Wolves of the Old World (Волки старого света)

«Informazioni su malattia e salute»

***

«Лекарю под силу излечить тело лишь когда сама природа стоит на его стороне»

***

      Борьба за чужую жизнь, это всегда игра в блэкджек со жнецом, только вот смерть — и крупье, и шулер, а ты, жалкая букашка, трёхлетний малыш, не знающий ни карт, ни правил и играющий наугад, пытающийся побороть высшие силы. И Чонину давно не три года, но Смерть всё равно продолжает дразнить его и водить за нос не меньше, чем дитя.       Она путает неопределенностью и проверяет выдержку лекаря, давая ложную надежду на спасение чужой души.       В небольшом домике Чонина распахнуты окна, но неподвижные тяжелые плотные шторы задернуты, погружая кухоньку в почти в полную тьму. Лёгкая дымка затягивает всё вокруг, опутывая прикрытое шелком тело волчонка, а мороз окутывает ноги, поднимаясь выше к, и без того дрожащим в свете свеч и благовоний, рукам омеги. Собираясь на дне прозрачных склянок, с рук чужака струйками стекает дурная кровь. Почти черного цвета, она впитала в себя всю боль и страх, смешавшиеся с ядом.       Чонин водит острием по телу волчонка, вырезает причудливые, витиеватые руны, значение коих известно лишь ему самому. Превозмогая пробравший до костей холод, лекарь покрывает шею рисунками, спускаясь от неё по центру груди к низу живота. Руны охватывают и бедра волчонка, идя витиеватой линией, опутывают ноги со всех сторон, подобно лозе, и заканчиваются лишь у ступней. Возвращаясь к шее, омега ведёт новую цепочку множества рун по плечам, спускаясь вьюнком к ладоням, покрывая рисункам их тыльную сторону. Израненную спину лекарь трогает самой последней. Ведя замысловатые узоры от плеч, он продолжает роспись на руках и соединяет их на загривке, выводя полумесяц, от которого ровной линией вниз по позвонкам идут новые руны, завершаясь лишь достигнув копчика.       — О, Великая, ему нет и семнадцати лун, — с ужасом произносит Чонин сжима губы в тонкую линию и мягко убирая прилипшие к лицу волосы. Сердце омеги неприятно сводит в груди от жалости к юному волку. Он до покалывания в кончиках пальцев на своей шкуре ощущает чужую боль и мысленно радуется, что Богини опутали чужое сознание блаженной прохладой сна, забрав страх и боль. — Держи его сидя, хорошо? — омега кидает быстрый взгляд на альфу, веля подойти.       Шестнадцать лун, у альфы кровь в жилах стынет от давящего осознания, что чужак действительно ещё совсем волчонок. На душе становится мерзко, но Хёнджин послушно выполняет приказы омеги, что не позволяет себе выпустить из рук ускользающую жизнь Волчонка. Придерживая чужака за плечи, альфа старается не задеть ни одну из рун или ран на спине, и лишь наблюдает за лекарем, что стойко терпит тошнотворный запах аконита, заполняющий маленькую кухоньку дома омеги удушливой смесью крови с горькой вонью отравы, отдающей гнилью. Так пахнет волчья смерть, и её зловонье не скрыть даже горящей полынью с лавандой.       Чонин мельтешит от одного края стола к другому, бьется бедрами об углы, но даже не обращает внимания на свою боль, сейчас не до нее. Омега, едва слышно, даже для чуткого слуха волка, не останавливаясь возносит молитвы на канувшем в Лету языке. Хёнджин не мешает, лишь поддерживает израненное тело и наблюдает, как омега раз за разом срывает подвешенные над окном и столом пучки сухих трав, а следом за этим впопыхах переворачивает все шкафчики в поисках сушеных соцветий. И почти всё из того, что кидает в ступку омега Хёнджин знает, сам помогал Минхо их собирать: два цветка пустырника для защиты и спокойствия волчьей души; веточка розмарина для очищения духа и тела; три соцветия тысячелистника, собранного в безлунную ночь, для защиты и исцеления ран на сердце и душе; пучок чабреца для жизненной силы и три цветка горной арники для заживления ран.       Но всё же у омеги есть кое-что ещё, то, что Хёнджин не видел никогда и то, что Чонин всегда хранил подальше от чужих глаз и рук, в запертой на замочек шкатулке, ключ от которой всегда покоится на его шее, как самое ценное для омеги сокровище. Прикрыв собой содержимое шкатулки и ступку, лекарь отправляет в неё травы и коренья, которые Хёнджин никогда в жизни не видел и возможно не увидит.       — Почему ты так прячешь эту шкатулку? — Хёнджин нарушает тишину первым и задает вопрос, пользуясь моментом молчания. Он пятерней убирает свои тёмно-рыжие волосы назад, устремляя взгляд на спину омеги.       — Потому, что этих трав больше не найти, ну почти, лунный аконит истребил ещё прадед Чанбина, но вот в Ночь Луны ты у меня как миленький в горы побежишь и, не приведи Луна, ты вернешься без золотого коря, по отрываю тебе всё, чем ты с Минхо поле орошаешь, — лекарь поворачивается к альфе, его взгляд горит, а бровь приподнята с вызовом. — Только попробуй мне что-то возразить, я швырну в тебя пест, и он угодит тебя промеж глаз, тупой охотник, — Хёнджин только открывает рот и тут же его закрывает, волк тушуется, отводя пристальный до этого взгляд изумрудных глаз куда-то в пол, больше разговора он не продолжает, не хочет проверять на прочность терпение и без того взвинченного омеги.       Стараниями лекаря растения в ступке превращаются сперва в пыль, а после половина от неё становятся густой кашицей, смешиваясь со знакомым Хёнджину отваром бузины, его обычно дают волчатам, чтобы сбить температуру и вылечить простуду. В отличие от взрослых волков, которые не болеют, волчата часто тащат в дом заразу. Но через мгновение по комнате разлетается болезненный стон, и альфа ёжится, когда пальцы лекаря, покрытые сладко пахнущей смесью, исчезают под тканями глубоких разрезов на запястьях. Чонин останавливает кровь, лениво капающую в склянки, и втирает травы в надорванные им же ткани. Не поведя и бровью, омега вскидывает взгляд на Хёнджина и просит вымочить бинты в отваре подготовив их для него, а сам закупорив склянки полные крови, отставляет их в угол — ещё пригодятся. Он лишь на мгновение позволяет себе прикрыть глаза и коснутся живота, омеге больно, но даже Хёнджин не сможет ему помочь.       Лекарь затягивает раны бинтами, он повязывает путы на руках и ногах, запечатывая волчью душу в человеческом теле. Очистив дурную кровь волчонка и закупорив ее в стекле, омега едва заметно улыбается, понимая, что остается лишь завершить ритуал и дать телу Волчонка набраться сил, позволяя зловонью смерти смениться морозным воздухом. Чонин более не позволяет альфе приблизиться к бледному обескровленному телу чужака. Омыв в бузине и мандрагоре свои оледеневшие руки, он берёт со дна ступки жменьку измельченных трав, и тут же возвращается к волку. Начина заполнять лекарственной пылью вырезанные руны, Чонин не пропускает ни одной и не забывает смывать остатки крови и грязи. В след за опустевшей ступкой в руках лекаря появляется деревянная пиала с почти прозрачным отваром, которым омега омывал руки ранее. А теперь же он поднеся её к губам волка, мелкими порциями заставляет бессознательно сглатывающее тело опустошить пиалу.       — Унеси, — омега спихивает в руки альфы всё то, что лезет под руку: ступку, пиалы, тряпки и даже полные склянки. Хёнджин не мальчик, придумает, где оставить, а Чонин в это мгновение ставит по сваленной с травами свече у ног и головы омеги. Лаванда и розмарин у головы принесут волку очищение разума, сон и гармонию. Чебрец, зверобой и полынь у ног призваны подарить защиту и силы бороться и дальше. Ярче всего вспыхивает лаванда и розмарин, сообщая лекарь о тяжелых муках души, и омега подносит лучину от Великого Древа к свече, поджигая кусочек коры.       Во тьме, рассеиваемой лишь свечением пламени, в воздух медленно поднимается тонкий сизый дымок, и омега медленно выдыхает, прикрывая глаза благодаря Матерь Природу и первого вожака стаи, покоящегося у корней векового древа и дарующего мудрость стае. Чонин подносит лучину к набитым сухими травами рунам и выжигает их. С каждым движением и пройденной руной, с губ омеги слетает звучная песнь. Лекарь возносит молитву к Богиням и Духам сливаясь воедино с щебетом зимних птиц в лесах и полях, с журчанием горных ручьев, шепотом древних скал и треском огня, стремясь донести до Прародителей мольбу о спасении:

