Wolves of the Old World (Волки старого света)

«Sull'amicizia, il tradimento e la salvezza»

***

«Нет ничего ужасного в том, чтобы ждать, когда тебя предадут. Весь ужас в том, когда предательства не ожидаешь».

***

      Среди бесконечного моря и облаков, за высокими волнами и ветрами, скрыт архипелаг «Двух Миров». Воды омывают его берега, солнце греет плодородные земли, а ветры уносят шепот тайн, обещая сохранить чужой секрет… Вот только ветру верить нельзя, он как худшая сплетница, разносит слухи и тайны, ну а вмести с ними крики и мольбу молодого волка.       Воздух рассекают удары жесткой плети, а на дрожащих плечах остаются всё новые кровоточащие раны, оголяющие перекатывающиеся мышцы и ткани. Его бьют сильно и беспощадно, но не стремятся лишить жизни, лишь наслаждаются страданиями, стоящего на коленях юнца. Мальчишке всего 10 лет, а его жизнь подобна Аду, вот только повинен ли он хоть в чём-то? Нет. Он лишь ребёнок с горящими глазами и рвением исследовать мир, познавать новое и, если в чём и есть его вина, так в том, что волчья душа выбрала эту семью, обрекая его на страдания.       Мальчик вздернут за руки на дыбе, хрупкое тело истощенно, его колени упираются в старый гнилой пол, загоняя под кожу занозы, а лицо опущено вниз. Он больше не кричит, его больше не бьют, он едва дышит, а по щекам катятся крупные слёзы, обжигая побледневшую кожу.       — Прошу, хватит, папа, я умоляю, — шепчет волчонок, но его уже никто не слышит, он остался один в темноте, на съедение комарам и прочим букашкам, что за ночь не оставят на волке и живого места. Мальчику больно, мышцы спины выглядывая из-под рассеченной кожи пульсируют, не позволяя крови свернуться, а каждое движение или невольная судорога разливаются по телу разрядом тока, заставляя волка взвыть и не давая сомкнуть глаз.       Он всего лишь ребёнок — светлое и невинное существо, которому бы бегать, прыгать и озарять мир улыбкой, но вместо этого Кристофер мечтает о смерти, мечтает и молит о возможности прекратить пытку, перестать чувствовать боль и воссоединиться с отцом, вот только Великая и Луна сохраняют ему жизнь, не позволяя испустить последний вдох, заставляя вновь и вновь переживать страдания минувших дней.

***

      — Природа-Матерь, ты ведь слышишь мои мольбы, но почему не отвечаешь? — белоснежный волк прав: Великая все видит и слышит, а глуха и слепа они лишь к тем, кто сам отвернулся от неё, не желая слушать и следовать за своей природой, вот только Чану она не ответит сколько бы он не молил, но он упорно продолжает сидеть у мощных корней позабытого всеми, и некогда священного, древа посреди леса. Волк уже не первый день стоит здесь на коленях и бесконечно вслушивается в тишину, стараясь найти утешение в шелесте листвы, шепоте травы или в пении птиц, но всё тихо, будто бы сама природа замолкает, стоит ему только вознести молитву.       На дворе стояла середина мозглой, но цветущей, как волчонок, познавший прелести течки с альфой, весны. Сегодня Природа-Мать особенно гневалась на весь волчий род, обрушиваясь на него сильным дождем, утоляя жажду земли и омывая недавно распустившиеся листики на деревьях. Альфы и омеги стаи спешили забрать волчат с улиц и укрыть в затопленных домах, и, кажется, лишь одному белому волку сегодня было всё равно на бурю, ведь стихия бушевала и в его душе.       Кристоферу совсем недавно исполнилось шестнадцать лун, он ещё юн, и, казалось бы, столь юный волчонок должен убегать со сверстниками к побережью, разводить костры, петь песни и пробовать на вкус первую любовь, а он сидит у корней Древа-Матери днями напролет, перебирая зеленеющую траву, и тихо, слышно лишь для него и Великой-Матери, выговаривал всё, что не дает покоя все эти годы: злился, бесился, сознавался в проступках, делился маленькими радостями и плакал у корней древа, он делал там всё то, что он не мог сделать с папой. Волк целые дни проводил у Древа в одиночестве, в глухой чаще леса ведя монолог с Великой, и радовался каждый раз, как она слушала его, тонкими травинками обвивая пальцы Поцелованного Луной волка, утешая и забирая часть его боли, но увы, продолжала молчать не отвечая на молитвы, она давно перестала лезть в дела своих детей.       Кристофер не всегда был один, сперва, он был обычным ребёнком с кучей друзей, в, казалось бы, любящей семье. Он был рождён с черными как смоль волосами, как у отца. Чан рос среди волчат, обрастая товарищами и довольствуясь восхвалениями, ведь у вожака родился сын, чей внутренний волк медленно просыпался, показывая всем свою натуру омеги, будущего супруга вожака… Но время шло и с приходом новой зимы в стае разлетелась ужасная весть, сын вожака проклят Богинями, в его теле проснулся и альфа, борясь с омегой за главенство, а его волосы лишились привычного волкам цвета, становясь абсолютно белым, как снег, что шел в тот день, оставляя лишь несколько черных прядей в напоминание о второй сущности. Так на свет появился первый гамма, а старейшины вспомнили старое, давно забытое пророчество о Волке, что принесёт за собой войну и погибель. У каждой особенности есть своя плата и в случае Чана он поплатился собственным спокойствием и счастьем.       