возился с пуговицами на моей рубашке. - То есть... Это значит... - Это значит, что, возможно, Бучу сегодня будут сниться кошмары. И то, если он не был хорошим мальчиком, и всё-таки подглядывал. Из-за занавеса послышался осуждающий кашель. - Но мой триумф... Моë восхождение... Моë... - Эдвард обреченно усаживается на краю сцены, свесив ноги и неподвижно уставившись в одну точку. - Выходит, всё зря? - Зря, не зря... Вопрос спорный. Я ведь уже говорил тебе, что это так не работает. - Освальд медленно и осторожно спускает затекшие ноги с кресла, по одной, наспех накидывает одежду и осторожно хромает к Нигме, чтобы сесть рядом. - И я просто идиот, который трахнул Пингвина. - Эд уже почти плачет. Видеть его таким беспомощным... Довольно мило. Освальд пытается приобнять неудавшегося узурпатора власти, но тот лишь рассерженно скидывает его руку и поднимает злые, полные отчаяния глаза. - Почему?! Почему они послушались? Никогда не поверю, что в глубине души они не жаждали этого зрелища так же сильно, как я. - Потому что я приказал. А слово Короля, как известно, закон. Ну и еще потому что люди в глубинах своих душ желают совершенно разных вещей. И смотреть на чужие любовные игры - сюрприз, сюрприз - может вовсе не входить в их планы, мой озабоченный друг. - Но я не помню, чтобы ты говорил... - А я и не говорил. Он подал знак. Всего один простой знак. "Выведи всех немедленно". И Буч вывел. Тихо, по одному, чтобы Нигма не сразу заметил, как постепенно редеет толпа. А в скором времени, полностью одержим своей местью и своим триумфом, тот и вовсе перестал обращать внимание на происходящее вокруг. Эвард сидит на краю сцены и рыдает как девчонка. Его худые плечи содрогаются под строгими плечиками пиджака, кажущимися сейчас чрезмерно огромными и неуместными. - Ну ладно-ладно, Эдди, не расстраивайся... - Освальд ободряюще хлопает любовника по плечу. - Корону тебе сегодня завоевать не удалось, но хочешь, в качестве утешительного приза я подарю тебе скипетр? - Мм? - растерянно протягивает Эд, машинально принимая из рук Освальда что-то черное и продолговатое. И в следующую же секунду брезгливо отбрасывая предмет прочь. Зонт. Той самой стороной. - Да ты издеваешься! - Эдвард возмущенно вскакивает, пытаясь вытереть руку о полу пиджака. Нервно меряет сцену шагами. - А что мне еще, в сущности, остается? - философски замечает Освальд. - Моя вечеринка безнадежно испорчена, моя любимая трость... Хм, промолчу. И я с трудом могу сидеть. Не говоря уже о том, что друг, которому я долгое время доверял больше всех, - да что там, единственный, кому я когда-либо по-настоящему доверял, ну может кроме покойной матушки - внезапно совершил попытку государственного переворота. Неудачную, конечно, но... Должен сказать, довольно смелую. Почему ты был так уверен, что я не пристрелю тебя на месте? - Потому что... - Эд и сам уже не понимал, почему. Все произошедшее сейчас казалось ему каким-то помешательством. Обычно все его планы четко выверены и безукоризненны, - только логика, изобретательность и немного, совсем немного театральности. Но этот и впрямь попахивал безрассудством. Он сделал ставку на романтические чувства Освальда. И не прогадал. Но делать ставку на чувства и больше ни на что? Серьëзно? - Потому что... Ты меня хотел? - неуверенно пробормотал Эд, становясь совсем пунцовым. - Радость моя, если бы я просто тебя хотел, я бы приказал связать тебя и отвести в свою спальню. И там сделал бы с тобой все, что придёт мне в голову. - Но тогда... Я не понимаю... Ты позволил мне все это... - слово "позволил" Эд выплюнул с особой досадой, нехотя признавая, что всё это время его просто водили за нос. Если Пингвин ненадолго и утратил контроль в самом начале, то вскоре мастерски его вернул. - Эдди, я уже сказал тебе всё вчера. И не собираюсь повторяться. - Любовь, да, конечно... - презрительно кривится Нигма, будто это слово имеет для него совершенно отвратительный вкус. - И что ты теперь собираешься делать? - Со своей "подмоченной" репутацией? Где надо, приплачу, где надо - припугну. Всё как всегда, ты же хорошо меня знаешь. С тобой? Связать и отвести в свою спальню. Или думал, я просто спущу это на тормозах? Есть в этом жестоком взрослом мире такое слово - ответственность. Знаю, ты его не любишь. И всё же, за твои сегодняшние действия я намерен призвать тебя к ответу. По законам преступного мира. Или просто потому, что мне этого хочется... - ухмыляется Освальд, лениво подавая знак Бучу. - Да чëрта с два ты меня поймаешь! - Нигма вдруг подскакивает, словно ужаленный, будто это не он только что размазывал зеленые сопли по рукавам своего не менее зеленого пиджака, и, резко крутанувшись на пятках, вылетает прочь из зала. Воображаемая ковровая дорожка сейчас расстилается под ногами раскаленной лавой и больно жжёт ступни. - Задержать его, босс? - Не надо, пусть идет... - взмахом руки останавливает Освальд, мечтательно созерцая стремительно удаляющуюся спину любимого. - В следующий раз...! - оборачивается возле выхода Нигма. - В следующий раз обязательно - нежно улыбается Освальд, и, подняв многострадальную трость, прихрамывая скрывается за занавесом.