«О, Великая Матерь, все сущего свет,

Молитву мою услышь ты во тьме.

Спаси, от гибели дитя своё огради,

Даруй ему радость и жизнь впереди.

О, Луна, королева ночей,

Ты волкам даровала свободу полей,

Теперь на дитя своё взор обрати,

Пусть душа его светит в вечной пути.

О, Матерь Природа и Царица Луна,

Услышьте молитву среди светлого дня,

Исцелите дитя, что ослабло в борьбе,

Даруйте Волчонку силу подобно зиме.

Духи природы, услышьте мольбы

Своей мудростью волка спасите от тьмы.

Пусть тело и сердце вновь зацветут,

И место под солнцем с луной обретут.

Светом молитвы освещая свой путь,

Душа к телу вернётся, и сердце забьётся.

И Волк расцветет подобно весне,

Среди вольных полей открытых судьбе.»

      Чонин опускает почти догоревшую щепку дерева в воду и опирается на край стола. Всё пред глазами лекаря затягивает тонкая пелена тьмы. Омега оступается, едва не падая, но цепляется за спинку стула, стоящего рядом, и открывает глаза. Прикрывая волчонка простынёй. — Принеси воду, горячую! — Ян выдыхает, пихая Хёнджина подальше от себя и стола, совершенно не подавая вида, что даже не увидел, как альфа оказался рядом, придерживая его за талию и не давая упасть. Чонин готов клясться, что мгновение назад Хёнджин стоял на далеко в сенях.       — Чонин, ты уверен, что можешь продолжать? — Хёнджин отмахивается и держит омегу за предплечья. Вопрос остается без ответа.       — Я закончил. Воду принеси, — скривившись в болезненном спазме, прошептал омега отходя к окну, чтобы распахнуть шторы и впустить в дом свет. — Иди, я в порядке, — наглая ложь, Чонин не в порядке. Он едва дышит и стоит на и без того отекших от беременности ногах, ему хочется пить, а нос и голова неистово болят от резкости запахов до верху наполнившую комнату. Его преследует чувство, будто сегодня он выиграл у Жнеца эту партию, но игра еще не окончена.       — Слушаюсь, — Хёнджин скрепя сердце отпускает омегу. Он не спорит, не пытается убедить, лишь мягко скользит раскрытой ладонью по круглому животу лекаря, одним взглядом прося сесть и покидает дом, сводя тёмные брови у переносицы.       Омега смахивает прилипшую к лицу прядь вьющихся бурых волос и выдыхает. Взгляд его изумрудных глаз скользит сперва по спине удаляющегося черного волка, а после по бардаку на полу. Дверь закрывается с обратной стороны, и в доме лекаря воцаряется тишина, прерываемая лишь звуком дыхания волчонка и тихим шорохом уборки.       Чонин складывает травы на свои места, тушит свечи и вновь поджигает полынь, отпугивающую злых духов. Омега больше не спешит, он напевает какую-то мелодию похожую на колыбельную, стараясь отвлечь себя от тревожных мыслей и с головой погружаясь в мелкие домашние хлопоты, прямо как перед приходом Хёнджина.       Только вот уборкой неугомонный омега не ограничивается. Задержав дыхание, он дрожащими руками откупоривает большие ёмкости полные дурной крови и разливает в более мелкие, перемешивая с желто-зеленым соком берёзовых почек и зверобоя. Ян закладывает в каждую из скляночек настоянные ягоды шиповника, способные взбодрить даже мертвого, и окунает закупоренными крышечками в воск, намертво запечатывая микстурки на самые страшные времена. Каждая маленькая склянка в руках омеги превращается в нечто новое, и пускай аконит страшнейший для волка яд, любой из ядов в малой дозе — есть лекарство. И дурная кровь не исключение, лишь нужно знать, как использовать и Чонин знает, потому и прячет их в дальний угол погреба, вместе с остатками дурной крови.

