Играет только рок-н-ролл

      Мелкими каплями орошает землю вечерний дождь, подкравшийся слишком незаметно, чтобы успеть спрятаться от него под зонтиком или прикрыться капюшоном. Небо чуть подсвечивает заходящее солнце, заставляя облака переливаться золотым и розовым. С деревьев еще не опали листья, только начали отливать красным и желтым, возвещая о приходе осени. Акутагава подставляет лицо ветру, без сомнений позволяет холодным каплям бить по щекам, скатываться по искусанным губам и забираться под тонкую ткань футболки. От того, что беснуется погода, становится теплее и спокойнее на душе, уходит вся тревога, все мысли. Он стоит прямо под окнами своего наставника, знает, что на него могут смотреть из окна, знает, что у него как обычно должны подрагивать руки от близости их встречи, но ничего этого нет. Сейчас откроется дверь, он услышит строгий голос, который, кажется, никогда не меняет интонацию, увидит вечно сведенные к переносице брови, но на этот раз не будет бояться спугнуть этот хрупкий образ. Потому что теперь он точно знает, как все пройдет, сегодня он сможет просчитать наперед все действия, и свои и чужие. В конце концов, сегодня его пригласили на свидание. Один только этот факт заставляет всколыхнуться что-то в груди, напоминая о давно забытых чувствах, которые юноша сдерживал годами, не позволяя никому подступиться к нему настолько близко.       Тихая, увитая еще не успевшей спрятаться к зиме лозой и усыпанная цветами, улочка спального района. Она и знакомая, и далекая, словно существует где-то в другом мире. Старый многоэтажный дом с потрескавшейся от влажности штукатуркой и ржавыми перилами балконов. По приглашению Рюноскэ приходил сюда лишь несколько раз, но по ночам, бесшумной тенью проскальзывал хотя бы раз в неделю. Просто чтобы посмотреть на светящееся желтым окно кухни, чтобы заметить в нем силуэт и с бешено колотящимся сердцем скрыться от серых глаз за пышными кустами барбариса. Должно быть теперь не будет в этом нужды, он сможет прийти, подняться на третий этаж и позвонить в заветную квартиру. Не станет больше стесняться и прятать желание быть рядом, не станет довольствоваться редкими встречами в отелях или у него дома.       И все равно тихий писк домофона заставляет вздрогнуть, опустить голову, замереть на месте, не в силах выдавить и слова. Акутагава всегда застывает, словно статуя, при виде хмурого взгляда, как бы не пытался пересилить себя, но сейчас смотреть на Фукудзаву ещё сложнее, чем обычно. Вместо привычного кимоно, напоминающего цветущую стоячую воду, на плечах небрежно болтается белая футболка, сверху накинут пиджак, по ногам струятся даже не брюки, а выцветшие джинсы, седые волосы разбросаны по плечам. Юкити морщится от налетевшего порыва ветра, закрывает лицо от дождя ладонью и прожигает льдинками давно потухших глаз. Он словно хочет полностью слиться с этим серым зданием, затеряться в подернутых осенью деревьях.       — И давно ты тут мокнешь? — слишком громкий голос отдается волнением и сбившимся дыханием. Снова.       Неофициальная обстановка, непривычный внешний вид, странная схожесть выбранной для этого вечера одежды, все это проносится в голове слишком быстро, чтобы уцепиться хоть за одну мысль. Акутагава лишь вздыхает, нервным жестом поправляет волосы, убирая темную прядь за ухо, и опускает взгляд.       — Минут десять. — врет юноша. Если признаться в том, что стоишь здесь в два раза больше, то ни о каком свидании не будет и речи. Просто потому что Юкити начнет переживать, заметит, что лёгкая спортивная кофта вовсе не спасает от ветра и заставит греться в его квартире. Сейчас этого не хочется. Не так, не сегодня. Сколько раз они уже оставались наедине в удушливо теплых комнатах, сколько раз Фукудзава прижимал его к себе, перебирал пальцами волосы, рассматривал осветленные кончики передних прядей, разговаривал обо всем, но не целовал. Это не должно повторится и в этот раз.       Акутагава смотрит, как белые подошвы кроссовок постепенно покрывает поднятая дождем пыль. Давно подготовленные для встречи слова прокручиваются в голове, но никак не могут вырваться из груди, застревая комом в горле. Происходящее начинало казаться неправильным и странным, весь сценарий, прописанный в голове долгой бессонной ночью, разбился о действительность.       — Пойдем в машину, прокатимся до одного места. — рука Юкити ложится на плечо. Он подкрался бесшумно, словно кот, охотящийся за бабочкой, укрыл в неловких объятиях и увлек за собой. Тоже не по сценарию.       — Фукудзава-доно. — Рюноскэ и сам слышит, как дрогнул голос. Будто он глупый неопытный мальчишка, который дрожит от каждого прикосновения. Хотя рядом с Юкити он действительно становится таким. Хрупким, беззащитным, открытым. — Куда мы?       — Узнаешь.       Дождь усиливается, бьет по и без того насквозь промокшему асфальту, звонко стучит по крышам и карнизам. Из-за него легкие наполняются приятным запахом сырости, а листья жмутся к веткам. Не лучшую погоду они выбрали, тем более для того, чтобы куда-то ехать, но Фукудзаву это тоже не слишком смущает. В замешательство вводит только отсутствие в руках мужчины зонта, под которым тот стремится спрятаться, как только с неба срывается хотя бы несколько капель. Но видимо сейчас он не к месту. Юкити словно пытается показаться чуть моложе, чуть беззаботнее, чем обычно, выйти из образа хоть ненадолго и убедить Акутагаву в том, что может понять все его привычки, на которые обычно ругается. Никогда не смотреть прогноз погоды, не выглядывать из окна, чтобы понять, как лучше одеться, курить в машине и помещении, ходить в наушниках, не обращая внимания на окружающий мир и людей.       Рюноскэ забирается на переднее сиденье, рядом с ним садится Юкити и сразу же включает в машине обогрев. Хотя бы это остается неизменным. Если на улице холодно они все равно едут в тепле, а окна остаются закрытыми всю поездку, несмотря на то, что Акутагава просит приоткрыть по крайней мере одно. Сейчас о стекла бьет дождь, крупные капли все чаще скатываются вниз, оставляя после себя мутные дорожки, явно давая понять, что скоро погода успокоится, отдав все силы усилившемуся шквальному ветру.       Тихо урчит мотор, с шорохом проходятся по лобовому дворники. Фукудзава молчит, но отсутствие диалога не гнетет. Оно привычно, его легко стерпеть, особенно рядом с человеком, от которого никогда и не ждешь пустой болтовни. Акутагава прислоняется щекой к прохладной дверце, прикрывает глаза. Плавно отдаляется дом, когда машина трогается с места, превращаются в цветные пятна кусты барбариса. Краем глаза юноша улавливает неспешные движения бледных рук, как сжимаются на руле пальцы, но не придает этим жестам никакого значения. Юкити крутит маленький рычажок. Значит сейчас включится радио и голос диктора монотонно начнет читать новости. Но вместо уже привычного репортажа из колонки совсем тихо, а потом громче, разливается музыка. Рюноскэ выпрямляется в кресле, невольно распахивает глаза и удивленно смотрит на Фукудзаву. Это не похоже на то, что они обычно слушали в машине, не похоже на плавную музыку, которую мужчина изредка включал на фон их бесед. Какая-то старая рок-группа с хрипотцой пела о похороненном сердце и отвесной скале.       — Молодежь сейчас такое слушает? — вопрос выходит неестественно обыденным и легким, в голосе слышатся нотки теплоты, в которую трудно поверить. На потрескавшихся губах играет еле заметная улыбка, от которой у рта собирается несколько морщин.       — Вроде нет. — Акутагава невольно хмурится, пытаясь вспомнить какая музыка сейчас обычно играет из динамиков. В голову ничего не приходит, кроме однообразных мотивов, норовящих смешаться в один. — Я слушаю. — помолчав добавляет он и пожимает плечами.       Дома, мелькающие за окнами, все больше утопают в пестрых шапках и увядающей хвое. Чаще среди них встречаются и низенькие хижины, облепленные еще цветущими садами. Дорога не слишком знакомая, Рюноскэ смутно помнит ее, а знак о выезде из города добавляет уверенности в том, что он не ошибся. Будь с ним рядом кто-то другой, кто угодно, такой маршрут вызвал бы подозрения, но от Фукудзавы уже не ждешь подвоха, не чувствуешь скрытой угрозы, которая мерещится в каждом.       — И все же куда мы? — Акутагава отворачивается, прикрывает рот ладонью, чтобы откашляться.       — Помнишь ты говорил, что хотел бы сходить в клуб? — снова дворники смазывают со стекла капли. — Я подумал, что в моем возрасте уже не слишком солидно посещать подобные заведения, поэтому решил выбрать другое место. Поверь, там тебе понравится куда больше.       Дорога вильнула острым зигзагом, промелькнув между кедрами, раскинувшими над ней пушистые ветви. Дождь действительно поутих, оставив после себя только влагу на асфальте. Слева кривыми верхушками потянулись горы, больше не скрываемые небоскребами, а справа выглянул холодный океан со своими серыми волнами. Динамик по-прежнему выдавал тяжелые удары барабанов и скрежет электрогитары. Акутагава улыбнулся, почувствовав наконец то спокойствие, которое сжимало сердце пока не появился рядом Юкити. Он осторожно устроил голову на угловатом плече, закрыл глаза, вдыхая совсем слабый аромат одеколона, всегда напоминавший ему зеленый чай или полевые травы, и закрыл глаза. Так спокойно могло быть только с Фукудзавой, так безмятежно и тихо.              