Осколки

Александр зажал рукою рот, лишь бы не дать вырваться крику. Свет из коридора, единственное, что освещало комнату матери, падал на пол жёлтым прямоугольником и контурами обрисовывал обстановку. Но и его было достаточно, чтобы явить мальчику тело матери под потолком. «Она будет в порядке. Она будет в порядке. Она будет в порядке», — лихорадочно повторял себе Александр, пока по его щекам катились слёзы. Мир потерял свои очертания. Но оттого Александру Лютору-младшему не стало легче: он знал, он чувствовал, что она там, так ужасающе близко и при том так невообразимо далеко. Казалось, что до него донёсся запах её мочи. Его стошнило. Он неуклюже попятился, вытер рукавом рот и помчался прочь. Он бежал и бежал, так быстро, насколько мог, пока не обнаружил себя у кабинета отца. Большая дверь из тёмного лакированного дуба казалась нерушимой, неприступной, давящей и лишающей воли. Под стать своему хозяину. Александр остановился, прижал ладонь к груди в попытке успокоить бешено колотящееся сердце. В обычной ситуации он ни за что бы не пришёл к отцу по своей воле. Иной раз он даже боялся показаться тому на глаза. Но прямо сейчас у него не было выбора, не было никого к кому он бы мог обратиться, и не было места, куда он мог бы податься, ни в поместье Люторов, ни на этой планете. Собрав в кулак всё своё мужество, он добровольно вошёл в логово зверя. Александр Лютор-старший, как и всегда, выглядел внушительно и солидно. И не мешали тому ни пиджак, вальяжно висевший на спинке стула, ни расстёгнутая на несколько пуговиц рубашка. Широкие плечи, мощная челюсть и стальные мышцы — фигура отца была словно вытесана из камня. Но самым жёстким и внушительным в нём был взгляд. Он мог подавить, принизить, усмирить любого, от подчинённого клерка до президента. И не было ничего, что так сильно пугало маленького Александра. Например, как сейчас. — Ты должен был лечь спать час назад, — отпив коньяк из хрустального бокала, сказал отец. — Завтра сам выберешь, чем тебя выпороть. — М-мама умерла, — через силу произнёс мальчик. Эти слова казались горькими на вкус. Лютор-старший выгнул густую бровь. — Правда? И как? Маленький Александр смотрел на него с непониманием и мольбой. Он ожидал увидеть в глазах отца сочувствие, боль, потрясение, хоть что-нибудь. Но не находил в них ничего, кроме привычной жёсткости и холода. То был взгляд человека, подмявшего под себя всю страну, а, быть может, и мир. Он больше не был простым смертным, и уже растерял человеческие чувства. А может, никогда их не имел. — Она т-там, — губы мальчика дрожали. — В своей комнате. — Сын, я задал тебе вопрос. Как? Александр был близок к истерике. У него началась гипервентиляция, мысли бешено понеслись вскачь, отказываясь при том даже приближаться к окончательному осознанию происходящего. Но взгляд Лютора-старшего словно лазерные лучи прожигал мальчика и Александр заговорил, тихо и сдавленно: — Она… там… в в-воздухе. Это было выше его сил. Александр рухнул на колени и разрыдался. Он не хныкал — выл, как истерзанный волчонок, вцеплялся пальцами в узоры персидского ковра, пока слёзы дождём капали вниз. Он плакал, казалось, целый час, пока его снова не стошнило. И тогда вспышка страха прервала его рыдания, ведь отец оторвался от работы и снова посмотрел на него. — Твою мать! — Лекс-старший поднялся из-за стола, подошёл к сыну и навис над ним как скала. — Убирать это будешь сам! Он взял мальчика за грудки и поднял так, чтобы смотреть тому прямо в глаза. Но маленький Александр просто повис в его хватке, бессильно опустил голову на грудь, не смея посмотреть на отца. Тот, однако, был не намерен спускать ему это с рук. — Посмотри на меня, — сказал он холодным, как зимняя ночь, голосом. Александр не подчинился. