Смерть была в его правде

      — Я тебя не люблю, Вальтер. Слова осколками разбившегося стекла впились в кожу Шелленберга, оставляя на ней раны, которые, начиная кровоточить и саднить, доставляли неимоверную боль. Комната его довольно большой и светлой гостиной сейчас казалась безумно маленькой, душной каморкой. Стены давили, потихоньку становилось сложно дышать, руками хотелось содрать с себя галстук, ибо тот тоже удушающей удавкой сдавливал шею, однако показывать виду Вальтер не привык, а потому продолжал держать спину ровно, а подбородок высоко. И никак, черт возьми, иначе. Ведь Вальтер понимал: покажи он сейчас свою слабину — сам же себя потом съест вместе со всеми потрохами.       — Врешь? — он ядовито усмехнулся, и чуть потупив взгляд, все же глянул в лицо мужчине. Делал это всегда, когда хотел скрыть свои настоящие чувства. Потому что так было проще, потому что так никто к нему не лез с распросами и бесполезной помощью, потому что так было правильно, потому что это было так чертовски по-вальтеровски. Душа кричала, умоляла и требовала, разрываясь на куски. И лишь всегда холодный, трезвый, полностью пропитанный ядом недоверия рассудок сейчас мог сохранять спокойствие и не давать волю чувствам… Как Вальтеру всегда казалось, совершенно ненужным чувствам.       «Ну же, скажи, что ты врешь… Не верю… Я тебе, Штирлиц, не верю… Ты не можешь…просто так… Ты должен…обязан» — мысли огромным горячим потоком обжигали голову бригадефюрера, доставляя все больше болезненных ощущений. Как он ни старался с холодным спокойствием реагировать на слова Штирлица, а все ж руки его сжались в кулаки, и на внутренней стороне ладони отпечатались полукруглые следы от ногтей. Становилось очень противно от самого себя, от ощущения, насколько всё-таки жалким он сейчас себя чувствовал. Во рту было горько, а внутри всё сжималось от одной только мысли, что без него, Штирлица, он, Вальтер, в сущности ничего из себя не представляет; что он, Вальтер, настолько сильно был привязан и душой, и телом к этому чертовому штандартенфюреру, что без него он, Вальтер, совершенно точно пропадет.       «никто тебе ничего не обещал, Вальтер. Ты сам придумал себе то, чего в реальности не может быть… Никто не заставлял тебя верить в сказку» — словно желая рассечь свою душу посильнее, Вальтер привычно продолжал корить себя. Делал это всегда, когда от него требовалось держать лицо и не показывать внутренних переживаний и каких-либо ещё эмоций кроме ледяной стабильной чуть-чуть, может быть, самую малость, показывающую радость улыбки.       — Тебе? — Макс хмыкнул, все продолжая сверлить лицо Вальтера взглядом. Видел, что тот, пусть и пытался по прежнему держаться спокойным и уверенным, но все же выдавал себя с потрохами, ведь постоянно кусал уже начавшую кровоточить нижнюю губу. Кровь ярким пятном образовалась на всегда неприлично пухлой нижней губе. Такое нельзя было скрыть, как ты ни пытайся натянуть на себя ледяную маску. А ещё, на самом деле, невозможно было скрыть навязчивое желание Штирлица поцеловать эти чёртовы губы, чтобы почувствовать на языке этот металлический, чуть горьковатый привкус, однако Штирлицу все же казалось, что ни что не сможет выдать в нем такого желания, что лицо его оставалось спокойным и эмоционально нейтральным. По крайней мере, он хотел в это верить. Иначе это точно был бы провал. — Ни в жизнь. Вальтер опустил глаза в пол и тихо, почти беззвучно выдохнул скопившийся в лёгких воздух. Безумно хотелось разрыдаться, упав на колени перед Штирлицем. Вальтер почувствовал, как внутри него что-то потихоньку начинало ломаться. Словно надорванная корка ранки, которую стоило бы оторвать к чертям собачьим, да вот только ни сил, ни решимости на это всё не было. Хотелось кричать от боли, громко, с разрывом всех внутренних тканей. Чтобы все эмоции и мысли, что сидели в нем, наконец выбрались наружу и перестали саднить всего его изнутри. Хотелось многого, вот только сделать всего этого было практически невозможно, от этого внутри все как будто бы медленно сжималось и выкачивало все возможные силы, весь воздух и всю кровь из его уже начавшего потихоньку ослабевать тела.       — Что случилось? Почему ты сказал об этом только сейчас? — произнес Вальтер со всей серьезностью, по крайней мере, попытался это сделать.       — Потому что, видимо, слепым был, глупым, только сейчас это понял, — хмыкнул Штирлиц и провел языком по своим губам, словно стараясь этим действием скрыть желание поцеловать стоящего напротив шефа. На самом деле, под словом «понял» Штирлиц скрыл всё то, что Вальтеру было знать вовсе не обязательно, а конкретно, их недавний, произошедший месяц назад, разговор с Мюллером, во время которого тот вполне четко и ясно выразился: «вы русский шпион, Штирлиц. Теперь я знаю это наверняка и очень легко смогу доказать. А ещё я легко смогу доказать Гиммлеру о том, что вы, Штирлиц, спите со своим шефом и моим большим другом Шелленбергом. И если вам плевать на свою жизнь, то на жизнь Вальтера, скорее всего, ну я так думаю, конечно — нет. Поэтому, чтобы ни один лишний волосок не упал с головы вашего прекрасного шефа, я, заметьте, пока что всего лишь предлагаю вам написать телеграмму в центр. В телеграмме вы скажете, что я, Мюллер, готов сотрудничать с русскими, взамен я требую гарантию неприкосновенности. Я могу помочь во многом, если даже не во всем. Однако, сломать жизнь, если мне это понадобится, я тоже очень хорошо сумею, не забывайте об этом, Штирлиц». Его слова прекрасно дали понять, что здесь наступил окончательный конец. Конец для всех. Для какой-либо возможной карьеры Штирлица, для его жизни, для возможности счастливо провести остаток дней с любимым человеком, к которому, как оказалось, он успел привязаться, да даже для жизни Вальтера это был чёртов конец. По правде говоря, Штирлиц не был уверен даже в том, оставят ли бригадефюрера в покое после того, как он, Штирлиц, выполнит все указания Мюллера, или же нет. Он не был уверен, ему оставалось лишь надеяться на то, что группенфюрер сдержит свое слово.       — У нас ведь было все хорошо, — Вальтер никак не унимался. У него вдруг появились силы на то, чтобы начать хоть как-то бороться за правду, которую, как ему казалось, от него скрывают. — Что успело случиться за эту неделю, Макс?       — Я уезжаю, — коротко, довольно сухо, без каких-либо лишних эмоций отчеканил Штирлиц и пожал плечами, словно хотел этим действием показать своё безразличие ко всей этой случившейся ситуации. Словно ему было совершено плевать на их расставание, словно ему было плевать и на самого Вальтера, и на его чувства. Тогда внутри Вальтера в который раз что-то сломалось. Тогда он почувствовал, что в груди его словно бы находилась открытая рана, какая начала кровоточить от услышанного ещё сильнее. Тогда ему захотелось кого-нибудь, а может быть даже самого Штирлица, ударить по лицу, чтобы и синяки появились, и кожа разодралась, и кровь потекла. Хотелось, чтобы не одному ему было больно, хотя, наверное, взрослому человеку так поступать было нельзя, Вальтер это прекрасно понимал, потому молча сглотнул горький, противный ком, сковавший его горло и кивнул.       — Не понимаю, — скрипучий голос Шелленберга дрогнул. Всё-таки не получилось у него сдержать своих чувств — сломался. Аккурат напополам, как маленький, хрупкий прутик.       — Ну чего ты не понимаешь? — успевшим огрубеть голосом довольно резко прохрипел Исаев и прикрыл глаза, стараясь сделать всё, чтобы отогнать от сознания противные слезы, которые так и норовили пробраться через его стальную маску безразличия и хладнокровия, которые так и норовили клеймом обжечь его лицо.       — Объясни, что случилось, — не просил — требовал Вальтер, потому сейчас наконец осмелился положить руку на плечо мужчины и сжать его, словно заставляя таким образом сказать ему правду.       — Я просто…— Штирлиц попытался хоть что-то произнести, но у него ровным счётом ничего не получилось. Он выдохнул и попробовал снова, надеясь, что хотя бы сейчас всегда спокойный голос его не дрогнет. В его голове неожиданно родился отличный план, благодаря которому он мог бы раз и навсегда заставить Вальтера его забыть, вычеркнуть из своей жизни. План был чертовски прост и наивен: сказать правду, больше ничего. — Я русский шпион, Вальтер. Всегда им был. Сейчас меня раскрыли, и я…я отправляюсь домой, — удивительно, насколько просто было говорить правду, которую ты столько лет носил внутри себя. Сейчас мужчина ждал: его пристрелят на месте (он никогда не забывал про пистолет, который бригадефюрер всегда носил с собой). Такое и правда уже не прощается.       — Ты серьезно? — сухо отчеканил Вальтер, стараясь заглянуть Штирлицу в глаза и хоть там, в этом чертовом бездонном светло-голубом озере, найти ответы на все свои вопросы.       — Я тебе никогда не вру, ты же знаешь, — усмехнулся Штирлиц и, словно был хозяином этого тела, расстегнул пуговицы на вальтеровском пиджаке и достал пистолет из кобуры, а затем заставил мужчину взять его в руку и приставить к его, Штирлица, груди.       — Ты, вероятно, сошел с ума, — горько усмехнулся бригадефюрер, наблюдая за тем, как крепко тот держит его руку, насколько сильно желает, чтобы он его пристрелил.       — Это единственный выход.       — Иди к черту, — ядовито отчеканил Шелленберг и одернул руку, старясь сбросить с нее цепкие лапы Штирлица. Сделав шаг назад, Вальтер ещё раз оглядел лицо мужчины и кивнул, соглашаясь с тем, что теперь точно внутри ничего нет. Хотя внутри все продолжало кипеть и неизвестно, происходило ли это от злости, или же чувства к Штирлицу действовали как своего рода дофамин. — Уезжай. Я рад, что ты всё-таки меня не любил. Не так противно и сложно будет тебя забыть, Штирлиц. Прощай. Это было последнее, что Штирлиц услышал, прежде чем навсегда покинуть вальтеровский дом, покинуть эту проклятую страну, перечеркнуть всё, что связывало его с тем, к кому он смог по-настоящему привязаться. Это был окончательный финал его короткой истории, в которой, к сожалению, как он не пытался, счастливого конца не произошло.