***

      Скрип открывшейся двери застает Чонина, сидящим на стуле с чашкой дымящегося чая в руках у окна, он наблюдает за деревней из своего кресла, кусая губы.       — Чанбин и Охотники ещё не вернулись, — произносит он, даже не обернувшись на дверь, его взгляд устремлен вперед, на границу леса их поседения.       — Я бы так не сказал, — Чонину отвечает низкий голос с глубоким тембром, омега замирает на мгновение и поворачивает голову. В сенях стоит Хёнджин с ведрами, а вместе с ним высокий и сильный телом, и духом, альфа. Охотники стаи вернулись из лесов, сразу понимает Чонин.       — Как… — омега мечет потерянный взгляд то на лес, то на волка стоящего на пороге его дома, — Откуда вы зашли? Я даже не почуял вас! — омега хмурит брови с заметным трудом поднимаясь из мягкого кресла. Лекарь провел не менее получаса, наблюдая за мирно готовящейся к возвращению охотников стаей и покачивающимися от ветра соснами. Он был уверен, что ни за что не пропустит радостные возгласами стаи, запах крови и распаляющихся костров.       — Что-то мне подсказывает, что моему лекарю нюх отбило, — альфа усмехается и без разрешения проходит глубже в дом лекаря, но, к удивлению, омеги идёт не к чужаку, прикрытому лишь простынёй, а к корыту с водой омыть испачканные по локоть животной кровью руки. — Ты бы и пожара под своим носом не почуял, дышать невозможно, — альфа ведет плечами сбрасывая бегущее по коже мурашки, никому не нравится чуять смерть, и влажными руками зачесывает свои тёмные вьющиеся влажные волосы назад. Чонин видит, как его взгляд скользит по бледному лицу, а губы сжимаются в тонкую полоску. Ян следит за тем, как часто вздымается грудь их вожака после продолжительного бега, за тем, как напряжены его плечи, а меж бровей уже красуется складочка. Альфа думает, но почему-то Чонин чувствует угрозу, точно так же, как и Хёнджин.       — Чанбин, прежде чем ты спросишь или сделаешь поспешные выводы я должен сказать, что с ним это сделали не мы! — Хёнджин заметно нервничает, он так и стоит в сенях, сохраняя расстояние между ним и вожаком, надеясь, что разморенный хорошей охотой волк не станет тратить время на выяснение отношений с братом. Напрасно.       — О-о, я и не сомневаюсь, братец, — Чанбин добродушно улыбнулся, отрывая встревоженный взгляд от чужака. Светлые глаза цвета васильков в мгновение темнеют, напоминая ирисы в ночи, и альфа Чанбина начинает ходить вокруг Хвана кругами, давя и ломая волю волка у самого основания. — Не думаю, что ты бы нашел где-то аконит специально для того, чтобы притащить в деревню ходячую чуму, я ведь прав, Хёнджин, ты же не настолько глуп, да? — вожак не повышает голоса, лишь смотрит на друга полными холода глазами. В изумрудных глазах Хёнджина загорается страх, лед в голосе намного страшнее разгорячённых криков. — Хван, великую за хвост, Хёнджин, ты мой брат, друг и третий по значимости альфа в стае. Ты отдаешь себе отчёт какой опасности ты мог нас всех подвергнуть, так? Ты ведь подумал о последствиях? Подумал о ещё нерожденных волчатах Сынмина и Чонина? Подумал обо всех остальных детях и беременных омегах в поселение? — альфа Чанбина замедляет шаг, загоняя альфу Хёнджина в угол и нависая над ним утробно рычит, скаля зубы, несмотря на внешний холод и спокойствие человека. — Я уверен, что в твоей голове проскочила мысль о том, что с десяток лет назад, из-за такого же чужака, между прочим, ваша с Мином часть стаи вымерла. Ты же думал об этом, да? Ты ведь не хочешь повторения, да, Хёнджин? Я ведь прав?       — Я, — Хёнджин запинается, шумно сглатывает и уводит взгляд в пол, — Не мог оставить его умирать, он был уже тремя лапами во владениях Мары, — альфа чувствует вину за то, что принеся чужака в дом Чонина, поставил его жизнь и жизнь своих племянников под угрозу, за то, что поступил безрассудно поддавшись эмоциям и жалости. И Хёнджин молит Богинь о милости, просит уберечь солнечного омегу и малышей, просит не гневаться на него самого и простить его вольность. Его волк покорно жмётся к полу поджимая уши и не смея идти против вожака. — Чонин, единственный волк на всю стаю, способный спасти ему жизнь, Чанбин, я не мог иначе, но я бы себя не простил если бы с малышами что-то случилось, сам бы аконита наелся…       — Хёнджин, ты защитник стаи, ты в первую очередь должен думать о своей семьи и прямых обязанностях, — вожак отворачивается от альфы, не желая больше смотреть, как Хван ищет себе оправдания. — Тебе ли не знать как люди используют подобных нам в своих целях. Ты хотя бы задумался откуда он и взялся? — Чанбин делает несколько широких властных шагов и останавливается возле стола, у самой головы волчонка, уперевшись руками по обе стороны от его головы.       — Хёнджин вынес его из восточной части леса, — вмешивается омега, прежде чем альфа наговорит лишнего. Он врёт. Чужак пришел с северной стороны, с обратной стороны гор, оттуда, куда уходит Сынмин отправляясь на территорию людей. Чонин спешно подходит ближе, убирая ткань с шеи волка, обнажая черные руны. — Я сделал всё, что мог, остальное зависит от его волка, но я почти уверен, что он останется инвалидом. Несмотря на то, что Хён примчался сюда сразу же, он слишком долго боролся, — Чонин сочувствующие смотрит на Хёнджина, приказывая молчать и натягивает маску с тяжелым выдохом. — Чанбин, ты вожак и тебе решать, что нам дальше с ним делать, но как лекарь скажу: ему нельзя назад, откуда бы он не пришел.       Вожак мелко кивает, давая понять, что понял лекаря, а сам аккуратно касаясь головы чужака, поворачивает её на бок. Он понимает стремление омеги защитить родную кровь и позволяет себе закрыть глаза на неприкрытую ложь, Чанбин ещё успеет закончить их с Хёнджином разговор. А сейчас есть дела важнее. Альфа осматривает заушье, ведёт кончиком большого пальца по тонкой коже, пытаясь нащупать перевернутый вниз полумесяц — клеймо, выжженное раскалённым железом прямо на коже за ухом. Так люди помечают волков, что больше не принадлежат самим себе. — Омега или альфа?       — Тут сложно сказать, мы не смогли почувствовать его волка, а в остально-ом, — тянет омега, — Я даже не знаю с чего начать, — он тяжело вздыхает и массирует переносицу, собираясь с мыслями — Для начала, этот волчонок, чисто на мой субъективный взгляд, слишком худой для альфы. Мышечной массы недостаточно… А для омеги его телосложение больно угловатое. На вид ему чуть меньше семнадцати лун, а значит его тело должно было уже сформироваться, подстроившись под особенности альф или омег, но этого ещё не произошло. А значит ни течки, ни гона у него ещё не было. Вероятно, он может иметь некоторые нарушения, от чего тело не формируется правильно. Хотя я не исключаю, что он может быть поздним цветочком, — лекарь аккуратно запускает руку в кудрявые волосы чужака, показывая тёмные пряди, спрятанные среди белой копны. — Из внешних признаков, как ты знаешь, омеги обычно светлее вас, альф. Это вы черные как уголь, есть конечно исключения, но я никогда не видел, чтобы у волка были двухцветные волосы, — Чонин касается чужака мягко, стараясь не сильно тревожить тело, и волку Чанбина почему-то настолько нравится, что волчонку не делают больно, что он одобрительно урчит, Со от этого чувства лишь отмахивается. — Но и это всё ещё не все странности.       