Теперь родители волчат запрещают тем приближаться к некогда долгожданному сыну вожака, пусть и есть те, кто зовет его благословлённым самой Великой, не веря в проклятье. Вот только среди всех обидных слов, сильнее всех ранит родной папа, что отвернулся от сына, кажется, ещё даже до рождения, с первого дня называя уродом, карой божьей и проклятым дитя, но на все воля Великой Матери, и она никогда не изменяет своих решений, а Чан все противится и вот уже девять лет приходит к Древу с одной и той же просьбой. Кристофер изо дня в день молит Природу-Матерь исцелить его раны, забрать его самого или же одного из его волков, что все эти годы травят душу молодому волку, сделать таким, как все, но каждый раз его альфа остается с ним спокойно лежа где-то в углу с безразличным видом.       — А ведь знаешь, когда отец был жив было и хорошее. Помнишь, как я был еще совсем крохой и увидел первый снег? Помнишь, как мы с Феликсом катались на пузе по льду? Я тогда еще не умел в человека обращаться, и лапы в разные стороны разъезжались, — Чан встал с колен и сел на мягкую траву, облокотившись спиной на мощный ствол дерева, и прикрыв уставшие глаза, погрузился в тёплые как лучи солнца воспоминания о своем отце.       Бан Ёнгук был вожаком стаи и самым близким человеком для Чана, он научил его всему, что он знает, а их с папой любовь казалась ему самой нежной и правильной. Волк всё еще помнит, как вечерами отец бережно расчесывал папе волосы заплетая новые косички и ласково целуя в темечко, он помнил, как отец заботился о своем омеге во время течек выполняя любое его желание, а еще он помнит, как отец каждый год возил папу в человеческий город на месяц, оставляя стаю ради счастья любимого, он делал всё для него и своего единственного сына. В голове Кристофера до сих пор стояло воспоминание о том, как отец учил его охоте. Он помнит, как еще волчонком шёл по лесу по следам косули и нагнал ее на большой поляне, покрытой фиолетовыми цветами, полностью отбивающими любой оставленный запах. Тогда-то он и погнался за ней по собственной глупости, но, так и не поймав, потерялся в тёмном лесу, не сумев найти дорогу с той самой поляны. Довольно скоро луна показалась над деревьями, находя прижавшегося к земле дрожащего, голодного и обессиленного волчонка, что не прекращая выл, зовя отца, но в тот раз отец так и не нашёл своего щенка, а из леса его вывел незнакомый белый волк. Вот только стоило волчонку переступить границу леса, как незнакомый волк растворился в воздухе, а издалека донеслись запахи родного поселения. Чан помнил, как пытался рассказать отцу о том волке, но тот лишь говорил о том, что волчонку показалось, что он слишком вымотался от чего просто перепутал сон и реальность, ведь в их лесах нет белых волков.       Кристофер скучал, до дрожи в пораненных пальцах скучал, ему не хватало отца, его тёплых объятий, ласкового голоса, заботливых рук и самых лучших в мире советов… Чану просто не хватало родительской любви. По щеке быстро скатилась одинокая слеза, опадая на светлую ткань, тут же впитываясь и исчезая.       Волк еще долго бы сидел у дерева вдыхая любимый им запах земли после дождя и предаваясь воспоминаниям, если бы не шум из кустов и мокрый нос с характерным «фыр», уткнувшийся ему в щеку, заставляя тем самым подскочить на всё ещё дрожащие ноги. Это был Феликс.       — Опять ты страдаешь, сидишь, — серый волк обернулся молодым стройным омегой с пепельными волосами. Вечно веселый и улыбчивый Феликс, сейчас стоял перед гаммой в чем мать родила и хмурился, ему не нравилось, что его единственный друг отдаёт всего себя глухому дереву.       — Феликс, что б тебя… что б у тебя хвост отпал! Нельзя так пугать и ничего я не страдаю… просто я отца вспоминал, — Кристофер дернулся, оцарапав спину об грубую кору дерева от чего его ноги подкосились, а расслабленное прежде лицо исказилось в гримасе пронзающей боли, но он не упал лишь благодаря ловким и нежным рукам омеги, что тут же схватил его за предплечья, позволяя удержаться на ногах.       — Сильно больно? — Феликс не обращает внимания на колкие слова, он в целом довольно отходчив, но сейчас особенно, ведь его близкому больно, а он тому виной. На самом деле Лм вовсе не был злым, скорее справедливым и заботливым. Всё же он злился лишь потому, что переживал за друга.       — Н-нормально, я в порядке, Ликси, — на выдохе рвано произнёс волк, чуть улыбаясь, скрывая за улыбкой ложь. Ему больно, больно настолько, что волк едва воет. Раны плохо заживают, вечно травмируясь от любого неловкого движения, а шрамы уже давно стали привычной, но ужасно постыдной для волка вещью.       — Чан, я тебя, наверное, удивлю, но тебе меня не обмануть. У тебя вон, волки по углам скулят и слезы льют… Дай посмотрю, — Ли слишком давно знает Чана, он слишком много времени провёл радом с этим волком, и как никто другой знает: Чан солжёт о чём угодно, лишь бы унять тревогу в сердце Феликса, но это уже давно не работает с ним.       — Феликс, — одёрнувшись, строго произнёс Чан, чуть сводя брови к переносице, — я же сказал, что я в порядке, — пусть ему и приятна забота друга, но он не готов её принимать, особенно в том, чего не позволяет коснуться даже самому себе. Ему стыдно показывать себя таким, отчего Волк сразу же поправил свою лёгкую рубашку с завязями на спине, скрывая от друга и от чужих глаз изуродованную спину.       