В дыму свечи.

Лязг мечей о друг друга и железные доспехи, редкая брань и смех со стороны. Это могло показаться обычным дураченьем мальчишек, но на деле же это была тренировка рыцарей самого графа. Конечно, дело серьезное, в любой момент может нахлынуть вражеский гарнизон, но пока на горизонте все спокойно, остается лишь тренироваться. Раззадореные молодцы, неслись на друг друга с мечами, били по доспехам стараясь не повредить напарника. Кто-то падал, заражаясь грубым смехом, а после поднимался и продолжал импровизированный бой. Кто-то, уже замученный сидел на траве, и пил из фляжки игристое, а кто-то усердно махал мечом, дабы добиться успехов. В общем, жизнь шла своим чередом. Вскоре, постепенно, все начинали расходиться. Конечно же, большая часть рыцарей побрела к кабакам и трактирам, бойни бойнями, но выпить тоже хочется. Пара рыцарей, оставшаяся на поле, кивнула друг другу и сняла шлемы. Белобрысый юноша, с улыбкой смотрит на напарника, пока тот причесывания запутанные смольные волосы. –Мой милорд.. – Гоголь кланяется мужчине напротив протягивая тому алую розу - знак, приглашение. В ответ, брюнет хмыкает и кивает головой, а после, тоже протягивает розу – ответ, он придет. Каменные стены комнаты освещаются лишь парой светильников, пламя которых колышется от каждого дуновения. Словно звезды,они горят маленькими точками в ночи, озаряя хоть и малое, но убранство. Отражающиеся тени двух фигур то переплетаются в одну, то снова отделяются, вновь и вновь. Вздрагивают, и вновь “пляшут” подстать пламени. Гоголь всегда удивлялся как Федор мог попасть в рыцарский гарнизон, но со временем понял. Достоевский был слишком хитер, хитер словно ястреб. Он подкрадывался к добычи, и хватал ее, разрывая в клочья. Так же и на поле боя, он знал как пройти, знал что нужно сделать, знал как победить. Гоголь любил Федора, любил за то какой он есть, любил его тело, которое чаще всего было скрыто от чужих глаз железными доспехами, сияющими на солнце. Осознавал, что лишь ему было дано, увидеть что же находится под ними. – Ты как всегда прекрасен – Николай усмехается, разглядывая чужое, худое, но подтянутое тело, яро отличающееся от мускулистого тела блондина. Рыцарь сидел на хорошо убранной и заправленной кровати. Кто бы мог подумать, что через несколько минут, она уже будет полностью смята. – а ты как всегда остер на язык – брюнет цокает языком, подходя ближе к возлюбленному, садясь тому на колени, и с ухмылкой наматывая чужую, белую косу на кулак, от чего конечно же собеседник охает, но после ухмыляется. Ухмылка Николая всегда опасна, никто не знал что могло скрываться за ней. Она пугала и доводила до мурашек, скрывая будь то розу или нож. Федор с недоверием смотрит на того, берясь чуть покрепче, но тут же издает тихий крик и хмурится. – А ты как всегда хитёр, крыса – Гоголь заражается тихим смехом, одаривая партнера уже привычным прозвищем, которое смогло прижиться к брюнету. Николай поднимает свечу чуть выше, заставляя воск стекать и капать на нежную кожу Федора, на которой тут же стали образовываться ожоги. Второй рукой Гоголь зарывается в чужие волосы оттягивая голову назад, до того момента пока Федор не издаст победный вздох. Рыцарь прислоняется губами к шее, приходится по ней языком, оставляет засосы и укусы, пока растопленный воск продолжает порочить чужую кожу, застывая на ней каплями. Федор не может удержаться - стонет, стонет под стать движениям Яновского, стонет каждый раз, когда на плече появляется новый ожог. Гоголь продолжает, не хочет останавливаться, чужой голос подобен наркотику, усладе для ушей. Вид открывающийся Гоголю, возбуждает еще сильнее, буквально указывает, вторит что нужно делать. Пламя танцует еще сильнее, покуда воск плавится, а два тела уже и вправду сливаются с друг другом, окутанные дымом свечи. Николай стряхивает остывшие капли белой массы с плеч, целует оставшиеся ожоги будто пытаясь излечить их, даже если это и не помогает. Никто не увидит их, никто не увидит последствия, все скроется за доспехами, ничего не будет. Свеча догорает свои последние моменты, и вскоре полагает, унося за собой во тьму два уставших тела, развалившихся на кровати, и алые розы, лежащие на столе.