Чонин разъясняется медленно, разжевывая каждую деталь для альфы, будто считая, что он не в силах понять столь сложные вещи, как определение пола волка, от чего с каждой новой фразой альфа всё сильнее мрачнеет. Его беспокоит уклончивость и затянутость ответа на столь простой вопрос, в особенности от обычно прямолинейного Чонина. Омега это прекрасно чувствует, но хочет рассказать и показать каждую, даже мелкую, деталь просто для того, чтобы не казаться сумасшедшим, когда вынесет свой окончательный вердикт. Неловко отводя взгляд, лекарь опускает ниже простынь прикрывающую юношу.       — А теперь самое сложное даже для моего понимания, — Чонин ведёт рукой по груди чужака, сосредоточенно пальпируя, в который раз для себя отмечая наличие молочных желез, свойственных омегам. Он сам себе не верит. Ладонь его спускается ниже, очерчивая талию и чуть выпирающий низ живота. — У него есть молочные железы, и в его физиологии имеются детали, которые предназначены для защиты матки, а значит, вероятно, у всего у него есть и сама матка, но — омега взял руку альфы и надавил его пальцами где-то внизу живота чужака, — я не уверен в этом, но смею предположить, что вероятнее всего это именно она. Если, конечно, у него нет неизвестных нам опухолей или нарушений развития, — лекарь на мгновение замолчал и вздохнул, готовясь к самому главному. — А теперь смотри, — Чонин откинул ткань полностью, обнажая чужака перед вожаком, — скажи мне, что ты видишь?       Вожак не понимает к чему и клонит омега. Делая вывод из слов Чонина, матки под его пальцами, молочных желез и преимущественно светлых волосы, перед ним лежит омега. Да, вероятно, недоразвитый или рожденный от порочного союза волка и человека, но омега, которого Чонин бессовестно обнажает перед альфой, и не важно, что для волков в наготе нет ничего постыдного, да и сам Чанбин стоит перед ним едва одетым. — Я вижу омегу, Чонин. К чему ты клонишь, лекарь?       — О, Великая, дай мне сил, — раздраженно вздыхая и взмахивая руками омега с подозрением смотрит на альфу. — Ты когда последний раз держал в руках омежий член? А свой? Ты похоже в свой гон на елку лезешь и воешь как пришибленный, раз различий не видишь! Его… скажем так, размер, слишком большой для омеги у которого не было течек, и мелковат для альфы, даже до гона. Нет, он, конечно, может быть альфой которого природа обделила, в таком случае наличие гона я, уж прости, определить не могу, но вот в отсутствие течек я уверен. Потому что, пройдя через пик полового созревания, альфы и омеги обычно становятся немного крупнее. У омег округляются бедра, плечи, фигура становится мягче и плавнее, половой член слегка увеличивается, в сравнение с тем, что бывает до, запаховые железы и эрогенные зоны становятся чувствительнее, а матка и молочные железы увеличиваются, в общем, волчонок становится полностью готовым к вязке омегой. Альфы же к моменту первого гона уже становятся шире в плечах, активно обзаводятся мускулатурой, их член заметно увеличивается, кольцо узла у основания и головка немного темнеют, а феромон становится гуще и ярче, примерно в это время альфы узнают о своей ауре и учатся подавлять других, — омега в мгновение стихает, тяжело сглатывает и прикрывает глаза, пока придерживает живот рукой. — Понимаешь? У этого волчонка из-за аконита я не чую феромонов вообще, даже остаточных, а судя по размерам матки, железам и в целом по его формам, течки у него никогда не было! Но это всё мелочи, потому что, чёрт возьми, Чанбин, у него есть узел! — омега хмурит брови и как ребёнку указывает кончиком пальца на розоватого цвета, почти такого же, как и головка, кольцо у основания члена волка.       — Ты прекрасно знаешь, что это не возможно, — полушёпотом произносит альфа спустя несколько минут тяжелого молчания.       — Тоже мне новость, — омега цокает, закатывая глаза и накрывает волчонка простыней. — За все года, я ни разу не видел ничего подобного, — он активно жестикулирует, пытаясь собрать мысли в кучу, — да что там не видел! Я даже не слышал, чтобы такое происходило, вернее, — омега запнулся, — не слышал, чтобы такие волки доживали хотя бы до трех лун. Вы же помните легенду о Луне и Солнце?       — Её сейчас мало кто помнит, — Хёнджин, все это время стоящий поодаль, подает голос, но не подходит до тех пор, пока не получает разрешение от вожака. — Легенда гласит, что, когда Великая мать, Царица Луна и Братец Солнце создавали всех нас между ними не угасали споры о том какими мы должны быть. Солнце любил тепло, нежный аромат цветов и их хрупкость, он видел идеал в чистоте и невинности горных ручейков, и считал, что волки должны быть такими же нежными, мягкими и чувственными, как природа вокруг. Считал, что волкам стоит руководствоваться сердцем, а не силой, живя в мире со всем лесом. Он думал, что волки должны быть украшением мира, венцом творения, которое само способно породить жизнь. Солнце видел идеал в омегах, но Луна была не согласна с ним. Она видела величественность гор, мощь волн, бьющихся о скалы, и считала, что волки должны быть такими же: сильными, полными мужественности и смелости, готовыми драться до последнего. Ей казалось, что волки должны быть правителями леса, в чьих руках вся сила мира. Для Царицы Луны альфы были величайшим творением, — Хёнджин рассказывал старую сказку стоя рядом с Вожаком и не сводя взгляд с белоснежного волка продолжал. — И когда Великая Матерь устала от бесконечной вражды ее брата и сестры, она нарекла, что отныне Луне и Солнцу суждено до конца времен взращивать в волках свои идеалы. Споры не закончились, но теперь у каждого из них была своя роль. Великая Мать создавала мир и всё живое, Луна даровала людям волчью силу и душу, а Солнце дарил тепло и плодородье волкам, отделяя омег от альф.       — А что происходит, когда Солнце и Луна не могут договориться? — Чонин не говорит прямо, лишь подталкивает Хёнджина поглубже порыться в памяти вспоминая легенды, что его стая проносила сквозь поколения.       — Ничего. Волчата не рождались, либо умирали вскоре после рождения. Человек не может жить без своего волка, но и с двумя он тоже не может. Альфа и омега будут вести вечную борьбу разрушая хрупкое тело и душу, — Хёнджин задумался на несколько минут, погружая комнату в тишину, но вскоре уже переводит взгляд на Чанбина. — Ты помнишь легенду о Поцелованным Луной волке?       — Поцелованный Луной? — непонимающе переспрашивает омега, он уже когда-то слышал это имя, но легенду никогда. — Это тут причем?       — Не причем, это просто страшилка, которую придумали люди, чтобы оправдать убийство волков, — Чанбин ведёт плечами, возвращаясь к месту у головы волка. Опустив кусок ткани в отвар, стоящий на стуле рядом, альфа проводит им по губам волчонка, смачивает их и спускается ниже. Он обтирает кожу, покрытую рисунками, старыми и свежими ранами и до боли кусает свою щеку изнутри. Вожак не нашел злополучной метки за ухом, но зато теперь он видит столько боли, сколько и сам вряд ли бы выдержал. Вытирая травмированную кожу от остатков пепла и крови, Чанбин инстинктивно касается совсем нежно, не хочет делать ещё больнее и тревожить старые шрамы, которыми исполосованы бледные плечи и бока, уходя на еще такую хрупкую спину волчонка. Естественный для вожака стаи страх, медленно вымешает тревога и сочувствие к измученному, пускай чужому, но все еще слишком юному для таких ран существу. Альфа откладывает тряпку в сторону и смахивает с лица длинные белые пряди, он ведет кончиками пальцев по разбитой скуле и губе, забирая себе часть мучительной боли молодого волка.       — Хёнджин не совсем прав, волчата обычно не рождаются с двумя волками внутри, но легенда о Луне и Солнце, вернее её продолжение до того, как было вычеркнуто, гласило, что человек рожденный с двумя волками внутри совместит в себе всё то, чего не хватает альфам и омегам, он станет совершенным творением Луны и Солнца, знаменуя их объединение вокруг единой цели. Так на свет должен родиться первый гамма, — Чанбин стоит, поглаживая щеку волка, он даже не смотрит на лекаря и брата, лишь задумчиво рассматривает ссадины, которыми покрыто юное тело.       — Основываясь на этом отрывке люди выдумали легенду о Поцелованном Луной волке, что, придя в мир принесёт войну, поэтому такие дети и не живут. Их умерщвляют еще младенцами или в утробе, особенно таких как он, — Чанбин всё же решает рассказать старую легенду. В его глазах бескрайнее море сочувствия, а в движениях опекающая нежность. Его волк внутри беснуется из-за несправедливости, он хочет мести, хочет защитить, показать, что больше больно не будет. Он грозным зверем ходит вокруг чужака, скалясь и роя лапой пол, будто защищая свою территорию, а Чанбин не понимает почему его волк, будто сорвался с цепи, невыносимо рвётся разбудить волчонка, хочет убедиться, что он жив. Одного вида вздымающейся груди и звука бьющегося сердца ему недостаточно. Он хочет увидеть его… волков.       Чонин неприятно ежится о мысли, что у кого-то может подняться рука на беззащитное дитя, что ещё даже первого вздоха сделать не успело. Неужели какая-то страшилка настолько пугает людей, что им кажется, будто взять грех на душу лучше, чем дать жизнь, пускай необычному и странному, малышу. У Хёнджина сердце ноет, обливаясь кровью и больно сжимается от мысли о том, что он и не успеть принести волчонка к Чонину, а от одного лишь взгляда на потрескавшиеся губы парня, на его руки и ноги покрытые ссадинами и глубокими царапинами, и это уже не говоря о шрамах на спине и плечах, что вызывают тихий ужас у каждого в этой комнате, Хван понимает желания Чанбина забрать боль чужака, даря ему короткие мгновения ласки.       — Его пытались убить, это и так было ясно, — вздыхает Чонин отходя от стола и опускается в кресло с болезненным «ох». — Только, если всех таких волчат по поверью убивают ещё слепыми, то почему он выжил? Почему его отравили только сейчас? — омега прикрывает глаза, желая немного отдохнуть. Его неутомимо клонит в сон, и вожак это замечает.       — Не думай об этом сейчас, это уже не важно, мы не узнаем причины до тех пор, пока он не придёт в себя, — альфа сглатывает, наконец убирая руку с холодной щеки и подходит к омеге, присаживаясь перед ним на корточки. — Чонин, ты мой главный лекарь и муж моего брата, и я, как вожак и альфа поклявшийся ему тебя защищать, хочу, чтобы ты сейчас собрал все свои силы в кулак и покинул дом, и в месте с Минхо отправился к ним с Хавном, хорошо? — Чанбин тепло улыбается омеге, замечая в окне быстро приближающегося Ли Минхо. Ласково касаясь его коленей руками и мелко кивая, альфа подбадривает Чонина. — Мы с Хёнджином закончим здесь, и я заберу волчонка в свой дом, а ты будешь сидеть на попе смирно и дышать свежим, чистым воздухом, — в этот момент, и без того сломанная Хёнджином дверь распахивается с громким ударом о стену дома, в сенях стоит среднего роста омега со светло рыжими волосами, собранными в низкий короткий хвост.       — Минхо, — тихо стонет омега и страдальчески откидывается в кресле, прикрывая глаза ладонью. — Вы с Хёнджином меня без дверей оставите! Что альфа, что омега — одна беда, — Чонин вяло смеётся, кутаясь в тёплый плед.       — Ой, не гунди, пузатик. Если сломаем, то Хёнджин починит. Я ведь прав, милый? — омега невинно хлопает глазками, подходя ближе к лекарю. — Ну чего, ходить можешь или тебя на ручки взять? — Минхо улыбается, протягивая руки лекарю и, не дожидаясь ответа, тянет его на себя, заставляя встать на ватные ноги и скинуть плед. — Пойдём, маленький, Хёнджин потом твои вещички принесёт.       — Опять ты со мной как с маленьким, я и сам дойти смогу, — омега хмурится, цепляясь за друга, — Вот не буду у тебя роды принимать, сам как-нибудь справишься, — он зевает, прижимаясь боком к Минхо и нежится от тепла чужого тела.       — Ты тоже шагай, а то племянников я на своему веку не дождусь, — Чанбин тихо смеется, наблюдая за очаровательной картиной, и похлопывает Хёнджина по плечу. — Давай, вольно. Я соберу вещи Чонину и принесу, а ты проводи их и помоги стае с мясом, охота удалась в этот раз, — вожак мягко подталкивает альфу вслед за омегами.       — Эй! Сейчас договоришься и я тебя к своим детям не пущу, и Чонина подговорю и будешь сидеть одинокий и бездетный! — Минхо хмурится и запускает в них свёрток из пледа, но быстро сменяет озорство на холодную, немного пугающую, серьёзность. — Сейчас я отведу его к Хану, а потом жду вас, обоих, на разговор по поводу вот этого, — омега кивает в сторону стола и, не прощаясь, поднимает Чонина на руки, позволяя лекарю положить голову на своё плечо и наконец-то устало закрыть глаза. Ян отключается почти мгновенно, сдаваясь вымотанному телу.       Семья Чанбина медленно разбредается по своим делам. Чонин ко второму лекарю, Минхо ему в подмогу, Хёнджин возвращается к стае, а Чанбин… Чанбин останется в доме почти один. Только ветер, рвущийся в распахнутое окно омегой окно, и дыхание волчонка прерывают тишину, напоминая альфе, что омеге его брата понадобятся вещи и целая дверь, а чужаку постель.