Они с Феликсом идут по жизни рука об руку сколько себя помнят, но вот уже десять лет, Феликс для Кристофера единственный друг, последний кто не отрёкся от него за его натуру и единственный, кто продолжал говорить, что выйдет за него замуж, когда они вырастут. И вот волки повзрослели, мысль о женитьбе как-то ушла на задний план, забываясь под грузом наваливающихся проблем, но Ли и Бан всё равно остались близки. Каждый из них был готов прийти на помощь, броситься за вторым из огня в полымя, ведь оба волка потеряли отцов, но взамен ещё совсем юные волчата нашли поддержку друг в друге. Вот только в отличие от Чана, Феликс остался круглым сиротой, пусть Чан от части и завидовал ему — лучше не иметь родителей вовсе, чем иметь такого папу как Джозеф.       Медленно взгляд гаммы смягчился, а холодные руки обвились вокруг разгоряченного тела Феликса, Чан прижался к теплому другу, пряча холодный нос в изгибе чужой шеи, Кристоферу было стыдно за своё поведение, одиноко и… Страшно, на душе повис тянущий вниз подъемный камень сомнений и чувства надвигающегося кошмара.       — Прости, снова воспоминания, — Чан говорит на выдохе расслабляясь на чужом плече и ощущая как ловкие пальцы омеги массируют кожу его головы, перебирая светлые кудрявые волосы.       — Забудь, ты полный идиот, но мой идиот, — он усмехнулся, — Чан, я тебя люблю, конечно, и я готов ещё долго так стоять, но, пошли в деревню, а то я себе сейчас все свои прелести отморожу, — Ли хихикнул от своих же слов, как и Чан, что наконец отстранился от друга с благодарной улыбкой на лице. Феликс всегда появляется, когда нужен больше всего.       — Пошли-пошли, — Чан сперва пропустил друга вперёд, но лишь для того, чтобы скользнуть взглядом по ровной спине с причудливым тату вдоль позвонков, взглянуть на округлые бедра и ягодицы, а после задорно шлёпнув Феликса обогнал его, стараясь удрать как можно быстрее. Вот только корни удачно подставили ему подножку, а омега отвесил подзатыльник обращаясь, а вместе с тем пригрозил отставить Чана без рук до конца жизни. Кристофер точно не усвоил урок, но решил в этот раз не повторять экспериментов.       Волки шли медленно бок о бок, Чан мягко поглаживал чёрную мягкую шерсть друга вместе с ним в тысячный раз разглядывая то, как поменялась их деревня с тех пор, когда они ещё были волчатами. Вот уже десять лет их стая непрерывно разрастается, превращаясь из деревни в поселение, а из поселения в город. Теперь их окружали большие дома, узкие улочки, вымощенные камнем и фонтан на главной площади, в котором любят играть щенята, за что родители их оттуда вечно гоняют. Деревня в короткий срок стала превращаться в нечто чужеродное для волков, слишком далёкое от природы и леса, далекое от волчьих корней… просто слишком людское.       Кристоферу нравилось, как было раньше: деревянные дома, костер в центре поселения и улочки, на которых были лишь протоптанные годами тропинки. Всё это не казалось столь же чужеродным среди леса, как одинаковые каменные дома со сделанными под копирку красными крышами. Стая под управлением Джозефа совсем забыла о своей природе, вмешиваясь в план Великой-Матери, разрушая её творения, всё реже давая волю зверю, выбирая место этого прятать его подальше, подражая людям, и теперь даже васильки не цвели у домов. Всё меняется, но, кажется, никто кроме Феликса и Чана не видят в этом проблему, а Природа не терпит, она отворачивается, забирая красоту из их лесов, унося за собой последние частички детства обоих волков.       — Ликси, прости меня, но я не могу, меня гложет тревога. Я пойду домой, что-то точно случилось, Джозеф точно снова что-то учудил, — Чан замедляется, стоит им выйти из леса, воздух резко стал тяжёлым в предчувствие надвигающейся беды, лишаясь и намека на былую лёгкость после дождя, сменяясь тошнотворным запахом крови. Волк поднялся на лапы, чувствуя, как нервы натягиваются в струну, готовую лопнуть в любой момент. — Позже увидимся, спасибо, что нашёл меня, — рука гаммы соскользнула с макушки волка, а сам он умчался в сторону поселения.       Обычно, стоило Феликсу оказаться рядом, даже самый тревожный, тёмный и тяжелый день становился проще. Вот только в этот раз улыбке Феликса было не под силу поселить в его душу свет, его вытеснили тяжелые мысли и… страх. Солнечный Волк не справился.       — Осторожнее! Не натвори глупостей, — в голове Кристофера раздался обеспокоенный голос Феликса. Серый волк всё так и остался стоять у кромки леса, провожая друга взглядом, ещё не зная, что тревога закрадывается в его душу совершенно не случайно.       Совсем скоро Чан уже стоял на пороге двухэтажного коттеджа, такого же как и у многих член стаи, только этот отличался тем, что был расположен у самого края деревни, там откуда вожак мог видеть каждый дом… раньше мог, теперь дома строили где попало, деля землю по договорённости, от чего улочки и утратили былую красоту, медленно становясь похожими на плотно застроенные города людей, где каждый живёт друг у друга на голове, но никого вокруг себя не знает. Теперь и они стремятся к тому же. «Отец бы такого не допустил» — вновь проноситься в голове волка, когда он открывает дверь, тут же задерживая дыхание.       Волк учуял то, что ещё у леса забралось под кожу холодными щупальцами, скручивая внутренности не давая сделать и вдоха. В доме был чужак, человеческий альфа с отвратительным, резким и до тошноты удушливым запахом.       Инстинкты волка кричат об опасности, о приближающейся смерти, а запах крови оседает на языки металлическим привкусом. Территория альфы осквернена. Его дом пахнет моргом, вот только показавшийся с кухни омега лет сорока, вовсе не чует угрозы. Его блондинистые волосы были убраны назад, а брови, над карими глазами, были сведены, выражая тихо кипящий внутри гнев.       — Ты с ума сошел? Пускать чужака в наш дом, ещё и когда меня нет дома, это ведь опасно, Джозеф, — Чан уже давно не называет его «папа», слишком громкие слова для того, кто их недостоин. — Не первый год среди волков, ты же знаешь, что нельзя приводить кого попало в дом без присутствия альфы, — Чан захлопнул за собой дверь, подходя к папе и совершенно не стараясь быть тихим. Он был зол, встревожен и недоволен, а человеку его всё равно не услышать отсюда, и уж точно не подслушать их разговор. Вот только вместо объяснений или хотя бы слов утешения, Кристофер получил лишь подзатыльник. Папа, как всегда, считал себя правым во всем.       — Бан Кристофер Чан, не будь таким бревном, не позорь меня! Не неси чушь и иди поприветствуй нашего гостя и моего хорошего друга, немедленно, — Джозеф говорил резко, в явном приказном тоне с целью застыдить и унизить, пусть он даже и не взглянул на сына. Слишком был увлечен медным чайником, который вот-вот должен закипеть. К счастью, фраза «А ты и не альфа» так и осталась не озвученной.       — Что за игры ты устраиваешь? — вопрос волка остался без ответа. Его вытолкнули в общий зал, где и сидел их «гость».       — Здравствуй, Кристофер, я господин Ларри. Я наслышан о тебе, Поцелованный Луной волк. Рад лично познакомиться, — Ларри улыбнулся, но улыбка эта была похожа больше на звериный оскал, обнажающий пожелтевшие от курева зубы, некоторые из которых были обломаны. Крис сморщился, кивая и косясь через перегородку на отца, который задумчиво вертелся у плиты за завариванием мятного чая с чем-то еще, судя по непривычному, слегка даже противному для волка, запаху. Волки Чана закрыли носы лапами от невыносимой смеси запахов, в какой-то момент ему даже показалось, что он и вовсе больше их не почувствует, но это волновало его гораздо меньше, чем чужак. — Присаживайся, выпьем чаю, поболтаем по душам, расскажешь как дела стаи, не каждый день увидишь кого-то столь необычного.       Бан младший лишь кивнул и сел, пускай нехотя, но всё же расположился на противоположной стороне стола, стараясь быть как можно дальше и сохранять вид на Джозефа, гостя и выход одновременно. Волк ему не доверял.       Чан сидел, больно кусая щеку изнутри и рассматривая альфу напротив: тучный старик, лет шестидесяти, с седыми волосами и залысиной на самой макушке. Его нос был кривым, будто его однажды сломали, но так и не исправили, так же, как и глаза, один из которых казался стеклянным. Ларри часто облизывал сухие губы, вновь и вновь крутя в руках самокрутку, поглаживая её пальцами с заостренными ногтями. Весь его вид вызывал желание лишь отвернуться, чтобы не видеть это несуразное нечто, что при этом одето в дорогой костюм черного цвета с лиловым, как аконит, галстуком и брошью волка, стоящего на перевёрнутом вниз полумесяце.       — Что же ты молчишь? Поведай мне, как к тебе относятся здесь? Ходят слухи о страшилке про тебя, неужели правда? — Ларри вновь улыбнулся, коварно, он и сам всё прекрасно знал, просто давил на больные места. Но Чан молчал, едва удерживаясь от того, чтобы скривится. В нос снова ударил запах формалина, будто сидящий перед ним отправился к Великой еще в прошлом веке.       — А вот и чай! — тишину прервал вошедший в зал человеческий омега, с подносом в руках, сразу же ставя кружку перед сыном. Его чай был немного другим, чуть мутным, отдавал глубоким синим оттенком и пах странно, когда же чай Джозефа и Ларри был прозрачным, с легким фиолетовым оттенком с ароматом лаванды, но несмотря на это Чан все равно поднёс кружку к лицу, стараясь отбить запах. Вот только чай действительно источал какой-то неправильный для травяного чая аромат, отдаленно знакомой, но Кристофер всё никак не мог понять, что это. Пить он не стал. — Как вы тут без меня? Общаетесь? — Джозеф метнул недовольный взгляд на сына и натянул фальшивую добродушную улыбку.       — Ох, спасибо, милый, а я вот всё стараюсь разговорить твоего сынишку, не знал, что он у тебя такой молчаливый, — Ларри улыбнулся, принимая у друга чай и подвигая к себе корзинку с печеньем вновь облизываясь.       — Ну ты чего, ты должен его понять, он всё-таки волк, а волки слишком территориальные пси…существа, ему нужно время привыкнуть. Лучше расскажи о своём бизнесе, — Джозеф опустился на стул рядом с сыном, положив холодную руку не его плечо.       Разговор не шел, Чан поджимал губы, стараясь делать вид, что чужие слова заботят его не больше жужжания назойливой мухи, в отличие от чужака и папы, он не доверяет им обоим. Волку не нравился этот мужчина, не только внешне, но и в целом. От него пахло алчностью, грязной похотью, кровью и слабостью. Этот запах забивался глубоко в ноздри вперемешку с чаем и формалином, перекрывая кислород и заставляя волков Кристофера настороженно рычать.       — Ты подумай хорошенько, моя компания может помочь, таким как ты, выбраться в свет, стать кем-то. Вот… Ты кем ты планируешь быть? Думал об образование или карьере? — Ларри убил добрые полчаса рассказывая о своём проекте, помогающим волкам влиться в общество людей, давая им работу и жилье.       — Я будущий вожак. На мои плечи меньше, чем через год ляжет ответственность за сотни волчьих душ и мне не до переезда, я не хочу отдаляться от природы, загонять свою сущность в угол и жить в каменных джунглях, — Чан старался отвечать вежливо и доходчиво не переходя на грубости, но насмешливая ухмылка всё равно тронула его губы, обнажая острые клики.       — Так ты у нас любитель природы? — как-то нехорошо улыбнулся альфа, — значит в отца пошёл, — волк насторожился, резко выпрямив спину.       — Лес — мой дом, я сын вожака, во мне течет волчья кровь и несмотря на то, что Джозеф человек, моя связь с Луной и Великой так же сильна, как и у отца. Это естественно, — пожимает плечами Чан. — У людей даже есть поговорка «Сколько волка не корми, всё равно в лес смотрит».       — Вот как, значит волчок до мозга костей. Ну ты подумай, в городе тебя ждут такие возможности. Я мог бы помочь тебе освоиться там, устроить в лучший ВУЗ, ты был бы крайне популярен, — мужчина склонил голову к плечам и коснулся руки Чана, поглаживая ее огрубевшими пальцами, на что Кристофер дернулся, попытавшись вырвать руку из чужой хватки, но Джозеф больно впился ногтями в его плечо, потихоньку спуская ладонь к спине. Ему молча приказывали не дергаться.       — Честно? Я не человек, мне нет места в пыльном и душном городе. Отец всегда говорил, что место волка там, где его душа, и моя душа в этих лесах, на полях, она со стаей. Я хочу быть рядом с Великой Матерью, а не окруженным заводами, я волк и всегда им буду, а значит мой дом здесь, а в город можете катиться сами, — со злостью фыркнул тот, отодвигая от себя чашку.       — Кристофер, прекрати меня позорить перед уважаемым человеком и пей уже свой чай. Я для кого ходил, травы собирал? — Джозеф старался звучать мягко и обходительно, вот только рука омеги уже была на спине волка, а пальцы впивались в ещё не до конца затянувшиеся раны.       Кристофер дернулся, зажмуриваясь и напрягаясь как струна.       — Какая неожиданная забота, какая муха тебя укусила, Джозеф? — буркнул Чан на что получил лишь грубое: «Не ерничай, иначе перевоспитаю», от которого кровь в жилах стынет, а волосы дыбом встают от одного лишь упоминания способов «перевоспитания» Джозефа. Чан осушил чашку одним большим глотком понимая, что иначе его ждет очередная пытка кнутом за неповиновение. Волк тут же закашлялся, внутренности жгло.       — Ну тише, не надо с ним так. Не стоит портить товарный вид, всё же если он надумает, то лишние шрамы будут очень не кстати, — Ларри сально засмеялся, толкая язык за щеку в похабном жесте. — У нас любят экзотических моделей на… подиуме, но со шрамами слишком много возни.       — Да к черту ваш подиум! Людей мало? — Чан не понимал       — Ты подумай хорошо. С твоим личиком ты мог бы многое сделать, — мужчина усмехнулся, пересев поближе, пока Джозеф отошел. Ларри оказался слишком близко, заглядывая юноше в глаза, — все любят шоу, что-то эдакое, неизведанное, то, чего раньше не пробовали, — рука мужчины легла на оголенное шортами бедро Чана, чуть поглаживая и двигаясь выше. — Ты был бы прекрасным экземпляром в моей коллекции, Волчонок.       — Убрал руки от меня, — цедит сквозь зубы Чан, поднимая горящий взгляд янтарных глаз на мужчину. Волк рычит, предупреждает.       — Ну чего ты, дядя не обидит, ты же еще невинный цветок, — рука альфа касается паха гаммы, ведя и чуть сжимая член, сокрытый за плотной тканью, — будь хорошим мальчиком и больно не будет, — зловонное дыхание опалило ухо волка, а после там же остался и след противных ему губ.       Аромат Чана сухой, дымный, древесный, с яркими нотами смятых цветов, кислых ягод и сочных фруктов, упавших на траву, обычно напоминающий летний лесной запах сейчас скорее был похож на раскаленные пески пустыни с пыльным сухим воздухом, заполняющим легкие до отказа, а значит внутренний альфа затмил омегу Чана, беря бразды правления в свои руки. У каждого оборотня внутри живет свой собственный волк, альфа или омега. Волк рождается и растет вместе с человеком, они образуют нерушимый союз, где Волк — воплощение природы и гармонии, а человек — равновесие и контроль, сознание. Но в случае Чана всё немного иначе, он не контролирует своего альфу, его никто и никогда не учил жить с ним в союзе, считая, что пробудившийся омега будет брать верх, но всё совсем не так. Альфа как дикий зверь, привязанный к своему детёнышу, всегда готов кинуться в бой и защитить свое дитя, в этом случае он готов защищать самого Чана и омегу.       — Убрал. Руки. От. Меня, — волк перешёл на рык, из последних сил сдерживая зверя рвущегося перегрызть глотку тому, кто позволил себе слишком многое.       — Ну-ну, не кипятись. Я чувствую твоего волка даже будучи человеком. Тебе не кажется, что ты слишком завелся и забыл о том, кто перед тобой? — человек начал мягко, но его тон быстро сменился. — Я могу стереть тебя и всю вашу мерзкую стайку псин одним звонком и тебе лучше не злить меня, щенок, — альфа схватил волка за лицо, сжимая его щеки, не прекращая трогать чужое тело, — ты хоть представляешь кто я? Тебе следует заткнуться и раздвинуть ноги, если тебе так дорога стая.       — Никто иной кроме как тот, кому меня продал мой родной папочка, ведь так? Решил после смерти отца подставить кому-то задницу и сбежать, продав родного сына извращенцу? — Кристофер сжал челюсть, скидывая с себя чужие руки и опрокидывая стул, на котором сидел Ларри, заставляя его покатиться по полу, кряхтя в попытках встать, но Волк не позволил, наступая на горло обидчику.       — Убери от него свои лапы, — привычно равнодушный голос донёсся со стороны кухни. Вот он, Джозеф такой, каким его привык видеть Чан. Безразличный и жестокий.       