связанный честью (honor bound)

      Церемонию Эймонд проводит, безучастно глядя в пустоту, а пир — на Люцериса. На церемонии ему достаточно лишь слушать, потому как слышать слащавые высокопарные клятвы почти что тошно, что уж говорить об отвратительных выражениях, несомненно возникающих на лицах счастливой парочки. Эймонда тянет зажать уши и закричать, будто раздраженный ребенок. Пуще того, он и чувствует себя раздраженным ребенком.              Будто то, что лишь мгновения назад принадлежало ему, теперь с грубостью вырвано из его рук.              Потому Эймонд не смотрит. Он стоит напряженно, руки за спиной, так что если он и сожмет свои запястья с чрезмерной силой — никто этого не заметит. А вот на пиру гнев начинает бурлить у него под кожей, и он пользуется каждым шансом, какой ему представится, чтобы взглянуть на Люцериса.              Люцерис облачен в дублет глубокого морского цвета. Это ему не идет, думает Эймонд: Люцерис смотрится изможденно, бледно и истощенно, невзирая на роскошные ткани и безупречный крой. Рейна же, напротив, великолепна: её белые волосы ниспадают на аквамариновое платье, явно указывая на принадлежность к роду Веларионов. Леди, легко вступающая в роль, что всегда была ей уготована.              Когда-то Эймонд говорил себе, что у него есть дракон, а у Рейны — нет. Даже это больше не правда — ее маленький дракон, Утро, быть может пока и бесполезен, но оттого не меньше дракон. Быть может, она невольно сравняла счет: Эймонд забрал Вхагар, а она забрала Люцериса. «Забрала» — слишком громкое слово. Она лишь должна была принять их брак, как теперь принимает ласковую руку Люцериса на своей. Трогательная демонстрация расположенности новобрачных.              — Если не знать, можно подумать, будто ты по-прежнему хочешь свернуть ему шею, — шепчет Эйгон. Он посажен подле Эймонда за главным столом. Он наклоняется ближе, чтобы броситься подобным обвинением — несвойственная ему осторожность.              — Я по-прежнему хочу свернуть ему шею.              Эйгон усмехается.              — М-м, видишь ли, я-то знаю.              — Ничего ты не знаешь, — говорит Эймонд резко.              Эйгон понимающе хмыкает.              — Как скажешь.              Это более возмутительно, чем если бы он вздумал спорить, но когда Эймонд смотрит брату в глаза, то видит лишь сокрытое за издевкой беспокойство.              — Я не стану, — говорит Эймонд. Он отпивает глоток вина и пытается сосредоточиться на горьковато сладком вкусе вместо мира, что жужжит вокруг. — Не стану сворачивать ему шею.              — Пекло, тогда эта свадьба и впрямь будет унылой.              Это уж слишком громко — Эйгон возвращается к обычному своему наплевательству на этикет, и за это им достается недовольный взгляд матушки.              Это и впрямь унылый вечер, к неудовольствию Эйгона и облегчению Рейниры. Их старшая сестра не рада богатым на события свадьбам, разумеется. Еще этим утром Эймонд желал хаоса, разрушения, вмешательства великодушного бога. Теперь это неважно. Они могут вкушать яства, приготовленные маленькой армией поваров, принимать дары желающих выслужиться лордов и наслаждаться музыкой. Для Эймонда разницы больше нет.              Когда Люцерис уже достаточно танцев станцевал со своей новой женой, а Рейна на миг оставила его с поцелуем на щеке, чтобы поговорить с сестрой, настает черед Эймонду выйти.              — Полагаю, поздравления будут уместны, племянник.              Собственное лицо Люцериса — маска, покуда он изучает лицо Эймонда в поисках потаенного смысла.              — Не думал, что ты станешь меня поздравлять.              — Тебе стоило бы знать меня лучше.              Это сказано импульсивно, и напоминание об их близости жалится.              — Так здесь ты чтобы?..              — Попрощаться.              — И ты ждал все это время? — Люцерис щурится с подозрением.              — А ты предпочел бы, чтобы я явился к тебе этим утром, пока ты одевался? Или вчера, когда все с ног сбивались с последними приготовлениями?              — Нет, — Люцерис глубоко вдыхает, беря себя в руки. — Я не могу, Эймонд.              — В последнее время появилось многовато вещей, что ты не можешь сделать.              — Мне не следует.              — Поговори со мной. Этим ты мне обязан.              Взгляд Люцериса скользит в сторону, крохотная виноватая рябь.       — Мы и говорим…              Взгляд, что Эймонд дарит ему, испепеляющ, он заставляет вздрогнуть. Они давно уже оставили позади притворное непонимание, о чем именно говорит другой.              С Люцериса довольно хождений вокруг да около, и он кивает.              — Иди. Я найду повод и отыщу тебя снаружи.              Эймонд соглашается, пусть ему и хочется выволочь Люцериса прочь здесь и сейчас. Нетрудно, в целом, покинуть зал, когда все внимание сосредоточено на празднестве, а двор уже порядком пьян. Никто не обращает на Эймонда внимания. А те, кто все же встречаются с ним взглядом, не смеют его расспрашивать.              Люцерис появляется в коридоре, как и обещал.              — У меня мало времени, — говорит он, будто бы извиняясь, когда настигает Эймонда. Он играется с вышитой отделкой своего наряда.              Время, вне сомнения, истекло. Эймонд отворачивается и устремляется прочь, полагая, что Люцерис последует за ним.              Подтверждением тому служат торопливые шаги по каменным плитам позади него.              — Куда мы идем? — спрашивает Люцерис, когда нагоняет его.              — Я желаю уединения, — отвечает Эймонд коротко.              Все между ними всегда было в уединении. Сокрыто. Он ведет их в к своим покоям, внимания не обращая на то, как Люцерис дважды многозначительно прочищает горло. Если уж он желает сбить Эймонда с курса, потребуется больше, чем жалкие намеки на протест.              Один лишь взгляд на Люцериса прямо перед тем, как Эймонд распахнет дверь, говорит ему, что большего сопротивления он не окажет. Ведом ли он виной, парализован ли тревогой или искренне желает пойти с Эймондом, Люцерис дозволяет этому случиться.              Металлический лязг защелки отрезает их от остального замка.              — Так ты желаешь накричать на меня? Ударить меня? — спрашивает Люк. — Что бы это ни было, тебе следует поторопиться.              Все это. Ничто из этого. Но Эймонд не знает, что ему сказать, и знает куда лучшие способы причинить племяннику боль. Он крепко целует Люка, делая ровно то, чего ему делать не следует.              Люк выворачивается с ворчанием.              — Это не разговор.              — А мы начали это разговорами? — спрашивает Эймонд риторически. Он притягивает Люка обратно. — Это и не закончится разговорами.              — Один поцелуй, — говорит Люк, все взвешивая. Он уже глядит на губы Эймонда, выдавая свое решение.              Этот поцелуй выходит лучше, потому как в нем Люк решает принять участие, лишь в этот последний раз, и он кусается в ответ ровно так яростно, как Эймонд и надеялся. Эймонд зализывается Люку в рот, думая обо всех тех невинных поцелуях, что Рейна украла сегодня.              Они поддаются старым привычкам и движутся к постели. Люк делает это не нарочно, а вот Эймонд преисполнен намерения. Он направляет Люка, пока его ноги не стукнутся о кровать и он не упадет на матрас с кряхтеньем. Эймонд следует за ним, взбираясь на него верхом.              — Я не хочу… — бормочет Люк Эймонду в рот.              — Как не хотел прежде? — Эймонд грызет его нижнюю губу, покуда она не распухнет.              — Я не был женат прежде.              — Это не значит, что ты не хочешь по-прежнему.              Люк хочет, Эймонд знает. Он все еще слишком открыт наступлению Эймонда. Он продолжает отвечать на болезненный поцелуй, пока Эймонд расстегивает пуговицы, пока обнажает его грудь.              Люк хватается за дублет самого Эймонда, но Эймонд берет оба его запястья и прижимает их к изголовью кровати прежде, чем он снимет хоть что-то.              — Блять, Эймонд.              Глаза его темнеют, и он глядит на Эймонда со смесью изумления и беспокойства. На брюках его наливается выпуклость, а значит, возбуждение побеждает — по крайней мере, пока.              Эймонд желает сохранить это первенство. Он распускает завязки, дергая одной рукой чуть нетерпеливо, и ладонью заныривает внутрь, чтобы схватить Люка за член. Он уже отчасти набух, и становится лишь полнее, когда Эймонд движет рукой.              Требуется пара минут глубоких поцелуев с языком и поглаживаний, прежде чем Люк чуть толкается Эймонду в руку. Смазка собирается на головке его члена, и Эймонд глядит вниз, чтобы увидеть ее блеск.              — Ты намок, бастард, — Эймонд отирает головку большим пальцем. Люк всегда был нетерпелив, с ним.              — Дядя, твоя рука… — голос Люка напряжен беспокойством.              — М-м?              — Пожалуйста, — выдыхает Люк.              