***

      Солнечный диск стремительно опускается за горы, погружая лес и низину гор в темноту, воздух остывает быстро, окутывая деревню густым ледяным туманом. В такую погоду волки редко показывают нос из своих домов, отдавая предпочтение вечеру со своей семьей, но не вожак и патрульные охотники.       Дюжина волков каждый вечер без исключений разбредается по территории стаи обходя ближайшие границы гор, лесов, рек и озёр. Стае нечего боятся, на их территорию редко попадает кто-то кроме заблудившихся волчат из других частей стаи или шаловливых подростков, что стремятся уединиться подальше от родителей, настаивающих на соблюдении таинств. Но Чанбин, к его тридцати лунам, всё так и остаётся приверженцем старых устоев, для него вечерний обход территории является своего рода традицией и теплым воспоминание об отце.       — Чанбин, есть кое-что о чём Чонин и я промолчали, — Хёнджин нарушил вечернюю тишину первым, отвлекая вожака от размеренного хруста снега под мощными лапами. — Когда я нашел его у подножья гор…, — сознаётся Хёнджин, — на волчонке была кровь, — он делает паузу собираясь с мыслью, — человеческая.       — И почему ты говоришь об этом только сейчас? — черный как уголь волк ступает по снегу, всматриваясь куда-то вглубь леса, на снегу он выглядит чужеродным, слишком заметным, но, кажется, его самого это мало беспокоит. Зверь знает и чувствует, что на его земле он стоит над любым иным живым существом. — Люди мстительны, они могут устроить резню среды волков, даже если мальчишка просто кого-то покусал, они придут мстить, и тогда ты должен быть готов встретить их с достоинством, — Чанбин останавливается у края леса на опушке, глядя на деревню с высоты, альфа тянет носом воздух и морщится, запах аконита всё ещё витает над его территорией, пусть уже и не несёт угрозы. — Внимательно посмотри на деревню, Хёнджин, что ты видишь?       Рыжий подобно меди волк садиться в снег рядом с вожаком, он долго смотрит на затянутое туманом поселение, но молчит, не зная, что должен ответить или увидеть. Холодными ночами поселение всегда казалось Хвану чересчур спокойным и тихим.       — Дома, свет в окнах, следы лап и ног. Вижу, что ты затопил дом впервые за последние несколько недель, оставил свет, вижу наше кострище… — волк замолкает, смотря на Чанбина он ждет ответа, но вожак молчит. — Ты не об этом говорил, да?       Чанбин не поворачивается на альфу. Черный волк лишь укладывается на снег смотря на свет из окон своего дома. Взгляд его васильковых глаз скользит по крышам домов и протоптанным тропинкам, перед его глазами лишь маленький клочок жизни его большой стаи, но и этого вожаку достаточно, чтобы понять — этой ночью стая будет спать спокойно, пускай сегодня их защитник допустил роковую ошибку. Чанбин не злится, не давит аурой на брата, лишь старается донести до волка ценность того, что он имеет, но принимает за должное.       — Ты видишь вещи, а я вижу семьи: беременных омег, беззащитных волчат, вымотанных сегодняшней охотой альф. В горящих окошках я вижу теплящуюся надежду на будущее и маленькое счастье, оно для каждого разное, но каждый альфа и омега охраняет свою семью, свой дом, они знают, что мир бывает жесток, и только волчата бегут навстречу миру с открытым сердцем, — Чанбин смотрит на альфу краем глаза, замечая, как он затих, совершенно по-новому всматриваясь вглубь тумана. — Я вижу то, что волки зовут своим домом и берегут. Я вожак, и на моих плечах лежит неподъемная ответственность за всех тех, кто сейчас ютиться в постелях и рассказывает детям сказки. Хёнджин, наша с тобой задача любой ценой защищать наши семьи, и стая одна большая семья, — вожак поднялся, направляясь глубже в лес. — И в следующий раз, когда решишь принести в поселение чужака, вспомни, что от твоих решений зависит жизнь и твоей семьи.       Вожак знал, что Хёнджин и Чонин обманули его, но не ругает за ложь, он понимает её причины. Он не ругает и за чужое спасение, не считает его неправильным. Гнев ушёл ещё днём, когда альфа так и не нашёл на чужом теле клейма, но место гнева быстро оказалось занято тяжелые мысли и волнение за свою стаю и чужака. Альфа не дожидается Хёнджина, он скрывается среди частых сосен и теряется в снегах, не оставляя даже следов за собой, а Хван так и остается сидеть на краю леса. Он смотрит в окна своего дома. Альфа видит Минхо и Чонина, который дремлет на его плече, видит как его омега мягко гладит волосы лекаря даря столь нужную ему поддержу. Хёнджин видит нежность в каждом движение, заботу и ласку, которую Минхо всегда прячет глубоко в сердце за колкими шутками. Волки несмотря на свой грозный вид всегда остаются нежными внутри, им тоже нужна забота и крепкое плечо. Они всегда беспрекословно доверяют своей паре и стае, образуя с ними не рушимую связь, неспособную преодолеть лишь смерть. И у Хёнджина в сердце что-то больно сжимается от нахлынувшего осознания — сегодня он поставил жизнь чужака выше жизни его семьи, его стаи. Выше тех, кого Хёнджин должен был защищать, даже ценой собственной жизни. Нет, он не жалеет, лишь чувствует болезненный укол совести и отрезвляющее осознание. Всё могло быть иначе.