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, и зажмурился, ожидая удара. Ему не хотелось смотреть на отца, просто тому на зло. Ему хотелось быть где-то далеко, на краю света, где никто не сможет его найти. Никто, даже его отец. — ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! — взревел Лютор-старший так, что голос его отразился эхом от стен кабинета. Вся воля к сопротивлению маленького Александра испарилась. Дрожа, он поднял испуганные глаза. Ему казалось, что он смотрит на разъярённого лысого демона. — Ты уже взрослый! Тебе восемь лет! Восемь, а не пять! Сейчас же прекрати реветь! Миг — и Александр упал на пол, поглаживая ушибленную щёку. Под маленькими пальчиками уже стала разливаться краснота, в будущем готовая превратиться в синяк. Лекс Лютор-младший едва слышно захихикал, не понимая, что показалось ему смешным. Его охватило какое-то безумие, раз он осмелился сказать: — Папа… Мне страшно. Он закрыл лицо рукой, чтобы защититься от удара… которого так и не последовало. Александр выглянул из-за рукава вверх, но вместо ярости и злобы увидел на лице отца глубокую задумчивость. Тот двигал челюстью так, будто и впрямь пережёвывал какую-то идею. Наконец, он поднял сына на ноги и вышел из кабинета в коридор, мотнув слегка головой, мол, иди за мной. Тот послушно последовал. Он и так уже заработал, по меньшей мере, две хорошие порки, и не было смысла нарываться на большее. Когда Александр был младше, он готов был упираться до последнего, прячась в закоулках поместья или по-детски истеря. Но тогда гнев отца падал на маму. За то, что неправильно воспитывала сына, за то, что родила его таким нервным. И за то, что оказывалась рядом. Мысль о том, что отец больше никогда и ничем не навредит матери Лекса была до странного успокаивающей, как первый снег, бесшумно укрывающий пепелище. Это чувство исчезло, когда они наконец дошли до её комнаты. Лютор-старший включил свет. Темнота больше не скрывала тело Амелии Лютор. Её сын зажмурился. — Посмотри на неё. — Папочка… — Я не стану повторять. Лекс открыл глаза. Он смотрел на маму, но не видел её. Слёзы и расфокусированный взгляд отнимали у мира очертания и детали. Александр не видел распахнутых и смотрящих в никуда глаз матери, не видел синюшного оттенка её кожи. Красное пятно было её алым атласным платьем, которое она надела на вчерашний ужин. Лекс готов был поспорить, что следы от вина, которым отец плеснул в неё, всё ещё были заметны. — Сколько я должен смотреть? — сухость во рту превращала каждый звук в пытку. — Столько, сколько тебе нужно, чтобы не бояться смерти. — Я больше не боюсь. Можно я пойду? — Нет. Ты должен осознать, что это естественно. Многие люди погибнут за нас, за нашу компанию. Наши конкуренты, наши наёмники. Я убивал, и ты будешь убивать. Если, конечно, не захочешь питаться чёрствыми сухарями и махать цветами тиранам. — Мама здесь ни причём. — Да. Но это был её выбор. — Нет. Ты бил её, ты пугал её, — голос мальчика сорвался на крик. — Зачем ты это делал? Когда Лекс посмотрел на отца, размытость пропала, и мальчик увидел на его лице ироничную ухмылку. Лютор-старший выморозил комнату своим голосом: — Потому что мог. Ненависть Лекса к отцу достигла поистине новых вершин. Не помня себя от ярости, он врезался в него и принялся колотить в мощный торс со всей силы, но это только рассмешило главу ЛексКорп. — Ты убил её! Ты издевался над моей мамой и из-за тебя она умерла! — истошно кричал Лекс пока его вторую щёку не обдало огнём. Он снова лежал на полу, снова плакал. «Господи, помоги мне», — только и успел подумать он, прежде чем отец снова не поднял его на ноги. — Александр Лютор-младший! Я хочу, чтобы ты успокоился и выслушал меня на холодную голову, если не хочешь снова отправиться в воспиталище. Воспоминание о тёмной комнате с отстёгивающейся шконкой, в которой маленький Александр в своё время провёл все летние каникулы, тут же остудило его пыл. «Но я по-прежнему его ненавижу», — добавил он в мыслях и впился острым, как сталь, взглядом в отца. — Мне от твоей матери было нужно всего две вещи: её приданое и её матка. Если первое принесло одну пользу, то второе… — он оглядел сына так, как мог бы смотреть на пятно на своём костюме. — Не доверяй женщинам, не доверяй никому. Окружающие должны быть средством, а не целью. — Она была твоей женой, она любила