Ложка тьмы на один стакан

Дима, двигаясь как можно тише и аккуратней, сворачивается в позу эмбриона и натягивает одеяло так, чтобы снаружи осталось только лицо. И наблюдает за переодевающимся Августом сквозь полуприкрытые веки. Скажи ему кто-то несколько лет назад, что он будет встречаться с Августом ван дер Хольтом, он бы только рассмеялся в ответ. Какой ван дер Хольт, о чем вы? После первой встречи, после того стремительного дефиле по участку, как по подиуму модных показов в Милане, — темные очки, идеальная укладка, полы развевающегося пальто, целый штат помощников — после Игоревого «это что за модельер?» и собственного взгляда на балюстраду, на этого… «гуся» (опять же с подачи Игоря), Дима бы смеялся еще громче. Екнуло ли у него тогда сердце? Он не помнит. Зато помнит, с каким искреннем восторгом смотрел на молодого и обалденно красивого оружейного магната. Тогда у него даже мысли не проскользнуло об отношениях. Дмитрий Дубин. Просто Дима. В своей жизни он чувствовал себя чаще всего просто «Димой», а не «Дмитрием» или, хуже того, с отчеством. Вечно взъерошенные волосы (как он ни пытался их уложить, все равно на голове воцарялся хаос), клетчатые рубашки и мятые футболки смотрелись бы нелепо рядом с отутюженными костюмами Хольта. Дмитрий ван дер Хольт все еще смеется очень часто. Над искрометными, а иногда нелепыми шутками мужа, над лингвистическими казусами, все еще всплывающими в их речи, над жалкими попытками задеть их комментариями про социально-неравный статус, но чаще всего — от счастья. Незамутненного искреннего счастья просто быть с Августом. Их спальня — их крепость. В прямом и переносном смысле. Бронированные окна, шумоподавление на уровне звукозаписывающих студий, блэкаут шторы, кондиционер на самой комфортной для них обоих температуре. В полной темноте только позвоночник Августа подсвечивает его легким синим ореолом. Дима обожает этот абрис, рисовал его сотни раз; обожает наблюдать, как Хольт выбирает одежду для сна: никогда заранее неизвестно, на чем тот остановится — решит ли спать голым, в белье или в пижаме. Но сейчас приходится спешно прикрыть глаза, ощущая, как стремительно тяжелеют виски и свет скользит лезвием в глубине глазного дна — верный признак надвигающейся головной боли. Та мучила его не слишком часто, зато всегда растягивалась на долгие часы, — и лекарства только немного купировали ее, не помогая убрать полностью. Август охотно сидел с ним ночами, всеми силами стараясь облегчить его состояние: Диме становилось лучше в его руках, но просить о помощи он до сих пор стеснялся. Это же просто головная боль, пройдет, а у Августа был бесконечный день, даже плечи до сих пор напряжены. Он просто попробует уснуть.

***

Дима чувствует, как рядом прогибается кровать и ждет, что Август скользнет рядом и вытянется под одеялом, но пауза затягивается. — Голова? — почти неслышный шелест, и губы мужа нежно касаются его лба. Дима вздыхает — можно было уже и не стараться, Август всегда замечает его состояние, — и коротко выдыхает: — Да. Они не врут друг другу. — Сейчас. Август коротко прижимается губами к брови и начинает медленно разворачивать его кокон. Когда мужчина осторожно раздевает его, в висках уже бьет набатом, и Дима жалеет, что надел сегодня футболку. Была бы на нем сейчас шелковая пижамная куртка, как на Августе, — не пришлось бы тянуть ее через голову. Обычно мягкий воротник кажется сейчас наждачкой, парень с шумом втягивает воздух через стиснутые зубы, чуть наклоняясь, и ежится от перепада температуры. — Потерпи, солнышко. Сердце щемит от всепоглощающей нежности этого шепота. Август ерошит носом волосы на виске и прижимается губами, придерживает за плечи, медленно опуская его обратно на подушки. С этим мужчиной ему не страшно. С ним не стыдно быть слабым. Он все еще помнит первые приступы боли, когда он часами загибался от раскалывающей череп боли и тошноты, и посеревшего ван дер Хольта, который не знал, что делать и боялся навредить. Сейчас муж знает все лучше него. Диме почти не приходится приподнимать бедра, когда с него стягивают пижамные штаны; он не успевает замерзнуть, когда на него накидывают мягкую ткань вместо кажущегося душным одеяла. Какое-то волшебное покрывало, изготовленное на заказ, творило чудеса. Август ругался по поводу него почти год. Его крики на голландском слышала, наверное, половина Питера, а городской бюджет форменно охуевал от щедрых пожертвований, которыми муж компенсировал бесконечно горевшие фонари у их дома. Однако оно того стоило. Тело сразу согревается, но ощущает прохладу. Покрывало всегда остается прохладным. Дима аккуратно напрягает плечи и тянется, оценивая уровень боли. Иногда она несильная, они оба могут просто заснуть, — и проснуться живыми с утра, но сегодня не тот день: удар изнутри в черепную коробку ощущается словно прилет бейсбольного мяча. На секунду задержать дыхание и чуть приподнять ресницы, глядя даже не впол-, в четверть-глаза, как раздевается ван дер Хольт. Вот шелк соскальзывает с плеч с небрежной чувственностью, ни на мгновение не цепляясь за Хольтовский позвоночник. Пижамная куртка падает к ногам. За ней следуют и штаны, покидая бедра так стремительно, без усилий, что непонятно, на чем вообще раньше держались. Дима улыбается сквозь боль и снова закрывает глаза. Самое интересное на сегодня он уже увидел, дальше ему поможет близость. Господь, благослови этого мужчину за то, что тот не сдался ни после бесчисленных обследований (Дима иногда почти ненавидел его за это), ни после непрерывного мычания сквозь вспышки боли «мне-ничего-не-помогает-мое-состояние-нельзя-облегчить-просто-оставь-меня-в-покое». Оказалось, облегчить — все-таки можно; и легче всего становилось от контакта, кожа к коже. Тем временем Хольт касается его ступней, проверяя температуру, а потом прижимает их к своей груди и накрывает сверху ладонями. Слетающая терморегуляция во время головной боли — отдельный вид проклятья. Телу требуется прохлада, а ледяные ноги словно усиливали эту боль стократ. И носки-то надеть не всегда хватало сил, а набрать грелку, да еще проследить, чтобы та не обжигала — тем более. Иногда его колотило от холода. Август готов быть ему грелкой, нянькой — кем угодно. И он не знает, чем это заслужил. — Люблю тебя, — выдыхает Дима, чувствуя, как Август гладит и аккуратно сжимает его пальцы, лодыжки, стопы и прижимается губами к ступне. Хольт вздыхает, надевает ему носки и укутывает ноги, подтыкая одеяло, как это в детстве делала мама. — Я тоже тебя люблю, mijn zon, — мужчина говорит максимально тихо, вкладывает ему в губы две капсулы и подносит к губам бутылку воды, помогая запить. — Но тебе лучше молчать. Дима с трудом глотает капсулы и морщится от нового удара боли. — Последний рывок, — успокаивающе произносит Август. Смена положения тела и правда ощущается рывком, хотя Хольт отклеивает от подушек буквально желе и делает это максимально деликатно. Он пробирается за спину Диме и опускает того спиной себе на грудь. — Извини, — шепчет Август ему в макушку. Парень расслабляется всем телом, мягко обвивает пальцами согнутое бедро, и рвано выдыхает от удовольствия. Холодные пальцы накрывают его виски и лоб. Хольт извиняется за то, что следующие несколько часов будет окунать руки в ледяное месиво и прикладывать ему ко лбу. Невозможный. Любимый.