Волк сверлил, презрительным, полным неприкрытой ненависти, взглядом папу, что всё это время молча стоял и наблюдал за происходящим с безразличием в глазах, но вмешался лишь когда его дружку угрожала опасность. Волк давно всё понял, но старался сохранить осколки своего шаткого мира, вот только и они рухнули, разбивая последнюю надежду и веру в наличие души у Джозефа. Отец Чану говорил, что убить детскую любовь к родителю трудно, но Джозеф справился на отлично. Он годами методично гасил каждый огонек теплых чувств к папе в душе волка.       — Люди действительно ошибка Великой. Отец любил тебя, он заботился о тебе, он ведь делал всё что ты хотел, плясал под твою дудку. Он любил тебя до последнего вздоха, даже умирая он думал только о тебе… но, а это то, чем ты ему отплатил? Тебе было мало? — Криса рвало на части изнутри, ему было больно, он пытался докричаться до совести папы, но кажется её никогда там и не было. Чан не понимал, его переполняли эмоции, комната всё сильнее заполнялась ароматом ветивера.       — Заткнись, ты ничего не знаешь, чтобы судить меня! Меня никто и никогда не спрашивал, люблю ли я твоего отца. И нет, мне не был нужен ни ты, ни его любовь. Я никогда не хотел за него замуж, а тем более я не хотел родить выродка, ошибку природы, да ты даже не оборотень, мало того, что у тебя их, черт возьми, два, так ты ещё и не контролируешь их. Ты монстр, Чан, проклят и гореть тебе в аду, а я хотел нормальную семью. Не с куском шерсти вроде твоего папаши. Я хотел жить в городе, получать образование, ходить по магазинам, радоваться прогулками с друзьями. Я хотел сам выбрать мужа, но твой отец лишил меня всего, увезя в эту дыру, за тысячи километров от моего дома, — в словах омеги не было ни капли сожаления, лишь сплошная желчь и ненависть. Он никогда не любил своего сына, даже за своего ребёнка его не считал, а в добавок к тому то, что отец этого мальчишки — ненавистный Джозефу альфа, но был в нём один плюс — красивое личико.       — Так уехал бы сразу после его смерти, бросил бы меня так же, как папа Феликса. Зачем ты столько лет меня мучил? Ты пытался ему отомстить, но чем я это заслужил? Уехал бы просто и рожай себе выродков сколько хочешь. Или что? Тебе не хватило мозгов сожрать пижму, полынь или календулу? Вон на каждом углу цветет, на крайний случай борей мог сожрать, раз знал, что волчонка носишь, — в Кристофере кипит ненависть, приправленная горьким разочарованием.       — Чем ты виноват? Может тем, что это именно из-за тебя у меня не может быть детей? Проще было твоего папашу травануть и избавиться от вас по очереди. Не такие вы и стойкие к акониту, да? — Джозеф резко замолчал понимая, что сказал лишнего. Он самолично признался в убийстве не только отца Чана, но ещё и вожака стаи, того, кто отдал почти всё что имел ради Джозефа.       Чан уже не собирался отвечать или спрашивать что-то. Его янтарные глаза потемнели, когда волк внутри выпустил клыки, чисто из вежливости прося разрешения разодрать горло двуногим лживым тварям, отравляющим мир. Вот кто ошибка природы, инфестация и просто отродье. Кристофер отпустил поводья альф, позволяя ему вершить месть за смерть отца.       В мгновение ока гамма обратился в белоснежного волка с горящими янтарем глазами. Его размеры едва ли не превосходили двух взрослых людей, мощные когти оставили царапины на деревянному полу, но стоило ему сделать шаг, как Волк пошатнулся, в глазах на секунду все поплыло. Встряхнув головой Чан, наконец понял, чем же пахло в доме, так же, как и то зачем он заставлял пить его этот чай. Джозеф туп, но не безнадежен, но сделал всё, чтобы убить не самого Чана, а его волка. Подмешал аконит, заставил обратиться, точно так же,как он поступил с Ёнгуком, но в этот раз Джозеф просчитался, забыв, что у Чана волк не один. Кристофер сильнее, он выносливее обычного жителя Селяиды, это аксиома.       Даже будучи отравленным, Волк встряхнул головой, фокусируя взгляд на лежащем под его лапой Ларри. Альфа склоняется, оголяя острые как лезвия бритвы клыки. Он готов убивать, долго, мучительно и беспощадно, вот только Ларри отчаянно пытается спасти свою никчемную жизнь. Человек придавленный весом огромного волка пинает того ногами, рвёт шерсть, а волк лишь рычит, упиваясь страхом в чужих глазах.       — Слезь с меня, монстр, — хрипит Ларри, ударяя кулаками в бока волка, — я тебя уничтожу, я убью каждую четвероногую тварь, которую ты любишь, я найду твоих щенков и выпотрошу их на твоих глазах, и буду, — мерзкая тирада из зловонного рта прервалась бульканьем горячей крови.       Одно движение и последнее мгновение жизни для их «гостя». Альфа проломил рёбра человека лапой, когтями разрывая внутренности, наслаждаясь сладкой смесью крови, страха и долгожданной мести. Руки человека опал к полу, а Волк не остановился, продолжал разрывать на части безжизненное тело Ларри. Какофония запаха и звука могла бы свести с ума, но Чан утопал в удовольствии отрывая мерзкие руки, что недавно касались его там, где он больше не позволит коснуться никому, он искушал себя всё больше, вырывая челюсть и отрывая язык, посмевший угрожать его стае. Хруст костей раздавался в ушах, лаская слух, едва ли не сильнее, чем хлюпанье крови в разодранной грудине. Ларри мёртв, но альфе было мало, клыки впивались все глубже и глубже. Напоследок волк вонзил клыки в мягкое горло. Раздался треск, голова отделилась от тела, откатываясь подобно мячу, а кровь с новой силой брызнула в стороны, орошая мелким дождем стены и белую шерсть хищника. Волк никогда не позволит задеть честь семьи или навредить, для волка семья и стая превыше всего, даже самого себя. Его морда теперь покрыта густой алой кровью, от кончиков ушей и до самых лап, зверь страшен в гневе, а вкусивший кровь волк страшен в тройне.       