странные объекты между светом и звуком.

— это совершенно не то. хватит. за синтезатором сидел молодой человек и тяжело вздыхал. он вдруг посмотрел на своего товарища, настраивающего электрогитару и подумал, что соседи снова будут жаловаться на шум, а этому снова что-то не так. давно пора уже либо послать его на хуй, либо найти другое пристанище для репетиций. и другой коллектив, желательно, без этого мудака. — я твои мысли читать не умею, вань. хочешь традиционного звучания — так позови второго гитариста. я-то хули тут делаю? — карие глаза глядели устало, хоть прошло всего ничего. пальцы нервно отстукивали неведомый ритм по панели клавиш. ваня костров порядком надоел всем — даже юра, невозмутимый, глыбистый, выходил из себя и начинал орать на него. справедливо, конечно. принимая “магдалину” в рок-клуб, воодушевлëн был только ваня: он выстроил у себя в голове лëгкий путь к славе звезды рок-н-ролла, был на одной ноге с полом маккартни, вместо жены али — сотни экзальтированных фемин. остальные понимали, что они как максимум останутся на задворках истории, а как минимум станут забытыми тут же. они не майки науменко, не бори гребенщиковы, не володи рекшаны, они — жертвы бледной копии дэвида боуи, и место им на сцене танцплощадки в посëлке берëзки дачные. в зале сидящие зрители смотрели на них тупо и ничего не понимали. саня с юрой тоже не понимали ничего, а олежик постоянно порхал по своим знакомым бледной бабочкой, маленькой капустницей, и о концертах быстро забывал. а зачем их запоминать, выкраивать уголочек в мозгу, если они все одинаковые? резонно, отвечали юра с саней. переключив программу на корге, саша быстро наиграл кое-какую незамысловатую мелодию. ваня неожиданно встрепенулся. — а вот это мне нравится! щас, погоди, подберу на гитаре быстро… — это мелодия china girl, просто в другой тональности. не зря понравилось. костров закатил глаза. нашел, блять, время выпендриться и уколоть. а игла не была тонкой, сделанной для новейших шприцев — нет, это огромная, толстая бутафория для несмешной пантомимы и клоунады. плохо стараетесь, товарищ ливнëв, кроме вас никто не смеëтся. да и над чем? дверь внезапно отворилась — это припылил олег. не опоздал, но почему-то загадочно улыбался, будто нашкодивший школьник, ждущий, когда же бедненькая учительница сядет на железную кнопку. — а вы уже играете, что ль? не дождались честных людей. саня с ваней увидели, что он был не один — за олежиной спиной стояла незнакомая им девушка. красавица: глаза ветреной лани, очень мягкий и с опущенными уголками рот, хрупкая фигура укутана в большую по плечам и шуршащую рубашку. сайгоновские модницы любили мужские одежды, а некоторые и вовсе выглядели андрогинно, но в этой был налëт чего-то девичьего. взгляд еë отчаянно цеплялся за нестиранные шторы, лампу-цветок, незнакомых людей, олеговы плечи. не боялась, а присматривалась зверино. — я прошу вас любить и жаловать: оля лозовская, моя товарка по музыкальному училищу. талантливейший человек, замечательная певица, — олег еë искренне и с неподдельной гордостью расхваливал, как малыш — котëнка, подобранного с мусорки. — это всë хорошо. а она нам зачем? — ванино лицо существенно ничего не выражало. он, наверное, до сих пор был обижен на саню. — как это? мы ведь говорили, что нужно освежить музыкальный материал, а ты, в свою очередь, был абсолютно согласен. спеть вдвоём не так уж сложно, а слушаться будет иначе. губы у вани поджались недовольно. на отвали сказанное “да, надо” теперь возводится в абсолют и становится знаком согласия. сплошные цирки. ничего он не хотел. а теперь и перед этой девкой неловко — зря пришла и зря надеялась, если очень петь хотела. стоит, бедная, мучительная. пусть. — пусть попробует, — ваня говорил тише, как будто стыдливо, — играть на чëм-нибудь умеет? саня уж было