Прелестный январь

      Зиму в Йокогаме зимой назвать было сложно. Ниже семи градусов температура опускалась редко, иногда шли дожди и было пасмурно. Так себе погодка, честно признаться. Голова от такой гудит непереставая и в сон клонит, сколько не спи.       Но в этом году, видно, что-то пошло не так, и мало того что температура стояла минусовая, так ещë и снега по колено навалило. Дети счастливы были, как не в себя по улицам носились, в снегу этом валялись и замки строили целые. Да что там дети – взрослые тоже вместе с ними радостно визжали под окнами, играя в снежки.       У Дазая на душе отчего-то было тяжело, но при виде этого всего баловства становилось легче и самому хотелось погрузиться с головой в детские забавы.       Работа вот только не давала. Вроде и дел в Агенстве по пальцам пересчитать можно, а Куникида раздувает ерунду эту до вселенских масштабов, каждый выходной названивая и приказывая явиться в штаб, помочь с бумагами, в которых Рампо разбираться наотрез отказывается, а остальные не понимают чего от них требуют.       — Куникида-а.. Шесть утра, какие отчëты? — зевает Осаму в трубку. — Я сплю вообще-то... И тебе советую поспать... А то я переживаю за твою бедную головушку, не стоит перегружать еë так.       И всë-таки в итоге в тот день на работу он явился: уснуть так и не удалось после звонка, да и головой понимал, что если не придëт сегодня, завтра на него свалят в два раза больше тех же бумаг. Зачем их вообще заполнять...       Сейчас Дазай бредëт по мягко освещëнным фонарями улицам вечерней Йокогамы из штаба домой. По пути он решает зайти в комбини (до которого тоже ещë доковылять нужно), купить перекусить, ибо в холодильнике мышь уже как сто лет повесилась, а у него самого косточки на запястьях стали выпирать как-то сильно слишком.       Он вышел на оживлëнную площадь с небольшими кафе, в которых сегодня не было никакого настроя сидеть и, ещë немного пройдя по ней вперëд, свернул за угол, где и находился ближайший комбини. Не особо чистый, маленький, но для покупки перекуса пойдëт.       Взяв готовый упакованный салат, пару онигири и какую-то газировку, Осаму оплатил покупку и вновь вышел на площадь.       За эти несколько минут, что он провëл в магазине, здесь стало в разы шумнее и людей значительно поприбавилось, а виной всему... Каток.       Небольшой каток, без охлаждения, который заливают раз в десять, если не больше лет, в самые холодные зимы, вроде этой. И держится он не более недели, пока температура вновь не переваливает за ноль градусов.       Неудивительно, что его залили и ровно также неудивительно, что сейчас туда идут толпы людей. Бесплатный, по сеансам правда, с коньками на прокат... Идеально ведь, ничего не скажешь.       Дазай решает подойти поближе, посмотреть на счастливых людей, многие из которых, в отличие от него, неплохо катаются. Видимо, ходят иногда на крытый, кому по душе. Но открытый всë же не заменить, это совершенно другое, пусть и лëд неровный бывает из-за обилия людей, режущих его острыми лезвиями.       Он приближается ближе и с каждым сделанным шагом всë лучше слышит не сильно громкую музыку и видит мигающую по бокам подсветку, которая делает место более... Сказочным что ли. А ещë сказочнее его делают развешанные повсюду гирлянды.       Раньше такого не было: ни подсветки, ни гирлянд. Видно недавно сделали только, поняв, что настоящая зима намечается и нужно оторваться по полной, чтобы ещë на лет семь вперëд хватило, как минимум.       Осаму облокачивается на железную ограду, стоящую к бортикам настолько близко, что при желании человека пробраться вне очереди, она никак не поможет.       Дети падают и смеются, держатся за борта и задорно визжат, когда родители или старшие братья и сëстры с таким же смехом пытаются вытянуть их ближе к середине. Подростки – одни, со второй половинкой, другом или в компании друзей – катаются поувереннее, часто вдвоëм или втроëм. Они выглядят так, словно попали в беззаботное детство, словно забыли на эти мгновения о всех своих проблемах, которых, наверняка, не мало. Они падают и смеются, помогают вставать другим и учат кататься друзей.       