Покрытый кровь Волк оторвался от своей жертвы только когда не оставил от тела лишь едва напоминающее человека месиво. Он переступил разорванное тело, видя, как его «любимый» папа отползает к двери, вот только Кристофер не выпустит его, не позволит уйти так просто. Альфа, идёт оставляя кровавые следы за собой, кровь пенилась в волчьей пасти и стекала с шерсти на пол. Зверь скалился, рыча на омегу, смывающего кровь с лица своими же слезами страха, медленно загоняя человека в угол.       Окровавленная морда уже совсем близко, Джозеф чувствует зловонье приближающейся смерти, а Кристофер глубоко дышит, вдыхая липкий, стекающий по загранкам души страх человека, Волк облизнулся, нажимая на грудь омеги лапой. Он не давит, лишь припечатывает к стене. Чан смотрит в заплаканные глаза перед собой, он ищет в них причину для любви, ищет оправдание поступков, старается понять, но не может. Кристофер не понимает отца, он не видит в Джозефе ни капли того, что видел отец. В омеге нет нежности, заботы, нет ничего, что могло бы завладеть сердцем волка, вот только… Ёнгук любил, любил до беспамятства, до самого последнего вздоха… Волки любят лишь единожды, раз и навсегда, и Джозеф забрал волчье сердце, вот только своего у него и не было никогда. В груди лишь пустота, Чан не чувствует его, не слышит. Его папа мёртв внутри, как сердцем, так и душой.       — Ну же, давай, ты же хочешь, так чего ждешь? — Джозеф нарушает повисшую тишину первым. Он истерически смеётся в лицо своей смерти, своего сына, он бахвалится, делает вид, что ему вовсе не страшно, но руки его неистово дрожат, когда он сжимает пасть волка. — Ты монстр, Сынок, и ты это знаешь. А знаешь почему? Потому, что твой отец был таким же монстром, не контролирующим себя животным, способным лишь брать, владеть, рвать и причинять боль. Ты никогда не будешь счастлив, у тебя никогда не будет семьи, Чан. Монстры никому не нужны, а ты монстр.       Чан не отвечает, он не слушает. Страх имеет отвратительный запах, и если страхом Ларри Волк наслаждался, то от Джозефа его тошнит. Он не хочет слышать, видеть или чувствовать Джозефа рядом, его начинает тошнить от притарно-сладкого запаха мёда, что сейчас альфе больше напоминал плесневелый торт.       Когти волка упираются в светлую кожу на груди, он хочет добраться до каменного сердца, проверить, если оно вообще. Его глаза пусты, он смотрит в никуда и всюду одновременно, а в ушах лишь голос отца, говорящий о папе, о его большом и хрупком сердце. Чан не верит, там пусто, он точно уверен, но хочет увидеть. Омега под лапой взвыл, а первые капли крови из рассеченной раны хлынули вниз, окрашивая светлые персиковые одеяния в алый. Ещё пару мгновений и Чан увидит пустоту в чужой груди, убедиться, что отец был обманут, околдован, но Волк вздрагивает замирая. Дверь распахнулась.       — Я же сказал, быть осторожнее! — на пороге стоял Феликс, его волосы были убраны назад, а взгляд метался от злости до тревоги и сожаления в считанные мгновения. — Чан, посмотри на меня. Чан! — омега оттаскивает волка от раненого Джозефа. Феликс может и кажется невинным и слабым комочком чёрной шерсти, вот только, на деле же в омеге не меньше силы, чем в некоторых альфах. Да, он слабее Чана, он альфа не может не поддаться ему. Ли держит Чана за морду, мягко обхватив её ладонями. Он стоит перед ним, смотрит в глаза и мягко водит пальцами по красной от крови шерсти, а Волк не хочет стоять, он рвётся закончить начатое. — Чанни, любимый мой, тише, прошу, слушай мой голос. Он не стоит этого, не бери грех на душу, дай ему уйти.       — Нет… Я не могу, он предал отца, он убил его. Феликс, он убил наших родителей, — Чан медленно приходит в себя, он поджимает уши и жалобно скулит, прижимаясь щекой к животу единственного близкого человека, — Как ты можешь его просто отпустить… Ликси, я не могу у меня горит всё внутри, я хочу его смерти.       Феликс рассыпается изнутри, он ведёт пальцами по голове волка, разглаживая морщинку меж бровей, переходит к потемневшим кончикам ушей и едва дышит, задыхается в пустыне не в силах противостоять.       — Мне больно, Чанни, мне тоже больно, и я с радостью вонзил бы клыки ему в глотку, но убив мы лишь поможем ему сбежать от суда, а на себя навлечём ещё больше последствий, — Феликс опускается на колени, он прижимает к себе волка, держит его, позволяя Джозефу бежать. Они оба слышат, как омега едва перебирает ногами по полу, как забивается в угол под стол и прижимает рану полотенцем, но не бежит и не смеет кричать. Знает, что не простят, не спасут, не помогут, он знает, что ему не позволят уйти безнаказанным. — Ты сделал всё правильно, ты защищал себя, но ты должен бежать, прятаться, не дать себя поймать, а здесь… Я закончу сам, — губы омеги коснулись макушки волка, затем щеки и горячего носа, он успокаивал себя и Чана прощаясь с ним, возможно, уже навсегда.       — Куда? Без тебя? — Волк уткнулся макушкой в грудь омеги, он благодарил Великую и Луну, что она свела их вместе, что позволила двум волкам найти утешения друг в друге, пусть и такой ценой. Феликс для Чана больше, чем друг, больше, чем семья, он часть волчьей души и сердца, его маленькая стая, его лучик солнца и маленький комочек счастья. Чан любит его, и Феликс это знает.       — Беги куда глаза глядят, в горы, ходят слухи, что за ними живёт сильная стая, а там, будет воля Великой... Я и ты ещё поохотимся вместе…, будем ночью на речку бегать и птиц пугать. Мы ещё обязательно встретимся, но тебе нельзя тут быть, — сквозь накатывающие слезы улыбнулся Феликс, ещё раз целуя любимую волчью морду, — я люблю тебя, а теперь иди, я найду тебя, обещаю…       Волк едва не скулит, смотря в тёплые карие глаза Феликса, а в них лишь безграничная любовь, тоска и море высказанных слов, но им и не нужно их произносить, они и так всё знают, и Волк Феликса стоит, издалека, поджимая уши, глядит на Чана. Чан не хотел уходить, а Феликс не хотел отпускать, но Ли толкает его к двери, а сам чуть улыбается, смотря на почти полностью почерневший хвост и уши. Чан напоследок лишь проводит языком по ладони Феликса, слизывает свою-чужую кровь, омега не должен быть запятнан кровь, но Кристофер уже допустил это. Он виновато поджимает хвост и уши, и лижет, пока его вновь не начинают толкать.       — Спасибо, — тихо раздается в голове Феликса, Волк был благодарен ему за его появление, ведь если бы не он, то Чан бы никогда не простил себе убийство того, кого любил отец, какой бы ужасным он ни был.       Стоило Волку перешагнуть порог и вдохнуть холодный ночной воздух, как гнев сменился на боль, а сердце замедлилось, перестав выламывать рёбра Чана и больно сжалось до размеров песчинки. Он шёл часто дыша, выпуская облачка пара, сегодня необычно холодная ночь, и Чан знает почему. Великая злиться, и стая будет, вот только, к его удивлению, вся стая спала, будто никто и ничего не слышал, как будто ничего и не случилось. Свет не горел ни в одном из окон, погружая поселение в темноту, оставляя Чана ведомым лишь светом Луны и звёздами.       Уже на окраине, Волк совсем замедлился, едва переваливаясь с лапы на лапу, громко дыша, с каждой секундой его всё глубже утаскивало в чёрный туман, что уже тянул свои щупальца к Чану и его, теперь уже, запятнанной душе. Теряя надежду, Волк остановился обернувшись, дверь так и осталась распахнута, а Феликс держит Джозефа за окровавленную одежду, прижимает к стене и что-то кричит, занося руку над бледным от потери крови омегой. Чан завыл, завыл так, как воют лишь в одном случае — смерть вожака или волчонка. В домах быстро стал загораться свет, Феликс отпустил омегу, позволяя тому безвольным мешком упасть на пол, а Чан перешагнул границу заходя в лес. Он простился с домом и Феликсом, теперь путь туда ему закрыт навсегда, а впереди лишь бескрайние горные хребты.       Чан скрылся за высокими елями, только вот Волк был больше не мог идти, не знал куда, не видел ничего, вокруг лишь чёрный холодящий душу туман, а лапы больше не держат. Альфа не по своей воле осел на землю, закрывая глаза с тяжелым, выдохом полным боли. Почти взвыв от отчаянья и бессилия, волк копал носом землю, упирался лапами в траву, пытаясь встать. Он старался прийти в себя, как вдруг горящего огнём ребра коснулось что-то холодное, приподнимая и подталкивая. Волк раскрыл глаза, рядом никого нет, но он прочно стоит на ногах, а впереди, меж деревьев, знакомый с детства силуэт белого волка с голубыми глазами. Он вилял хвостом зазывая Чана идти за ним, и он пошёл, медленно переходя на бег, превозмогая головокружение и тошноту, подкатывающую к горлу. Альфе было плохо, а Чану еще хуже, но отчего-то он верил белому волку, следуя за ним.       Кристофер бежал и бежал, так быстро, что уже и не слышал ветра, завывающего зловещую песнь в ушах. Его внимание целиком и полностью приковал волк впереди, он не видел перед собой ничего и никого, кроме виляющего меж деревьями белого хвоста. Он не видел дороги перед собой, лишь чужой силуэт и цель — начать жить заново, так как дано Великой матерью и Луной, так как должен жить волк, так, как желал ему того Феликс…, и Феликс обязательно его найдёт, они обязательно встретятся вновь.       Вот только догнать призрачного волка не получилось, его спасение быстро исчезало прямо на глазах, смешиваясь с темнотой. Почти у самого подножья горы волки Кристофера совсем ослабли не в силах дальше идти и продолжать бороться с ядом. Аконит — травит тело, а предательство — душу. Волк содрогнулся и заскулил, чувствуя, как телом завладевает адская агонии. Спутник Чана окончательно растворился для него, вот только на самом деле он остался в стороне, переминаясь с ноги на ногу смотря на страдающего волчонка, он как омега, что не может помочь своему дитя, вынужденный смотреть издалека, надеясь на силы Великой.       Чан обратился, стоя коленями на холодном камне. Волк жадно хватал ртом воздух, давя панику запутанного сознания. Ему казалось, что за ним уже идут, что он слышал вой стаи, крики людей и колокол, объявляющей об охоте, а перед глазами стоял серый волчонок с виноватой мордочкой — Феликс, он выл зовя своего альфу, вот только его никто не слышал, так же как и Кристофера, что отчаянно звал Феликса перед тем, как его окончательно поглотила тьма, а боль отступила, погружая измученное сознание в прохладную негу.

Кристофер не позволит себе сдаться, он выживет, не ради себя, не ради Великой или Луны, а ради единственной живой души, что будет ждать и искать его. Чан будет жить ради Феликса, ради его улыбки и смеха, ради ещё хотя бы одной встречи... Ему просто нужно отдохнуть.