профессионализм и нечто большее

— Какой-то дерьмовый день, — сказал Вокс в шесть сорок семь утра, когда разлепил глаза и был вынужден подскочить с кровати, потому что проспал уже семь лишних минут. Его организм таких подвигов не оценил: в глазах потемнело, в голове закружилось, а в желудке что-то болезненно булькнуло. Вокс замешкался, потому был обвит тёплой рукой разбуженного любовника и возвращён в исходное положение. — Ну так не ходи никуда, — резонно сообщил Валентино и зевнул так сладко, что у Вокса заболела челюсть от желания повторить, а сердце от желания остаться. В кровати было тепло, он бы принёс воды и набор похмельных таблеток и уснул бы, пока это всё не понадобилось бы. Это было так хорошо, у него перед глазами всё плыло, а руки на голой коже были такие сильные и уверенные. Валентино гладил по напряжённой спине и по груди. Вокс хотел лечь, но издал строгое рычание. — У меня, в отличии от некоторых, не свободный график, отпусти, — он пожалел, что Вал действительно послушался. Обнял подушку Вокса вместо него и отвернулся, теряя интерес. Пришлось действительно выбраться из кровати и даже одеться. Мир кружился и Вокс чуть не наблевал на рубашку, когда склонился над унитазом. Куда-то не в то горло уползли вчерашние таблетки, мир ещё менял цвета и тени в углах были какие-то особенно густые. Пришлось почистить зубы несколько раз, выпить ополаскиватель для рта и всё же сменить рубашку. Он нашёл блистер обезболивающего и сунул его в карман, проследив, чтобы он не выпирал и не мешался. Наверное, Вокс собирался принять таблетку потом… …потом ему стало не до таблеток. Вокс сидел за своим столом перед помятым листом, который перекрывал его сценарий. Вокс сидел и думал, что ненавидит слушать щелчки. Он щелкнул выключателем на выходе, дворники в его машине щёлкали. И дождь по крыше скорее щёлкал, а не барабанил – всё сегодня решило заебать Вокса таким образом. Он поморщился около шести назад, когда только поднялся на этаж к своей студии и услышал затвор камеры. Звуковик именно сегодня решил щёлкнуть вместо привычного хлопка. Но Воксу стало плевать на следующий эфир до начала первого сюжета. Звуковик опять щёлкнул. И потом ещё раз. Вокс перестал морщиться, он должен был сохранять лицо, даже если на сранный суфлёр выводили какую-то ебанину, а не нормальный текст. Кто писал эти дерьмоподводки? Вокс готов был выпотрошить всех стажёров и университетских практикантов, которым только дали писать тексты. Черт, это действительно был плохой день. Просто невозможно ужасный день. Вокс даже с цветами сегодня разобраться не мог: они всё плыли и постоянно менялись, видимо, под вечерними колёсами, а его бедная гримёрша сказала, что Вокс сегодня какой-то серовато-болотный. Видимо, он правда не чувствовал себя хорошо, но монтаж, тоналка и всё прочее превратили его в здорового человека, а утренняя чашка чая – потому что от кофе он бы проблевался второй раз – в бодрого здорового человека. Большего, наверное, не было бы нужно, но судьба, мать природа или все существующие – Аластор говорил, что их дохуя и вообще название другое – боги решили, что нужно окончательно испортить всё, что только можно испортить. Вокс именно потому услышал ещё один подозрительный щелчок. Щелчок снятого с предохранителя пистолета. А потом холодное дуло упёрлось ему в затылок. Вокс смотрел на красный огонёк камеры и думал, что ему стоит сказать. Он вообще-то славился образом интеллигента и неплохого человека, тактичного такого. Он правда старался и всё такое, он действительно был таким для других так успешно, что начинал верить в этом. Он напряг плечи и выдал: — Ты ещё, блять, кто? И пригнул голову, втягивая шею в плечи, потому что ожидал, что после этого ему вынесут мозги. Но вместо этого последовали удары: сильный между лопаток и послабее в затылок, будто тот ублюдок за спиной не решил, куда именно ударить. Это больно. Воксу кажется, что у него идёт кровь: капает на воротник