Взрослые делятся на два типа: те, кто катается хорошо, двигаются уверенно и плавно, порой с задумчивым видом; и те, кто как маленькие дети боятся отойти от бортика, ухватившись за него мëртвой хваткой, и смеются сами с себя. Дазай заметил даже пару семей, дружно катающихся в полном своëм составе за руки.       Какие же они счастливые... Это греет сердце, но одновременно вызывает некую зависть: почему он уставший идëт в квартиру, где его никто не ждëт, почему покупает какие-то онигири в грязном комбини за углом, только ради того чтобы больше не терять вес. Почему он сейчас не на этом катке вместе с.. Друзьями? Да с кем угодно, чëрт, почему он не там, почему не счастлив как все эти люди?       Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Спокойно.       Взгляд цепляется за невысокий силуэт с рыжими непослушными волосами, наполовину скрытыми чëрной шапкой. Он проносится мимо людей с невероятной, как кажется, скоростью. Осаму прищуривает глаза, думая, что ему явно пора домой – чудятся уже всякие... Гномы...       — Чуя, — выдыхает он, вновь выципив взглядом худощавый силуэт бывшего напарника.       Чуя на катке. Это как понимать вообще нужно? Чуя, которому всегда только сигареты с пивом и орехами подавай – и никакие хобби не нужны; Чуя, которому всегда было лень выходить из своего кабинета, если это не вызов на задание; Чуя, который хоть и отличался пластичностью, но когда дело касалось танцев или чего-то подобного, двигался не лучше бревна, ей богу.       А здесь... Он двигается так плавно и грациозно, словно обучался этому. Он не просто катается по кругу, как большинство людей, он делает плавные, красивые развороты и вращения. Не как в фигурном катании, просто что-то своë, из головы, что идëт прямиком из души.       Дазай наблюдает за его мельцающим туда-сюда силуэтом, за его худыми, красивыми руками, за уверенно движущимися ногами.       По коже пробегают мурашки, когда Осаму представляет себя на его месте. Представляет, как он умело перебирает ногами и плавно водит руками в воздухе, словно сливаясь с ним, как люди следят за его движениями, восхищаясь и набираясь вдохновения.       Он никогда бы не смог смотреть на Чую так, если бы знал, что тот об этом знает. Это было бы как минимум неловко, что уж говорить об их непонятных отношениях, при которых восхищение друг другом – верх странности. Что бы он, Накахара, подумал, увидев восхищëнный взгляд Дазая, направленный на него? Воспринял бы как сарказм или издëвку или как что-то из разряда дружеской поддержки и искреннего восторга?       Дазай решает, что ему нужно прийти сюда. Завтра выходной и, если его не вызовут снова заполнять какие-то бесполезные бумаги или раскрывать дело, то он обязательно заявится сюда вечером и... Будет позориться неумением кататься.       Последний раз он стоял на льду лет восемь назад. И это лучше не вспоминать... Но вдруг завтра он встанет и сразу поедет, как это делает Чуя? Всем нам так кажется, но, увы, это так не работает. И всë же он попытается. Неужели это будет так сложно – научиться кататься на коньках двадцатитрëхлетнему мужику, бывшему члену Портовой мафии и нынешнему детективу? И чем он хуже этого пластичного гнома?       Он последний раз смотрит на Накахару и внезапно понимает, что тот тоже смотрит на него. Мельком, во время разворота, но он всë-таки пересекается с ним взглядом. Неловко вышло. Если он его узнал – а он точно узнал – что мог подумать? Впрочем, это общественное место и встретить здесь знакомого – дело обычное. Потому и вопросов быть не должно. И всë-таки остаëтся какой-то осадок, оттого что его, Дазая, заметили.       Осаму разворачивается и медленно начинает удаляться в сторону своего жилища, предвкушая как сейчас поест и наконец завалится в мягкую постель спать...