Что «пожалуйста»? Глупость оставлять это решение Эймонду.              Эймонд уже знает, чего ему хочется. Он снимает ремень Люка с его пояса, будто просто раздевая дальше. Еще один поцелуй-укус отвлекает Люка… и почти что Эймонда, но он сохраняет свое внимание на чужих запястьях. Это дело всего лишь момента, чтобы приковать их к изголовью. Люк дергается, когда Эймонд связывает их, но у него все равно выходит. Жертва поймана, Эймонд усаживается назад.              Люк дергает руки, сильно, и кряхтит.              — Развяжи меня. Это не смешно.              Эймонду так тоже не кажется. Ничто сегодня его не забавляет.              — Нет.              — Ты не можешь так поступить.              — Не могу? Ты был моим, — шипит Эймонд. — Ты и сейчас должен им быть. Я лишь беру то, что мне задолжали.              Люк моргает, глядя на Эймонда, и его глаза кажутся напуганными — такими, как Эймонд не видел уже давно. Это его смягчает.              — Я не причиню тебе боли, — говорит он. Он начинает расстегивать собственный дублет, каждым новым раскрытым дюймом привлекая внимание Люка все больше.              — Что?.. Нет. Конечно… конечно нет, — теперь бровь Люка изогнута непониманием.              Следующей Эймонд избавляется от рубашки. Это странно, не ощущать рук Люка на своей коже, и на миг Эймонд жалеет о том, что обнажился.              Невзирая на блуждающий и преисполненный желанием взгляд Люка, он еще не закончил:              — Пожалуйста, ты должен меня отпустить. Они будут меня искать.              — Ты хочешь сказать, твоя жена будет тебя искать.              Люк отворачивается и кивает.              — Пусть ищет, — шепчет Эймонд. — Может, если нам повезет, она тебя найдет.              — Эймонд!              — Нет, не хотелось бы огорчить твою милую жену. Не в столь радостный день.              Люк вздыхает неверяще.              — Чего ты хочешь? Мы бы не смогли пожениться! Это несправедливо, но так уж оно есть.              Эймонд смеется, и звук этот надломлен и остер.              — Знаешь, что я усвоил? Все всегда несправедливо. И я должен брать то, чего хочу, потому что оно не будет мне отдано.              — Так вот что ты делаешь? Берешь?              — Я взял тебя прежде и сделаю это снова.              Эймонд помнит ссору с Люком в коридоре, покуда слова не стали ударами, а удары — поцелуями, что были жестоки ровно настолько же. Люку повезло, что все сделалось порочным столь быстро, потому что он совсем не побеждал. Эймонд так же грубо прижал его к стене после того, как губы их встретились, но уже не для того, чтобы навредить.              Синяки были случайностью.              Эймонд сдвигается, седлая чужой живот. Он склоняется, покуда не ощутит дыхания Люка на своем лице. Люк остается неподвижен, будто статуя, пока Эймонд ведет поцелуи вниз по его лицу до самой шеи. Эймонд останавливается на миг, чтобы ощутить пульс Люка у него под кожей. Он прижимает губы к нежному бьющемуся месту — бьющемуся тем чаще, чем дольше Эймонд обнимает Люка без слов.              Эймонд спускается по веснушчатой коже Люка до его ключиц, а следом — груди. Короткое посасывание его соска заставляет Люка ахнуть. Поцелуй, что Эймонд оставляет в центре его груди, совсем не так чувствителен, но Люк ахает громче от самой нежности жеста.              Нежность порождает зависимость, она конечна, она все, что Эймонд ощущает, и ничто из того, чего он желает. Он открывает рот и безжалостно впивается зубами.              — Блять! — вскрикивает Люк, голос его надламывается болью.              Эймонд оценивает свою работу. Укус достаточно глубок, чтобы тут же оставить след зубов в коже Люка, маленькая карта скопившейся под кожей крови. Их ни с чем не спутать. Не объяснить его новой жене, вот только Эймонд подозревает, что она и так знает. Даже если хочет оставить это без внимания.              Он никому не дозволит оставить это без внимания.              — Боги, почему? — Люк тяжело дышит от резкого изумления этой ране.              — Ты был моим, — повторяет Эймонд.              Крохотная дрожь нижней губы Люка — это для него слишком, и он сдвигается в сторону, чтобы снять собственные штаны. Он поднимающийся в груди шторм унимает парой глубоких вдохов.              — Эймонд, — шепчет Люк, затихший, когда Эймонд снова вжимает его в постель. На этот раз обнаженным.              