***

      Домой вожак возвращается лишь когда солнце окончательно скрывается за горными хребтами, утопая в бесконечной глади сокрытого льдом моря, а свет от лучины в его доме гаснет. Зима во всю хозяйничает, всё никак не хочет выпускать его земли из своих лап. Она настойчиво стучится в окна, укрывает землю снежным одеялом и тянет когтистые пальцы к сердцу вожака. Вот только тянуться не к чему, зима уже давно забрала у него сердце, однажды унеся за собой жизни его родителей. Но она жаждет большего, вот только каждый цикл альфа лишь холодным взглядом наблюдает со стороны, не позволяя ей забрать ещё чью-то жизнь и терпеливо выжидает молчаливого отступления зимы и возвращения теплой весны. Так происходит и в этот раз, только теперь на его плечи упала ответственность за чужого волчонка.       Сегодня их разговор с Минхо и Хёнджином так и не состоялся. Даже к вечеру Чонин так и не проснулся, и Минхо решил, что чужак подождёт ещё немного. В любом случае он тоже так и не открыл глаз. Утопая в мягкости подушек и одеял постели Чанбина, чужак выглядел беззащитнее выпавшего из гнезда птенчика. Вожак отдал ему свой дом, свою постель, свою защиту, даже не берясь гадать на что обрекает себя, зато думает о стае и угодившем в неё беззащитном птенце.       Стены дома Чанбина давно впитали в себя запах древесной смолы, сосны и неизвестных трав, только альфа успел позабыть об этом и отдаленно вспоминал лишь сейчас, ступив за порог натопленного дома. Ночной полумрак приятно окутывает каждый уголок, дрожа и исчезая вместе с проявлением свечей в руках Чанбина. Альфе они не нужны, но почему-то ни он, ни его волк не хотят, чтобы волчонок проснулся в кромешной тьме чужой территории. Ещё днем, Чанбин, перенёс чужака в свой дом, отдавая ему спальню на втором этаже, подальше от любопытных глаз волчат и скучающих волков, которые непременно бы заглянули в окно.       — Почему же ты свалился на мою голову? — на выдохе шепчет себе Чанбин опускаясь на край постели, та протяжно скрипит, выражая недовольно, но быстро смолкает, охраняя беспробудный сон волка. — Что ты задумал, чужак? — вожак задает вопросы в пустоту, скорее своему нутру, ища ответы, а сам с волка глаз не сводит.       Вид, мягко говоря, жалкий. Белые волосы, путаясь и завиваясь от влаги, раскиданы по подушке, на болезненно бледному лбу испарина, а губы, давно лишившиеся цвета, приоткрыты, жадно глотая такой недостающий воздух. Волчонок дышит часто, надрывно, явно с большим трудом, дрожит и всё норовит свернуться в пропитанный болью комок, и всем свои видом молит либо о смерти, либо о помощи. Для первого Чанбин недостаточно кровожаден к неповинным душам, а для второго несведущ в том, что приключилось с волком, но всё равно пытается.       Потянув за плечо, альфа переворачивает волка, перекладывая спину и срывает с него тяжелое теплое одеяло, оголяя всё еще связанные между собой руки и ноги, вновь открывая себе вид на чужую наготу. Взгляд вожака скользит по телу, цепляясь за воспалившиеся руны и разрезы. Чужака лихорадит, словно кто-то превращает чужое тело в ходячий само сгорающий костер. Его раны не заживают, даже не пытаются затянуться, его волк…или… волки, Чанбин мечется в сомнениях, не борются, хоть сердце и бьется. Простыни и одеяло пропитались бледно-жёлтой жидкой смертью, смешиваясь с кровью и окрашивая белье и бинты.       Вожак поджимает губы, в его руках миска с отваром Чонина и льдом, а в ней кусочки ткани, на тумбочке пахучая вязкая субстанция, а рядом нож. Чанбин режет на лоскуты толстые отрывы ткани, своими руками создает плотные повязки и тихо рычит сам на себя, когда задевает ножом ладонь. Острый укол, секундная боль и несколько капель крови. Отвратительно не кстати. Вожак игнорирует порез, теперь в его руках остались лишь плотные повязки и тряпки, которые он окунает в ледяной отвар. Вожак терпеливо обтирает чужое тело, снимая жар, ведёт по щиколоткам, лодыжкам, доходит до сильных икр, протирает под коленями и ведёт выше, приподнимая бедро чужака. Руки Чанбина бесстыдно скользят по сильным, к удивлению, совершенно не угловатым, а покатым бедрам, омывая каждый завиток рун и поднимаются выше по животу, очерчивая небольшой животик в самом низу, привлекательную талию, переходящую в не менее манящую грудь и широкие, теперь уже точно, угловатые плечи. Чанбин сглатывает, сменяя тряпку и вновь ведёт по телу, стирая липкий пот с бицепсов, что явно знакомы с тяжелой работой, и рукам, в которых нет свойственной омегам мягкости. Этот волк для вожака не загадка, скорее болезненный укол и дергающий за последнюю натянутую струну кот. Он выдыхает, медленно приподнимая безвольное тело чужака и укладывая его на свое плечо. Чанбин знал, что сопротивления не будет. Уже привычной рутиной он сменил ткань и вновь взглянул на изуродованную бесчеловечной пыткой спину. Так не наказывают даже предателей, а кто-то сотворил это с ребёнком. Васильки глаз вожака темнеют, а где-то в груди зарождается угрожающий рык, но так и остаётся не озвученным. Чанбин смиряет своего волка, вырывая у него борозды правления, напоминая об их общей миссии, и холодная ткань вновь скользит по коже, а сильные руки ловят каждое мелкое подрагивание и волну мурашек. Чужое тело откликается на касания, но разуму так и не удается вырваться из оков.       — Почему ты позволи? — не вопрос, скорее просто непонимание, не требующее разъяснений, Чанбину они не нужны, не хочет слышать. Боится поддаться гневу. Может сердце у него всё же есть? Может зима не до конца поселилась в его душе, окончательно сковывая льдом душу вожака? Чанбин мотает головой сбрасывая ненужные мысли, не сейчас, не время. Альфа вновь возвращает взгляд к спине чужака.       