* * *

      Хоть в итоге на работу его вызвали, пробыл он там всего час, оттого и настроение не упало от скуки, и усталость не взяла верх.       Уже в своей квартире он перекусил вновь купленной в комбини готовой едой и, как обычно, занимался ничего-не-деланием. Именно им. Потому что делать нечего было. Живëт один, животных нет, хобби нет, ничего нет. Даже наличие телевизора не спасало: он его уже года два не включает, твëрдо убеждëнный, что это сплошная деградация. Ну, отчасти, правда ведь...       И как после такого не хотеть самовыпилиться?       Нет, он понимал, само собой, что сам виноват, что на работу идти не охота, ровно также как и дома ничего делать не охота. А ведь кто-то работает с радостью, и дома сидит с не меньшим позитивом на душе, даже если живëт один... И как они делают это? Где берут вдохновение на то чтобы хотя бы встать и приготовить завтрак?..       Ладно, на сегодня у него всë-таки планы есть, уже хорошо. И вдохновение ведь тоже есть... А вдохновился он, выходит, Чуей?       Дожили. Вдохновляться невыносимыми гномами. Сплошная деградация даже без телевизоров всяких.       Коньков он, естественно, не имел, да и зачем они, если напрокат выдают бесплатно. Главное, чтобы размер нужный был.       Около пяти вечера Осаму зашëл на сайт катка и забронировал местечко на вечерний двухчасовой сеанс с музыкой и подсветкой, проходящий в девять часов.       Потом прилëг вздремнуть, почему-то в последнее время совершенно не высыпался, сколько бы не спал. Погода влияет наверное. В итоге проспал три чвса, разомкнул глаза уже в десять минут девятого и неспеша начал собираться.       Без двадцати минут девять он уже стоял в очереди на каток, молясь, чтобы остался его размер: уж как-то слишком часто люди шли в сторону выдачи проката коньков.       Некоторые пытались пролезать вперëд, распихивая мирно стоящих и ждущих своей очереди людей. Дазай, по возможности, ставил таких на место, говоря в лоб об их наглости. Не все слушали естественно, и тогда приходилось пускать в ход уничтожающий взгляд и непробиваемую стену в виде своего тела. Эх, рабочие привычки... Нужно бороться за справедливость, пусть даже такими глупыми мелочами, которые всë-раано не научат бестактных людей манерам. Ну, хотя бы перед Куникидой потом похвастается, какой он хороший, добрый человек.       Коньков его размера не оказалось. Но на один размер меньше подошли идеально, потому и проблема сама собой решилась.       Он убрал свои ботинки в шкафчик, закинул ключик от него в карман и, сев в углу на лавочку, принялся шнуровать коньки. Сначала вышло слишком туго, потом слишком слабо, но в итоге золотая середина нашлась.       Следующий шаг: выйти на каток из этого помещения. И он оказался куда сложнее. Встать-то он встал, но с непривычки чуть не завалился обратно: ступни гнуло влево-вправо, а колени потряхивало от напряжения.       Вдох-выдох... Осаму концентрируется на равновесии, стараясь привыкнуть к тому, что стоит не на полной ступне, а на тоненьком лезвии конька. Колени трястись перестали почти сразу, их удалось расслабить. А вот со ступнями, гнущимися в разные стороны, справиться особо не вышло. Нужно привыкнуть просто, оно само пройдëт через какое-то время – решил он.       С немного раставленными в стороны руками, на потрясывающихся ногах Дазай поковылял к выходу на лëд. Забавно это выглядело конечно, особенно когда рядом с ним, в таких же коньках, совершенно спокойно шли или даже пробегали дети.       Всë-таки стоило приубрать свою гордость и взяться за бортик, тогда можно было бы избежать падения в первую секунду выхода на лëд, но он этого не сделал. Ну, что ж...       — Вот же!.. Ау, — шипит он, потирая ушибленное запястье, после чего пытается встать.       Больно падать-то. Ему хоть и приходится часто чувствовать боль в разы сильнее, чем от обычного падения, всë равно к ней никак привыкнуть не может. Как к этому можно привыкнуть? Это же неприятно...       