Член Люка все еще гол там, где штаны его расстегнуты, и он льнет к члену Эймонда, когда тот бедрами отирается о бедра. Они оба тверды, но движение это неприятно, поэтому Эймонд плюет в ладонь и растирает это щедрым жестом удовольствия, а не нужды ради. Люк скулит, когда своей головкой Эймонд цепляет чувствительное местечко под его собственной.              — Какой ты милый, — бормочет Эймонд, касаясь рта, что испустил столь чудный звук, — не правда ли?              — Пожалуйста, — говорит Люк, вновь дергая запястья в путах.              Эймонд вновь выдернут в реальность их ситуации. Он садится прямо, отстраняясь от Люка, но все еще верхом на его бедрах.              — Ты будешь с ней нежен, так ведь? — спрашивает он. — Готов поспорить, в ней еще никого не бывало прежде.              Как бы больно ни было признавать, Рейна — благовоспитанная девушка.              Люк отвечает нерешительно:              — Я лишь желаю обойтись с ней так, как мужчине положено обходиться с женой.              — Как благородно с твоей стороны. Можешь постараться впредь не оказываться в подобных ситуациях, — Эймонд играется с его членом, натягивая кожу на головку и вновь оттягивая вниз.              Эйгон упомянул консуммацию пару дней назад. Сказал что-то об испорченных первых разах и неспособных бастардах. И это вдруг показалось невыносимо: то, что Рейна получит еще одну вещь, какую Эймонд получить не мог. Эймонд не мог лишить ее этого — разве что похитить или убить, о чем он помышлял в темные мгновения — но он может забрать у нее право первенства. Вне зависимости от того, предложит ли это Люк.              Теперь тело Люка — подношение, пусть даже тот и не думал его совершать. Он внимательно наблюдает, как Эймонд берет масло для ванны с прикроватного столика и сбрызгивает им его член. Они пользовались им и раньше, чтобы превратить трение о бедра и между них в непринужденное удовольствие. Люк чуть морщится падающим на него каплям.              Эймонду не знакома практика, но он знает теорию, и этого ему казалось достаточно, когда он обдумывал свои планы. Действительность совсем не такова, как он ожидал. Он присаживается ниже, направляя член Люка себе между ног, и не может принять его в себя. Пораженного вздоха Люка достаточно, чтобы удержать желание Эймонда, достаточно, чтобы вынести еще одну неуклюжую попытку, что оборачивается успехом. Головка члена Люка вторгается в него и это поразительно, странно, немного больно. Изумленное выражение лица Люка, наверняка эхом отдающееся на лице самого Эймонда, причиняет сладостную боль.              Эймонд хотел бы, чтобы Люк не был связан, потому что ему хочется, чтобы направляющие руки вели его оставшуюся часть пути, так же, как Люк всегда выводит его от того, что удобно, к тому, что действительно хорошо. Но не важно, чего там хочет Эймонд, и он устремляется вниз, с трясущимися бедрами, пытающийся сохранить достоинство, пока в первый раз принимает в себя мужчину.              И в последний раз тоже, он подозревает. Люк покончит с ним на этом. Эймонд покончит на этом с любыми другими мужчинами.              — О боги, — хнычет Люк.              Тот же звук он издал, впервые излившись Эймонду в рот. Весьма преждевременно. Эймонд смеялся, пока Люк не уложил его на спину, чтобы ответить тем же и доказать, что не один он был чересчур воодушевлен. Эймонд и не представляет, сколь долго оба они продержатся на этот раз — теперь они, несомненно, опытнее, но не в этом.              Эймонд не опытен ни в том, как следует двигать бедрами на подъемах и спусках, ни в том, как задать темп, какой он способен поддержать, но он прорывается сквозь это с решительностью. Люку, судя по его слабым стонам, это приносит удовольствие. Для Эймонда же это чересчур. Несмотря на путы на Люке, Эймонд все еще слишком раскрыт, слишком уязвим. Это не честно, ничто не честно, и Люк притирается внутри него так, что у Эймонда капает с члена.              Люк глядит на его наливающуюся твердость:              — Тебе это нравится, — ахает он с изумлением.              Чересчур нравится. Это отдается болью в груди. Эймонд сжимает себя в ладони, чтобы приласкивать в такт дерганных движений. Это будто заживо себя сжигать, зная, что Люк сгорит вместе с ним, и оно того стоит. Пусть даже Эймонд перекатывает бедра на пути к собственному пику и старается удержать слезы.              Эймонд останавливается и вскидывает голову к потолку, смаргивая туманящую взор влагу.              — Эймонд, — вымученное, низкое, вырванное у Люка из груди. — Пожалуйста. Ты получишь что хочешь. Но хоть развяжи меня.              — Нет, — цедит Эймонд, все отказываясь взглянуть на Люка. — Я хочу, чтобы ты излился в меня. Тогда я тебя освобожу.              — Блять, — бормочет Люк. А после добавляет уже более резко: — Блять! — когда Эймонд принимается скакать на нем вновь.              Эймонд может взглянуть на него, пока Люк хнычет и слишком отвлечен, чтобы заметить скользнувшую по его щеке слезу. Он сосредоточен лишь на том, чтобы ублажить Люка, и однозначность этой задачи помогает ему сохранить ясность ума. Он обращает внимание на то, как сжимаются кулаки Люка, когда Эймонд вздымается высоко и прытко опускается вниз, и он повторяет это за разом раз, пусть даже в его собственных бедрах селится боль. Повторяет, покуда Люк едва ли не корчится под ним.              — Так хорошо, — пыхтит Люк. — В тебе так хорошо.              — Я хочу, чтобы ты думал обо мне. Я хочу, чтобы ты помнил, от чего отказался, — давит из себя Эймонд.              Люк морщится, от боли и от удовольствия, потому как Эймонд теперь движется без устали. Он почти что задерживает дыхание, забывая ласкать собственный член, пока глядит, как Люк запрокидывает голову в блаженстве. Он дергается и стонет — достаточно знакомо, чтобы Эймонд понял, что Люк достиг пика, даже без наполняющей его теплой влаги.              Изможденный, Люк расслабляется, но Эймонд не останавливается. Семя хлюпает, вытекая из него вокруг все еще твердого члена Люка. Теперь движения Эймонда делаются короткими и быстрыми, и Люк хнычет под ним от пресыщения. Это не продлится долго. Ощущение, сколь скользко теперь там, где Люк внутри него, и сколь проще оттого делается движение, окунает Эймонда в неистовство. Если кто-то из них и был невинен, в абстрактном понимании, теперь с этим покончено.              Это ощущение и оказывается тем, что самого Эймонда толкает в свободный полет. Он забрызгивает Люку грудь, выстанывая его имя. Сжиматься вокруг члена, сотрясаясь от оргазма, на удивление приятно — для Эймонда, по крайней мере. Люк же кусает губы едва ли не в кровь.       Запыхавшийся, Эймонд сгинается над Люком, покуда между их ртами не останется лишь дюйм, и дыхание Люка вновь не осядет на его лице. Люк приподнимает голову и оставляет поцелуй у Эймонда на щеке — там, где сохранилась еще соленая дорожка. Теперь он, пожалуй, не настолько увлечен, чтобы не заметить.              — Как ты мог подумать, что я не запомню? — спрашивает Люк. Голос у него чуть хриплый, а глаза подозрительно блестят.              Эймонд ненавидит его за то, что боль эта знакома и ему, и все же это не его слезы нужно сцеловывать с лица. Это неприятно — приподняться так, чтобы обмякший член Люцериса выскользнул прочь — и, должно быть, еще неприятнее от того, как резко Эймонд это делает.              Он о собственную ногу запинается у кровати и тянется за своей одеждой. Люцерис дергается в путах, и ярость эта совсем не похожа на его вялые усилия прежде того, как он пролился в Эймонда.              — Ты… ты уходишь? — спрашивает Люцерис.              Эймонд чувствует себя безумцем. Уходит ли он? Эймонд?              — Дай мне минуту, я не оставлю тебя здесь связанным.              Он одевается, ощущая себя отвратительно, и потно, и мокро промеж бедер, прежде чем вновь обернуться к Люцерису.              Эймонд неумело дергает ремень, развязывая Люцериса. Он пытается взять его руки в свои, но Эймонд отшвыривает их прочь.              — Эймонд.              И вновь он позволяет себе выглядеть несчастным. Он трет свои покрасневшие запястья. Не столь покрасневшие, как укус на его груди. Эймонд почти что может сосчитать на нем каждый свой зуб.              — Можешь привести себя в порядок. Иди обратно, — говорит Эймонд будто вопреки своей воле, торопясь уже к дверям. — Будем надеяться, никто по тебе не тосковал.              Он вынужден уйти, не оглядываясь назад.              Эймонд ураганом рвется прочь из замка. Он едва ли может думать, лишь идет, лишь ощущает гадостные остатки того, что только что совершил. Он хочет вырваться столь отчаянно, что может думать лишь о том, как взмоет в небо, как полетит свободно и как велит Вхагар распалить воздух. Все это пекло изольется из него через нее и в безразличное ночное небо.              Позже он вернется в свои покои, воняя драконом и пеплом. Какая-то бестолковая часть его надеется, что Люцерис все еще будет там. Эймонд знает, что комната будет пуста.