тебя! — Может. Она была всего лишь женщиной, вполне земной и обыкновенной. Да, она родилась в хорошей семье, умела красиво одеваться и вести светскую беседу. Но ни первое, ни второе, ни третье не досталось ей собственным трудом. Что о ней ещё можно сказать? — Она была моей мамой. — Она просто выполнила своё женское предназначение. И укрепила своё право на мои деньги. То, что она тебя родила, не делает её святой. Лекс обессилено опустил голову. — Я хочу, чтобы ты не совершал моих ошибок, Лекс. Бери вместо жены суррогатную мать. По крайней мере, тебе не придётся разбираться вот с этим, — он указал рукой на тело Амелии. — Я тебя ненавижу, — глухо пробормотал Александр. Лютор-старший захохотал. Казалось, этот раскатистый смех донёсся в каждый закуток поместья Люторов. — Надо же! — отсмеявшись, произнёс бизнесмен. — А мне-то что с того? — С того, что я тебя убью. — Ого, вот это номер! — отец наклонился и посмотрел ему прямо в лицо. — А силёнок хватит? Лекс исподлобья с холодным гневом смотрел на отца, чем вызвал ещё больше его смеха. — Это я могу тебя убить. А виновной сделать твою мать, например. Или могу отдать тебя одному своему партнёру, он любит маленьких мальчиков. Или просто заставить тебя исчезнуть, из всех газет и всех упоминаний. А потом завести себе хоть пять, хоть десять детей. А знаешь почему? — Потому что ты можешь, — еле слышно прошипел Лекс. — Правильно. Ты быстро учишься, малыш, — отец едва ли не нежно погладил мальчика по голове. — Единственное, что в жизни важно — это возможности. Они — это свобода, это власть. Всё остальное, все эти заповеди, правила и прочее нужны лишь для того, чтобы стадо само себя не переубивало. Когда ты на вершине, они становятся не нужны. И таков был Александр Лютор-старший: основательный и холодный, как ледник. Каждое его слово было смертоноснее оружия, каждый шаг мог стоить тысячи жизней. Этого человека никто не мог остановить, ни президент, ни губернаторы, ни конкуренты. Никто, кроме господа Бога. «Если бы он мог, он бы давно это сделал», — грустно подумал мальчик. Лекс Лютор-младший не стал праздновать своё восемнадцатилетие, как, впрочем, и предыдущие дни рождения. Поместье Люторов попросту не было предназначено для гостей, оно скорее было похоже на нечто среднее между логовом безумного учёного и старинным особняком, и находилось посреди густого леса, где, бывало, ночами был слышен вой волков. Друзей у Лекса не было, ни со времён школы, ни с уже оконченного университета. А потому в свой праздник Лекс ужинал с отцом, как и каждый день до этого. Всё было как всегда: такая же тишина, такой же приглушённый свет, тот же длинный, уставленный едою стол. Отец и сын сидели напротив друг друга, Лекс смаковал вино, а Лютор-старший нарезал себе стейк. — Ты правильно поступил с Миллером, — заговорил отец. — Старик уже зажился на этом свете. Лютор-старший говорил об убийстве своего старейшего соратника, благодаря которому ЛексКорп пережил многие бури и остался на плаву, как о самом обычном деле на свете. И правда, какая это мелочь, когда впереди виднелась возможность прибрать чужую компанию себе? — Спасибо, отец. От него, правда, воняло, как от старого козла, но… — Он и был старым козлом. Что удивительного? «И, тем не менее, ты всё равно продал меня ему», — подумал Лекс с обжигающей злобой, которая ни на толику не отразилась на его лице: за эти десять лет Лютор-младший научился прятать эмоции глубоко и тщательно. — Если хочешь знать, он, по собственному признанию, стал заглядываться на тебя с твоих тринадцати лет. Говорил, что больше всего ему нравились твои яркие зелёные глаза. Лекс изо всех сил боролся с отвращением и гнал прочь воспоминания о старческих руках, жадно рыскающих по его телу. Хотелось побежать в уборную и проблеваться, но Лекс не был бы собой, если бы в очередной раз не справился с чувствами и не сделал бы лицо полное задумчивости и отстранённости. Всё-таки это был его день рождения. И он предвкушал подарок. — Отец, могу ли я спросить тебя… о личном? В честь дня рождения. Лютор-старший