Холодными волнами накатывался океан на каменистый берег, усыпанный обломками деревьев. Здесь не было никого, только шум прибоя, грохочущая из машины уже на всю громкость музыка и нежные объятия. Это должно было выглядеть как-то иначе, как-то более живо, но Юкити прижимался грудью к чужой спине с чуть выпирающими позвонками, а Рюноскэ не мог нарушить это хрупкое тепло. Молча ловил взглядом мутную от поднявшегося песка воду, щурился от порывов ветра, кончиками пальцев гладил чужие руки, покрытые мелкими порезами. Ему правда нравилось здесь больше, чем в темном подвале, набитом пьяными людьми. Возможно нравилось даже больше, чем дома. Не нужно было больше прятаться от дождя, который закончился, стоило шинам коснуться береговой гальки, не приходилось закрываться от пронизывающего ветра, от него защищали чужие объятия. Казалось лишним даже перекинуться несколькими фразами или отвернуться от ледяной воды.       Фукудзава уложил подбородок на взлохмаченную ветром макушку, перехватил скользящую по рукам ладонь, поднес ее к губам и невесомо поцеловал. От его прикосновений каждый раз все сильнее таял лед, сковывающий сердце, и Акутагава поддавался собственным чувствам все чаще и безрассуднее. Ладонь скользнула по чуть колющей щетине. Юноша повернулся, заглянул в обесцвеченные временем глаза, больше похожие на Северный Ледовитый, и прижался к губам. Порывисто, резко, словно если бы он промедлил хоть секунду его бы оттолкнули. Ответ оказался таким же смазанным, даже неумелым. Объятия ослабли, но Рюноскэ уже сам прижимался к манящему теплу, скользил рукой по шее, задевая мешающий ворот пиджака, не позволял отстраниться.              Сумерки подкрались почти так же незаметно, как до этого дождь. Колючим стал ветер, задувающий теперь со стороны океана и треплющий волосы. Из машины еще веяло теплом, но из-за распахнутой настежь двери оно выбиралось наружу, не позволяя согреться. Где-то вдалеке, сквозь опускающуюся пелену ночи виднелся поросший кустарником и прорезанный камнями мыс. А совсем рядом пальцы грел огонек сигареты. Акутагава сжимал накинутый ему на плечи пиджак и курил, уложив голову на колени Юкити. Тот перебирал темные пряди, осторожно, чтобы не запутать еще сильнее волосы, а другой рукой сжимал руль, иногда ударяя по нему пальцами, пытаясь попасть в плохо знакомый мотив.       — Давно вы рок слушаете? — Рюноскэ запрокидывает вверх голову, заглядывает в серые глаза, выпуская облако дыма чуть ли не в лицо старшего.       — Пару часов. — Фукудзавы улыбается, убирает руку с головы и поднимает глаза на потерявшуюся линию горизонта. — Поделишься сигаретой?       Акутагава немного удивленно смотрит на мужчину, но не возражает. Достает из кармана помятую пачку, протягивает Юкити сигарету с зажигалкой.       — Вы ведь не курите. — Рюноскэ затягивается, внимательно наблюдая за тем, как Фукудзава пытается поджечь сигарету, пряча ее от ветра, но та никак не поддается. — Затягивайтесь, когда поджигаете.       Мужчина хмурится, стараясь не обращать внимания на ставший чуть насмешливым тон. Появляется тонкая струйка дыма, от которой он отмахивается, морщась.       — Не курю. — Фукудзава повторяет за Рюноскэ, сжимает на секунду губы и все же кашляет, уткнувшись в сгиб локтя. — Но не поздно ведь научится.       Акутагава смеется, тихо, пытаясь это скрыть и прикрывая лицо. Окурок он выкидывает прямо на гальку, под недовольным взглядом Юкити забирается в машину, устраиваясь на чужих коленях и сразу обнимая. Его резкий запах табака и дым, летящий в лицо, не смущают. Не вызывает уже волнения и близость Фукудзавы, сведенные к переносице седые брови, сжатые губы. Рюноскэ ненадолго прижимается к ним, невинно, словно дурачится и чувствует, как его обнимают в ответ.       — Хотя знаешь, учиться лучше буду без тебя. — вторая затяжка уже не вызывает приступ кашля, но в горле от нее остается неприятный осадок, заставляющий хрипеть голос. — Чтобы ты так сильно не радовался.       — А вы не пытайтесь омолодиться. — чуть слышно говорит юноша, сжимая чужие плечи. — Вы мне и без этого нравитесь.       Юкити треплет черные пряди, заставляя несколько длинных упасть на лицо, а Акутагаву недовольно фыркнуть, а затем так же коротко касается обветренных губ, оставляя на них еле ощутимую сладость фильтра.