***

Нельзя предсказать, как себя поведут болевые импульсы. Есть определенный паттерн развития, но сейчас внезапно стреляет в ухо, Дима дергается — нокдаун. От одного движения в голове начинает работать миксер. Диме хочется ввинтиться куда-то под одеяло, подмышку к Августу, спрятаться от этих божественных ощущений, но шевелиться не стоит. Они оба это знают. Их дыхание синхронизируется. Просто лежать, дышать и ощущать легкие прикосновения прохладных пальцев. Одна рука всегда остается на лбу, а вторая начинает путешествие по телу. Короткий мазок по губам, линия подбородка, пунктир по ключице, намеренно или случайно задетый сосок и пятно тепла чуть ниже солнечного сплетения. Дима улыбается одними уголками рта, почти незаметно, стараясь не потревожить боль. Низ живота наливается тяжестью — не возбуждение, а только легкий намек на возможное развитие событий. В другой момент Август дразнил бы настойчивее, в другой момент они могли бы заняться сексом, а сейчас он просто чувствует то ли влияние эндорфинов, то ли моральное удовлетворение: его любят, принимают и хотят, даже когда он не в лучшей форме. Дима не знает, сколько они так лежат. Минуты? Часы? Сознание понемногу проясняется, и начинает клонить в сон. — Поспи, ты устал, — хрипло шепчет парень. Август тихо хмыкает в ответ и успокаивающе шевелит пальцами. Ладонь на лбу уже нагрелась; Дима этого не заметил, значит, кризис действительно миновал. Но шевелиться все еще нельзя, боль может вернуться в любой момент, — оба прекрасно это знают. Да и Август не заснет, пока ему окончательно не станет легче. Два перелета за день, встреча с утра, — а он все равно здесь. Секунды складываются в минуты, минуты… во что-то тоже складываются, и Дима вскидывается. По полной темноте не угадать время дня, но уже могло наступить утро. — Август! Твоя встреча! — Я ее отменил. Ты спал. Август одними губами прикусывает мочку уха. Дима расслабленно подается навстречу. Шея затекла, голова тяжелая и ноет, как больной зуб, но в сравнении с вчерашним приступом это мелочи, с которыми справится завтрак и стакан воды. — Ты говорил, что это важно… — Для меня нет ничего важнее тебя. — Надеюсь, там действительно не было ничего неотложного… Дима вздыхает, сползает пониже и благодарно прижимается губами к запястью. В этом весь Август: дать ему поспать — и пусть весь мир подождет. Зато теперь можно развернуться друг к другу лицом, почувствовать, как Хольт запускает пальцы в его шевелюру и массирует скальп, разгоняя остатки боли. — Когда-нибудь мы разберемся и с этим. Когда Август что-то обещает ему, Дима верит сразу и безоговорочно. Они не врут друг другу. А теперь самое время для сна. И если понадобится, уже он будет оберегать сон Августа.