выпил коньяк и налил себе ещё. — Самолёта тебе, смотрю, показалось мало. Валяй. Лекс чуть поджал губы и глубоко вздохнул. Наступал момент истины. — Тебе приносило удовольствие бить меня, оскорблять меня? Пугать меня, унижать меня? — он несколько облизнул губы, предчувствуя дурное послевкусие от следующих слов. — Продавать, как шлюху, своим партнёрам? Лютор-старший отрезал себе ещё стейка, пока Лекс не спускал с отца сосредоточенного, ледяного взгляда. — Я бы не назвал это удовольствием, — спокойно начал глава ЛексКорп. — Скорее, это было естественным ходом вещей. Как говорится, падающего подтолкни. А тебя и толкать не нужно было. Ты был слаб. Ты всё ещё слаб, по моему мнению. А слабым только и стоит, что уповать на доброту монстров. — Самокритично, — усмехнулся Лекс. — Возможно. Я могу принять любое имя. Хоть дьяволом меня назови. Но никто и никогда не сможет назвать меня слабым. И Лекс был готов с этим согласиться. Его отец сбежал из Восточной Германии, из мальчика, размахивающего цветами на парадах, превратился в самого могущественного человека в США. Эта дорога, эта борьба закалила его, превратила в титана, в скалу, незыблемую и непоколебимую. Милосердие, мягкость, умение прощать, если они и были, остались далеко в прошлом, с тем мальчиком с цветами. А где он теперь? Для людей, обычных американцев, Лекс Лютор-старший оставался фигурой значительной и недосягаемой. Человек, сделавший себя сам, пример для подражания, филантроп и благотворитель, ценный и любимый член общества. Никто не знал, сколько крови пролил и сколько судеб сломал Лютор-старший на пути к власти и богатству — он не скупился тратиться на нужных журналистов. И простым людям ничего не оставалось, кроме как верить в его образ, пускай и во многом выдуманный, надеяться на его доброту и щедрость. Ведь в противном случае, они не могли бы ему противостоять. У Лютора-старшего пошла кровь носом. Лекс отвлёкся от своих раздумий и стал внимательно наблюдать за отцом, как учёный за ходом эксперимента. Тот поднёс руку к губам и по дрожащим пальцам заструился кровь. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но не издал ни звука. Вместо этого он посмотрел на сына с одним лишь вопросом, читающимся в тёмных глазах. И ответ Лекса Лютора-младшего был: — Потому что я могу. Молодой глава ЛексКорп жил в пентхаузе, ничем не напоминавшим тот особняк посреди леса. Теперь Лекс был свободен и далёк от трудных дней своего детства. Лишь изредка воспоминания о нём терзали душу, забирали сон, приносили страх. Спасали только фото с похорон отца. Одним пасмурным вечером Лекс смотрел телевизор, по которому передавали репортаж о Супермене, пришельце, спасающем котят и старушек. Лекс скользнул взглядом по разрушениям Метрополиса за окном и чуть не засмеялся. Ничего другого и не оставалось при виде такого неприкрытого и наглого лицемерия. Камера с трудом пыталась поспеть за летящим Суперменом, точкой пропавшим высоко в небе. Слышно было, как улюлюкает и верещит толпа. Может и прав был Лютор-старший, что обзывал её стадом? Лекс выпил вина, надеясь смыть неприятное послевкусие после новостей. Не помогло. Он думал, когда (не если!) Супермену надоест этот цирк, игра в добродетель, тогда всему человечеству придётся выходить на парады с цветами. Что место могущественного, но смертного и по-человечески уязвимого Лекса Лютора-старшего займёт он, этот криптонец, и мир потеряет свободу. Ведь Супермен казался бессмертным — он взрослел, но не старел. Спрашивается, что хорошего ждало бы человечество, будь бессмертным Чингисхан или Гитлер? Да ничего! Вечная каторга, вечное рабство. Потухшие взгляды, потухшие сердца… и вереницы парадов с цветами. Когда Лекс смотрел на Супермена он понимал, что это не спецэффекты, не кино, не чья-то выдумка. Супермен — самая что ни на есть реальность. Настоящее, угрожающее будущему. Супермен мог летать в космосе, разбивать небоскрёбы, жечь лазерами и морозить дыханием. Он казался всемогущим. Лекс Лютор прикрыл глаза. «Если Бог всемогущ, он не может быть добрым…»