и бежит по горячей коже спины. — Не твоего ума дела, сука, заткнись, а то пристрелю тебя, — твердит ему незнакомый голос. Вокс затыкается, лениво раздумывая, что будет очень нелепо умереть во вторник, ему нужно подождать хотя бы до пятницы. Все крутые парни умирают в пятницу. Ублюдок сзади думает несколько мгновений, пистолет больше не упирается ему в голову. Вокс думает, что были же случаи, когда пуля обходила мозг или задевала какую-нибудь хуйню и человек выживал. Судя по тому, как проходил его день, удача явно сняла штаны и показывает задницу. — То есть, — сзади что-то прошурало и перед Воксом опустился помятый лист. Ему осталось только рассмотреть закорючки, а потом поднять взгляд обратно к камере, которую так никто и не решился включить, и попытаться повернуть голову к тому парню сзади. Пистолет отбил у него желание смотреть на своего потенциального убийцу. — Мы ещё в эфире, — он попытался напомнить, будто это могло кого-то образумить. Операторы за камерами замахали руками, пришлось пожать плечами. Это не в них сумасшедший тыкал пистолетом, на этой чёртовой студии вообще никто не имел права голоса, кроме Вокса. Они в блядском эфире. На него смотрит, наверное, больше народу, чем когда-либо. Это ж надо какое невероятное событие! Вокс не может сдержать совершенную улыбку. Чёрт возьми, если он и сдохнет сегодня, то его должны запомнить в лучшем виде. Пусть стреляет, пусть ему памятник поставят. Даже если в глубине души Вокс всё ещё помнит, что должен вернуться к ужину, потому что Валентино спиздил его кредитку и точно ведь собирался заказать для них что-нибудь особенное? И надеть бельё. И новая смазка – со вкусом, блять, жвачки – лежала на тумбочке возле кровати. И, блять, он хотел поменять шины и купить новую жижу для вейпа, потому что пытался бросить курить. У него было столько дел, которые генерировал мозг, чтобы не дать Воксу наделать глупостей и самоубиться с помощью тупого ублюдка, который надавливал пистолетом на его макушку. Вокс только недавно закрасил первую благородную седину, вернув волосам идеальную черноту. Они вот практически всегда выглядели безупречно. Природное, наверное. Вокс даже гордился. — Читай, блять, давай, — говорит ему человек сзади и Вокс берёт лист в руки, потому что такие дерьмовые сценарии не запомнятся ни после первого прочтения ни после сотого. Он бегает глазами по корявому почерку и думает, что где-то слышал этот голос раньше. Это не поехавший спившийся сынок мэра? Придурок, который был диким и безнаказанным всю жизнь в их городе? Руки дрожат. Ха, какая ерунда. У него всегда дрожат руки. Это просто старая привычка тела, совершенно глупая, но Вокс не может от неё избавиться. Он прочищает горло, а потом ещё раз, потому что в первый раз выходит как-то некачественно. Блять, да он не может облажаться со своей работой. Вокс впервые в жизни радуется, что Валентино не смотрит его эфиры – делать ему нечего, тратить на это время. Обычно это было раздражающе и как-то смутно неприятно. Но в этот раз всё к лучшему? Щелчок, но это дуло пистолета царапает ему скальп. Как этот-парень-наверное-Адам ещё не вынес ему мозг, случайно лупанув по курку? Вокс не хочет знать ответ, он вообще ничего не хочет прямо сейчас. Сын мэра, сын Большого Б. Конечно его пропустили без слов или он что-то напиздел на входе. Блять, почему его только не скрутили. — Быстрее, давай. Воксу хочется ляпнуть что-то глупое: да ладно, чём дольше мы тянем, тем больше людей окажется у экрана; это местное ТВ, приятель, оно не нужно практически никому, сколько бы ты тут яростных заявлений не делал. От него несёт вином и ещё чем-то терпким. Вокс чувствует где-то сзади первобытную ярость обделённого человека и думает, что такого случилось у этого парня. Мысли роятся в голове и не дают ничего толкового вытащить из неё. Вокс прокашливается ещё раз и в его воображение секундная стрелка делает пару оборотов длинною с вечность. Листок перед глазами