хотел уступить гостье дорогой сердцу корг, но та села за старенькое — хозяйкино — пианино, размяла бледные пальцы о белые клавиши и заиграла-запела песенку о девочке с мышиными волосиками, чей друг сердечный не пришёл, и вот она одна идëт к сиденью с лучшим видом смотреть на серебряном экране фильм, виданный раз тысячу, наверное. а потом матросы, человек закона, бьющий не того, и вопрос: “есть ли жизнь на марсе?” голос у этой, кажется, оли был тягучим и обволакивающим воздух, как мëд. янтарный, подумал саня, восхищаясь, точно из янтаря сделан этот голос, заполнивший пространство, растворившийся в коже, заставляющий бегать кровь стремглав. руки мягко и быстро порхали, как галчата с ветки на ветку. всë это ощущалось как подглядывание за камлающей весталкой, священным ритуалом. хотелось, чтобы это таинство не заканчивалось никогда. бывает ли вечная жертва и довольны ли ею боги, если есть они? девушка эта с лëгкостью бы вошла в джаз-банд, спела бы цыганские романсы не хуже валентины пономарëвой. саша ненароком взглянул на ваню — а тому было всë равно. как, как можно слушать еë с равнодушием? нихуя не понимает. и, наверное, не возьмëт еë, чтобы себя поберечь и утешить. как гром прогремело внезапное слово “стой”. она обернулась, недоумевая; саня разозлился, что пение еë оборвали, как шёлковую ниточку ржавыми ножницами. — это всë, конечно, хорошо, — начал ваня, — попробовать можно, но места у нас не гарантирую. вы где-нибудь уже пели? места не гарантирую. как будто это пробы в лед зеппелин на место джона бонема. побойся бога, вань. если он есть. — я певицей в ресторане работаю, — с лица она убрала прядь тëмных волос. руки некуда было деть, их оторвали от клавиш, — исполняю эстрадный попс за деньги и подачки. хочу встать на путь исправления. немного выждав, она добавила: — если у вас это сделать получится. “язва” — подумал ваня. работать с ней он не хотел, лишь делал одолжение, даже не для неë, а для олега. вон, стоит и улыбается, проклятый. шантажист. специально подговорил спеть life on mars, зная, что это его любимая до боли, до затëртой и сломанной иголки в проигрывателе. — получится, даже не заметите, — саня ответил за всех, улыбаясь и давая галантно руку. дамский угодник хуев. просто так еë не отпустит, придётся еë в “магдалину” брать. вторая вокалистка, вторые клавиши. а потом — фортепианный ансамбль при ленингиадской филармонии. она ушла, но в коридоре послышалось еë тихое “здравствуйте”. это юра пришëл, высокий, солидный, с бас-гитарой в чехле. — это что за трепетная нимфа? — фраза брошена была невзначай, чтоб прорезать тишину. — так, — костров махнул рукой, — олега хорошая знакомая. хочет к нам еë позвать, чтобы не пропадал даром певческий талант. юра одобрительно кивнул и подключил гитару к пересобранному самопально усилителю. олег завëл драм-машину. не осталось в воздухе медового голоса, только редкие лучи солнца пробирались сквозь ватные облака. два часа попыток сыграться и что-то придумать, чтобы в итоге ничего не вышло снова, чтобы объяснять ване в сотый раз, что люди не глухие и узнают, откуда была взята мелодия или гитарный рифф. на этой неделе больше можно и не собираться — в ближайшее время только один квартирник, а это значит, что солирует костров. — слушай, юр, — собираясь на выход, спросил ваня, — а как тебе всë-таки идея взять вот эту? алданов лишь пожал плечами. — ты кроме першиной у нас много женских голосов слышал? можем стать одними из первых. не делай из неë только вторую патти смит или дебби харри — все поймут. только одному юре можно было говорить такое без упрëка в свой адрес, без выстрелов глазами и тяжких вздохов. а в голове у сани щëлкнуло внезапно. он потрепал олежика за плечо и шепнул на ухо: — ты случайно не знаешь, в каком ресторане и когда она поëт? если швейцар говорит, что мест