Попытки встать самостоятельно успехом не заканчиваются: ноги разъежаются во все стороны, ступни продолжают непроизвольно гнуться, не так часто правда, но роли это сейчас не играет. И тогда на помощь приходит бортик. Осаму доползает до него и, ухватившись мëртвой хваткой, тянет тело вверх.       Мда. Вот тебе и «покачусь сразу, там делать нечего».       Держась за бортик, он начинает пробовать толкаться ногами, чтобы хоть немного привыкнуть ко льду и понять как работают эти коньки. Нужно было видео посмотреть какое-нибудь обучающее что ли... Толкаться ведь правильно надо, а не как попало.       Ну, с помощью наблюдения за людьми, он примерно понимает как и что делать. Теперь осталось только на практике это применить, что звучит легко, а на деле таковым не является.       Проходит минут сорок от сеанса, когда Осаму начинает держать руку над бортом или около него, совсем чуть толкаясь и катясь несколько метров со скроростью черепахи. Ноги от напряжения начинают ныть.       Господи, он думал, что работа мафией и детективом это тяжело физически – все эти полуночные разборки и резня всегда выматовали, – а здесь какие-то коньки из него все силы выжали за сорок минут. Хотя, признаться, когда он ещë состоял в Порту, его физическая подготовка была раз в десять, как минимум, больше, потому как Мори заставлял ходить каждого на почти ежедневные тренировки. Сейчас же всë плачевно, и он сам в этом виноват. После всех серьëзных проблем, ввиде Гильдии, Достоевского, Вампиров и всего, через что пришлось пройти организациям и Йокогаме вместе с ними, он решил дать себе отдых. Отдых, который затянулся, который в итоге превратился в то самое ничего-не-делание, и сейчас, когда он вроде бы и вернулся к работе, сил совсем ни на что нет. Словно все жизненные соки, которых и без того никогда не было много, решили окончательно его покинуть.       Дазай отталкивается сильнее. Конëк запинается об уже изрезанный лезвиями лëд и он, Осаму, снова падает, в который раз больно ударяясь запястьем и локтëм.       Встаëт, держась уже одной рукой за борт и вновь толкается. Получается неожиданно сильно, отчего его сначала потряхивает от потери равновесия, но оно возвращается, когда он нервно толкается ещë раз и неумело отъезжает в бок, изо всех сил стараясь не рухнуть на проезжающую рядом маленькую девочку, которую, кстати, так же болтает во все стороны. Ну, хотя бы не один он здесь такой бездарный.       Ну, приехали. Борт за пять метров от него, вокруг носятся с бешеной скоростью люди, а он стоит на подрагивающих ногах, пытаясь сохранить равновесие.       Нет, безусловно, прогресс есть. Как минимум, ноги адаптировплись и уже наполовину поняли чего от них требуют, да и равновесие он держит неплохо. Вон в том углу у мужика вообще ничего не выходит: встаëт и сразу падает, и так по кругу. На самом деле его жаль: у бедняги потом сто болящих синяков будет...       Рядом проносится девушка и Осаму, выдернутый из мыслей, вздрагивает, после чего взмахивает руками и падает на пятую точку.       — Да чëрт тебя!.. — заводится он, но когда девушка оборачивается назад, натягивает улыбку: — Прекрасно катаетесь, мадам. Это я немножечко... кривой...       Всë-таки всë у него с равновесием плохо. И как он раньше ходил по тоненьким оградам мостов и стоял на самом краешке крыш многоэтажек? Сейчас подумать страшно о таком.       Сам виноват. Сам себя же в могилу скоро и сведëт, если продолжит образ жизни «работа-есть-спать».       Кое-как он поднимается, всë-таки ползти до борта – позор полнейший будет. Стоит какое-то время, налаживает так называемый баланс в руках, сомневаясь при этом что это ему как-либо поможет. Толкается правой ногой, толкается левой ногой... Озирается, в надежде никого не сбить, скорость-то какая-никакая есть, а объезжать кого-то он не хочет – тут прямо бы научиться катиться.       И снова: правая, левая, правая, левая, правая, ле...       — Да почему лëд такой неровный!.. — он летит лицом вниз, выставив перед собой руки. Падает, проезжается на животе несколько сантиметров и понимает, что ещë бы чуть-чуть и влетел бы головой в борт.       — Это ты неровный, а не лëд, — чей-то чëрный конëк останавливается прямо у его лица. — Ну, вставать будешь или тебя как маленького за ручку поднимать?       Шапка сползает на глаза, из-за чего разглядеть лица человека он не может, но ему это и не нужно: по голосу он понял кто это с первого же слова.       Чуя снова здесь.       Дазай поднимает руку вверх, этим давая ответ. Замучился он вставать уже. Со стороны слышится вздох, а потом мягкая, тканевая перчатка касается кожи ладони Осаму.       — Как тебе не стыдно вообще не уметь кататься на коньках, проработав в прошлом столько на приступную организацию? После наших тренировок ты на всю жизнь должен был получить навык хождения по канатам!       Накахара тянет его к борту, в то время как Дазай пытается хотя бы эти полтора метра, если не меньше, ровно проехать.       — Не припоминаю, чтобы мы по канатам ходили...       — Придурок. Это был пример.       — Научишь? — поправляя шапку, спршивает Осаму.       — Что?       — Придурок, — передразнивает он его. — Кататься. Научишь, Чу-у-уя? У тебя хорошо получается. Может я чего-то не знаю? Ты раньше был фигуристом?       Чуя скалится, что Дазая только забавит. Как же ему не хватает этих бессмысленных перепалок и издëвок, выглядящих такими глупыми со стороны. Они всегда раздражали и его самого, и Накахару не меньше, но сейчас, спустя года, это приносит своеобразное удовольствие. По крайней мере Дазаю точно.       Новоиспечëнный фигурист, как его обозвал Осаму, ему не отвечает: хватает за руку и тащит, в прямом смысле, к середине катка. Дазай только ногами перебирать успевает, зубчиками коньков запинаясь о лëд.       — Я научить попросил, а не издеваться! — недовольно мямлит он.       — А я и учу, — Накахара небрежно отпускает руку и смотрит на его покрасневшее от нагрузки лицо. — Знаешь, как детей плавать учат? Бросают в воду и наблюдают, как они сначала пугаются, начинают тонуть, а потом всеми силами пытаются выбраться. Почти на всех работает. Вот и я кину тебя посередине катка и буду наблюдать.       — Как жестоко!.. — театрально вздыхает Дазай. И толку от такого учения? Он и сам может выйти в середину и мешаться у людей под ногами.       — Я жду. Давай.       Чуя скрещивает руки на груди, как бы придавая себе серьëзности. Но, честно, с его ростом это выглчдит забавно. Он в целом выглядит немного нелепо, когда злится: ох уж эти его ярко выраженные эмоции... Порчи это не касается, разумеется. Это уже отдельный разговор.       Осаму неодобрительно на него смотрит, но всë же встаëт в так называемую стойку и начинает мысленно готовиться к провалу. Отталкивается. Боже, какой же здесь изрезанный лëд, коньки совсем не плавно едут...       — Ногами шевели, а, — Чуя подъезжает к нему ближе. Нервирует. — Когда едешь быстро, неровности не чувствуются и управлять легче.       Ладно, толк от него всë-таки есть, что-то полезное говорит.       Дазай отталкивается несколько раз подряд, набирая скорость. Лëд и правда становится будто не таким уж и изрезанным, но вот насчëт «управлять легче» сказать сложно.       А потом происходит страшное: Чуя быстро набирает скорость, и внезапно начинает вертеться вокруг Дазая: то выскочит перед ним резко, что тому приходится уворачиваться, то сзади подтолкнëт невзначай, что от неожиданности равноаесие теряется. Один раз он увернуться не смог, со всех сторон люди были, побоялся кого-то сбить. В итоге сбил самого Накахару и они вместе грохнулись на лëд, матеря друг друга на всех языках мира.       Чуя пытается подняться, но Дазай плюхается своей тушей на его ноги, не давая этого сделать.       — Да отвянь ты! Полчаса до конца сеанса осталось, если не меньше, а ты всë падаешь через каждые пять метров.       — Я устал, дай отдохнуть минутку... И не надо врать, Чуя, я проехал много в этот раз, да ещë и с твоими издевательствами справлялся!       — О, ну да, достижение! Давай может грамоту тебе попросим выдать за это?       — Хм-м, я был бы не против. Такой грамоты ни у кого нет, единственный экземпляр будет! Продам еë потом за миллионы долларов и уеду жить на Мальдивы... Что думаешь?       — Думаю, что ты наглухо отбитый идиот.       Ох, как же Дазаю нравилось выдумывать этот бред и следить за сменой эмоций на лице Чуи. Как же ему это нравилось тогда, в пятнадцать и восемнадцать, и как же ему это нравится сейчас, в двадцать три.       Они, само собой, через пару-тройку минут пустой болтовни и обвинений друг друга во всех существующих грехах, поднялись со льда, ловя на себе косые взгляды людей. Что ж, не привыкать: на их дуэт всегда смотрели с сомнением и опаской. Как на душевнобольных, если прямо. Может это и правда, если так подумать... Дазай ведь даже сам когда-то говорил, что почти у всех одарëнных людей не всë в порядке с головой, имея ввиду себя в первую очередь. Но сколько же они с Чуей совершили вместе... Многие из этих самых людей могли бы быть мертвы, если бы не Двойной Чëрный в старые-добрые.       Следующие пятнадцать минут обучения жестокими методами Чуи даром не прошли: вот уже весь красный и мокрый, разгневанный очередными издевательствами, Дазай носится за ним по всему катку. Пусть где-то его заносит, а где-то коньки застревают зубчиками в крошечных ямках, что несëт за собой потерю равновесия и нередко падения, но всë же...       Оказавшись от Накахары на расстоянии вытянутой руки, Осаму срывает с него шапку и тогда начинается новая погоня. Только теперь уже Чуи за Дазаем. Ну, это менее сложно, уровень не тот.       Каток постепенно начинает пустеть. Уставшие люди даже не ждут окончания двухчасового сеанса, уходят вымотанные, но счастливые.       И вот теперь Чуя на расстоянии вытянутой руки от Дазая. Он почти хватает его за куртку, когда тот внезапно падает, а не успевший затормозить Накахара валится прямо на него.       Осаму прыскает со смеху, а потом и вовсе начинает смеяться в голос, смотря на недоумевающее лицо бывшего напарника.       — Ах ты козëл!.. — озаряет внезапно рыжего. — Специально свалился, да? Чтобы поржать! Придурок...       Осаму кидает на его колени украденную шапку, а сам всë продолжает тихо посмеиваться.       Он озирается вокруг: людей уже совсем мало, до окончания сеанса пять минут. Локти, на которые он опирается, затекают и начинают ныть, из-за чего приходится лечь на спину. Дазай глубоко вдыхает и продолжительно выдыхает. На нос падает снежинка. Он раскидывает руки и ноги, подобно звезде, и, смотря в тëмное небо, говорит:       — Какой прелестный январь... Давно я так не веселился.       Рядом Чуя тоже ложится на спину. Он тяжело дышит, видно, тоже устал.       — Этот январь настоящий. Такой, какой должен быть. Жаль, у нас редко бывают настоящие зимы...       Наверное, это самые искренние слова, которые Осаму слышал от Чуи. Без пафоса, без гордости, без стëба. Просто его настоящие мысли, вылитые в слова.       И, что не менее важно, он согласен с ними. Жаль, что у них редко бывают настоящие зимы.       Они остаются одни на катке. Охранники зовут их на выход, приходится вставать и из последних сил катиться к помещению с кучей лавочек и шкафов. А так хотелось бы ещë полежать на холодном льду, вот так рядом, в тишине, и почувствовать, как на лицо падают снежинки.       Молча они обуваются и выходят из помещения уже на улицу. Также молча расходятся. Дазай только оглядывается на Чую, а потом Чуя на Дазая, о чëм тот не узнает, так и продолжив думать, что он просто молча ушëл.       Они провели этот вечер почти как друзья. Они общались в своей привычной манере, со стëбом и издëвками, но никого это теперь не раздражало и не задевало. Им было просто весело.       Осаму осознаëт, хоть и не спешит принимать, что все эти годы ему не хватало этого, не хватало частички Чуи в своей жизни.       А что будет теперь? Они разошлись, даже не попрощавшись. Значил ли что-то этот вечер для них?       Ни для Дазая, ни для Чуи, а именно для них обоих. Может быть. А может и нет. Но скоро они получат ответ на этот тяжëлый вопрос, ведь время всегда всë расставляет по местам. Никак иначе.       Просто нужно подождать.       И всë же... Какой же прелестный январь.