становится зелёным, а в его зрачке, наверное, широкие, как блюдца. Вокс, конечно, просто пытается уловить свет, которого здесь полно. Или, наверное, он напуган происходящим, потому что каждый в этом ебучем здании и особенно на их ебучем этаже – тринадцатом, сука – напуган. Это вроде нормально? Воксу хочется присвистнуть и спрятать лист к себе в карман. Пьяный пиздюк расписал все папашины схемы в пламенную речь и реально решил раскрыть всё это таким дебильным образом. Вокс не меняет интонацию: он, мать за ногу, профессионал, который сможет прочитать, что угодно, не меняясь в лице. Аластор бы не смог! Аластор никогда не умел засунуть язык в задницу, его мозги бы давно украшали стол. Вокс почти гордится собой, потому что читает без запинок, вовремя разбирая написанную бурду. Ублюдок мог бы хотя бы напечатать это? Нет, надо было от руки, чтобы теперь эта его самая рука с пистолетом тряслась. Вокс вообще-то тоже в этих схемах мог быть, но кому они с Валом оказались нужны в итоге. Только берущим плату копам. А тут перед глазами весь раздел ворованного бюджета и все пройденные взятки. Что этому парню только сделали? Вокс берет больше воздуха, чём надо, пока думает, что, наверное, какой-нибудь спецназ ворвётся в двери их студии. Или полиция с пистолетами наперевес. Он может сказать любое дерьмо, потому что вряд ли сможет вернуться домой живым. Даже если Большой Б лично спустится – поднимется, но это метафорические детали напуганного сознания – к ним, то пистолет пиздюка целится куда-то Воксу в мозг. И это ведь просто одна жизнь? Он ведь читает им всем сейчас если не смертный приговор, то точно долгое судебное разбирательство, если, конечно, Адама не обвинят в сумасшествии. Вокс не имеет отношения к этому и чувствует сожаление. Ему хочется воды и осесть на пол, возможно, ему хочется оказаться в компании Валентино прямо сейчас и наплевать на ужин. Вокс дышит и его лёгкие в груди дрожат, как крылья какой-нибудь бабочки. Вот сопливое дерьмо. Надо не отставать от текста. Вокс пялится в него и думает, что в тюрьме или психушке или наркологичке сгниет поэт или прозаик. Неплохой такой, Адаму бы найти эту, как её там, творческую реализацию, а не бегать за бабами и портить репутацию отца на весь город. Было же у жанра название? Затуманенный разум не может его вспомнить, Вокс всё крутит и крутит в голове и записывает величественную схему по отмыву бабла, которую произносит. Из него отличный ведущий, отличный диктор и корреспондент точно отличный. Вокс ведёт сраный прямой эфир, пока ему в башку тыкают стволом, за это можно давать Пулитцера без лишних раздумий. Пусть встанет на колени и отсосёт, чтобы потом Вокс сказал, что ему не понравилось. Если он и выживет сегодня, то его за это построчное послушное чтение угробят где-нибудь в переулке и не подумают, что он не виноват. Надо будет держаться подальше от Вала. Пусть хоть десять раз обижается, потом извиняться будет, хотя Вал никогда не извиняется. И особенно не извиняется, когда крадёт кредитку Вокса. В голове сплошная каша из точек и запятых, из многоточий, на которых Вокс выдерживает драматичные паузы. Их типа даже официально в заложники не брали? Ёбаный ты еврейский камикадзе, Адам. Вокс почему-то чувствует, что зрение теряет фокусировку, он смаргивает и в это мгновение слышит очередной щелчок. Правоохранительный, сука, органы выбивают дверь. Пуля врезается в стол выше его кисти и Вокс – целый и чудесно целый – сползает под этот самый стол, чувствуя, что потеряет ёбаное сознание сегодня в какой-нибудь из моментов. Лучше бы это было прямо сейчас, но у него ничего не получается. Вокс только сворачивает мятый лист и прячет его в карман к блистеру обезболивающего. Он ведь неплохо справился? Он ведь справился? Он пока ещё не умер, только рассмотрел, как Адама упёрли в пол лицом и скрутили руки. Как он умудрился только промазать? Вокс не собирается в этом разбираться. Он просто хочет уже вернуться домой.