Он ведет мокрой тканью по узорам на плечах, к полумесяцу на загривке и рунам, идущим к копчику. Волк в его руках дергается, вытягиваясь как струна и утробно рычит, но в себя не приходит, и Чанбин решает не дергать Великую за пряди волос. Откинув в миску нагревшейся воды тряпку, он наконец добирается до густой, пахнущей травой, смолой и хвоей мази, растирает быстро, уже не старясь медлить, опасается, что волк навредит себе, и закрывает плотными лоскутами повязок. Так обычно не делают, но этот волк — случай особый. Его тело не борется, совсем как у людей. Волчок сдается судьбе, даже не пытаясь вырвать свою жизнь из её шаловливых пальцев. А значит глупому волку нужно помочь, сокрыть раны и руны, не позволяя заразе забраться под чужую кожу, поселившись там и породив смерть. Последним Чанбин разрезает путы, державшие душу и тело в месте, и волк перестает дышать, опадая в руках безвольным и уже совершенно неподвижным мешком.       — Куда собрался? — рычит волк, когда всё меняется слишком быстро. — Терпи, волчок, никуда не денешься. Не сегодня, Чонин слишком многим заплатил за твою жизнь, — альфа хмурит черные брови и трясет волчонка, заставляя насильно вдохнуть, тот повинуется, но лишь на мгновение, но и этого Чанбину достаточно. С его губ слетает молитва, а в руках сверкает белоснежная ткань, он промывает и вновь закрывает раны, и стягивает их, завязывая путы. Только в этот раз другие. Это не помогает и альфа поджимает губы, бросая взгляд на свою ладонь. Он не думает и секунды, когда протыкает ладонь пуская собственную кровь и вдумчиво рисует руны на повязках, идущих от шеи к бедрам: сила, боль, путь, боль, возрождение, божество. Странный набор, выписанный кровью вожака, впитывается в повязки, и волчонок начинает дышать, а Чанбин грязно ругается, откидывая старые бинты в сторону.       Чертовы ритуалы, чертова магия, вожак ненавидит лекарское ремесло всей душой, но сейчас он был благодарен отцу и папе, что когда-то отправили его к Чонину и прошлому лекарю в подмастерье, и не важно, что омега на шесть лун младше и сам ещё ученик. — Сказал же никуда не денешься, — на лице альфе появляется вымученная улыбка, всего на секунду, а сам он поднимается с постели и распахивает окно, выпуская вновь распространившиеся миазмы смерти и собрав бинты покидает второй этаж, сжигая грязную ткань в печи. Но очень скоро возвращается, не давая ране на ладони затянуться, в голове вожака появилась другая идея.       Погруженный в полную тишину, альфа пристально смотрит на обессиленного волчонка и склонившись над его лицом делает то, чего не должен был ни при каких условиях, даже под страхом собственной смерти. Вожак подносит окровавленные пальцы к чужим губам, смачивая болезненно бледные, но чертовски пухлые губы алой кровью с запахом металлического граната. Волчонок тут же облизывается и щеки его едва заметно розовеют вместе с губами. А вожак еще долго стоит у постели пришедшего из-за гор чужака. Он смотрит, изучающе следя за тем, как кровью наливается каждая клеточка чужого тела.       Рука альфы невесомо впутывается в непослушные кудрявые локоны, он мягко расчесывает их пальцами, а сам смотрит неотрывно, следит за ровным дыханием, изучает, вспоминает старые сказки и одна другой не лучше.       У волчьего народа множество старых небылиц, приданий и легенд и почти в каждой старцы и мудрецы толкуют о дитя, что сойдёт из-за гор являя собой плод чистейшего союза двух неотделимых, но вечно враждующих между собой сердец, сплетённых судьбой, но не готовых уступить друг другу ни шагу. В одних сказаниях белоснежный волчонок с горящим янтарем глазами принесёт спасение, объединяя людей и волков, примиряя вековую вражду. Другие же гласят о неминуемой гибели всему, что встанет на пути у зверя, движимого жаждой мести Солнца и Луны за свою сестру — Великую Мать. Но всех их объединяет конец, предрекающий тихую, но яркую смерть Поцелованному Луной волку. Вовсе не люди придумали эту легенду, это волки записали и сохранили, вторя словам своих божеств, люди лишь извратили легенду, создавая инструмент для запугивания. Но Чонин ни к чему это знать, точно не в его положении и когда его альфа всё ещё по ту сторону гор.       А Чанбин и не знает в кого лучше верить: в вестника смерти или луч надежды. Но от чего-то тревога душу альфы не трогает. Волк довольно урчит, тыкаясь носом в бок лежащего на постели чужака и даже ухом не ведет, не чует опасности и вожак, привыкший верить зверю, спокоен тоже. Сегодня он и Чонин оба перешли границу дозволенного, позволил себе непростительные, смешанные между чистой верой в силу Великой и грязной игрой с кровью, ритуалы. Гореть им обоим огнём, навеки оставаясь вне милости из благочестивой Матери, но что-то внутри кричало и царапалось, давая понять, что, если кто и ошибся, так это тот, кто вознёс руку с кнутом и ядом над белоснежным волчонком. Вероятно, они собственноручно кликали беду, зазывая в свои давно всеми забытые земли, и поутру земля омоется кровавыми слезами утопая в криках и борьбе, но у ведь судьбы всегда есть другая, непротоптанная и дикая тропа за проход по которой придётся бороться, так? И Чанбин готов бороться, готов грудью встать перед той, что жизнями правит, да перед той, которая их забирает.       Вожак не побоится выйти в первых рядах, повести за собой воинов. Он непременно вознесет подношения Солнцу и помолится Луне, прося и силе и упокоение души воинов, если так ему и предначертано — умереть, защищая дитя Луны и Солнца, умереть защищая семью.       — На разочаруй меня, — на выдохе произносит альфа, смазывая оставшиеся капли крови о свою одежду и накрывает лоб чужака мокрой тряпкой. Он напоследок ладонью касается чужой щеки, проверяя температуру, и задерживаясь так на несколько долгих секунд, окидывает чужака последним, полным боли и сочувствия взглядом. Вожак выходит из комнаты так же тихо, как и вошел, но теперь унося с собой ещё и тайну запретного ритуала.

Люди чаще всего употребляют слово «ничего» для того, чтобы скрыть за ним очень важное «нечто». Вот и Чанбин на утро ответил, что ничего этой ночью не произошло, и только легкий, едва уловимый где-то на периферии обоняния запах ветивера будет кричать об обратном.