нет, нужно всего лишь дать купюру и сказать пару ласковых и нужных слов — тогда в углу, напротив танцпола, найдëтся столик, а хилый вертлявый юноша в фартуке подаст рюмку коньяка. саня сюда не за этим пришëл — напротив него в окружении выверенно подобранных красавцев с инструментами стояла в чёрном платье и пела лозовская ольга, девушка с янтарным голосом, бронзовый цвет, нежная осень. как мотыльки слетались к ней танцующие: с упругими животами, но молодящиеся мужчины при деньгах, скучающие их жены-любовницы, студентики, перед восхищенными девочками сорящие деньгами, которые завтра утром проснутся с похмельем не в своей квартире. она пела им про то, что любила в последний раз, любила крепко и чисто, а он всë-всë-всë забыл. саня не отрывал глаз от неë и думал, что здесь не еë место. оля внезапно поймала его взгляд и как будто улыбнулась — не то дежурно, не то искренне радуясь узнаванию. — хотэль калифорнию мне! — одутловатый пьяный мужичок протянул гитаристу целых пятнадцать рублей. трагедийная песня о любви закончилась тут же, еë сменила размеренная и нездешняя — наверное, о красивой жизни. оля послушно запела про кул винд ин май хэир и ворм смэлл оф калитас. что-то в этом было не так. музыка глотала еë. ливнëв спросил у официанта, где здесь чëрный ход и выходят ли через него музыканты, встал и вышел, подставляясь под холодный и колющий ветер. он надеялся, что у неë нет папика или что она хотя бы действительно не хочет больше петь в ресторане на кировском проспекте, в петроградском районе, что она его узнала там, сидящего за столиком с рюмкой коньяка, глядящего на неë полувлюбленно. она вышла — в чëрном платье и накинутой на плечи шевретке. волосы тëмные были завиты в крепкие кудри, но это еë совершенно не портило. пока есть стальной, как у ножа, блеск в оленьих глазах и вкрадчивый голос, ничто еë не изменит. — я знаю, ты меня ждал. я тоже — мне олег рассказал. саша? саня даже не хотел въебать олегу за раскрытие тайны. она его ждала тоже, улыбнулась не просто так. друг другу они пожали руки, и тут саша внезапно вспомнил, как один его изумительно напившийся товарищ на квартирнике задвигал телеги о том, что высшая форма интимной близости — это прикасаться-тереться руками и ногами. что там ваши секс, эротика и беспорядочные тела! трогать кисти и запястья, гладить пяткой своей чужую стопу — вот это вещь! над ним все тогда ржали, а саня пораскинул мозгами и понял, что в этом определëнно что-то есть такое. запредельное. — саша. тебя проводить до дома? — я на метро. можем до горьковской дойти вместе. руки разжались. в висках пульсировало, лëгкие от количества свежего холодного воздуха, казалось, сейчас лопнут крепко надутым воздушным шариком. она говорила ему про то, что с олегом они подружились в училище она была на фортепианном он на духовых и ударных инструментов сейчас больше на гитаре и поэтому сегодня руки еë немного потряхивало что не любит sex pistols и что они не панки. ведь что такое панк? панк это протест. ты можешь играть что угодно но быть панком вот например сесил тейлор. а ты знаешь сесила тейлора ничего себе. а sex pistols это коммерция мальчики-хулиганы в нарядах вивьен вествуд продают идеи бунтарства а что в них нового да ничего говорят будь вот таким а разве панк должен так делать? да дрянь просто и всë. а ещë она пишет стихи — какие-то мрачные рассказики и сказки, которые копятся и лежат мëртвым грузом в шкафчике. на моменте этом саша обрадовался, даже попросил принести несколько в следующий раз. она улыбнулась в ответ. смущëнно. помахали друг другу на прощание. толпа еë начинала заманивать вглубь и растворять, как в кислоте, а он внезапно крикнул стой ты знаешь где сайгон? да, знаю, а что она в ответ воскликнула обернувшись. давай встретимся там завтра сможешь с утра в одиннадцать? смогу. до завтра.