Lo siento

— Por favor, — говорит Марсель пересохшим ртом. Кэналлийский он всё ещё не освоил, но некоторые фразы знает достаточно хорошо, чтобы произнести даже во сне. — Estoy buscando a una persona. Soberano. — No sé nada, — крестьянка хмурится. — Lo siento, dor. Козье молоко в глиняной кружке приятно прохладное, несмотря на жару. Марсель выпивает всё. «Lo siento» он слышит чаще всего. Иногда местные просто притворяются глухими и тупыми. Но Марсель уверен, что он на правильном пути, — потому что, кроме этой уверенности, у него больше ничего не осталось. Уверенности и Котика, который развалился в скудной тени оливкового дерева и всем своим видом показывает, что дальше идти не собирается. Марсель его не осуждает. Спина и бёдра ненавидят его самого, он уверен. Он жестами уговаривает крестьянку пустить его на ночлег. Та подозрительно косится на собаку и лошадь, но мягкое мерцание серебра, как всегда, производит магическое воздействие. К ночи жара спадает. Там, в Аконе, только проклюнулись первоцветы, лениво думает Марсель, ворочаясь на набитом соломой тюфяке, а здесь жара. Весна — значит, уже больше года он в пути, обшаривает один закоулок за другим, и всё ещё ничего не добился. Эта мысль Марселю не нравится, лучше думать о первоцветах. Он знает — рано или поздно найдёт то, что ищет. Котик шумно дышит рядом во сне. Марсель засыпает. Дни тянутся долго. Марсель покрыт пылью и потом с головы до ног. Колет он достаёт только ночью, а днём едет в одной рубашке, повязав платком голову, как кэналлиец. Он не знает, за кого его принимают местные. Его провожают тревожными взглядами, и никто не вызывается в проводники. Без проводника горы превращаются в лабиринт. Узкие осыпающиеся тропинки приводят в никуда. Марсель часто возвращается и ищет другой путь. Он ночует на голых камнях и с тоской вспоминает набитый соломой тюфяк и прохладное молоко в глиняной кружке. Воду во флягах приходится беречь. И всё же хоть и медленно, но он находит дорогу к цветущим садам на берегах шумных речушек. — Lo siento, — снова и снова твердят ему крестьяне, в тёмных глазах плещется смех. Марсель им не верит. Он прошел вдоль Данара, искал в Придде и Эпинэ, он чувствует, что на верном пути. Ветер приносит запах моря. Очередная гора полого спускается к небольшой бухте, над головой шумят сосны. У самой воды желтеет двухэтажный дом. Casa, как говорят здесь. Марсель обгоняет телегу, заставленную корзинами. В корзинах — заботливо переложенные соломой бутылки. Придорожные заросли Котику почему-то не нравятся, и Марсель достаёт пистолет. За этот год на него пытались напасть несколько раз, одна из стычек оставила мужественный, но некрасивый шрам на плече. С сосновой ветки прямо на дорогу слетает сорока. Марсель слышит возмущенную трескотню её подружек, потом лай Котика, оглядывается. Слишком поздно. Удар обрушивается на его голову, раскалывая её болью. «Lo siento», — думает Марсель и проваливается в темноту. Чья-то прохладная ладонь лежит на лбу. Это приятно, приятнее, чем отголоски боли в затылке — сейчас боль спряталась, но Марсель знает, что стоит шевельнуться, она вернётся. Поэтому он не шевелится, только открывает глаза. Рука исчезает. В комнате полумрак, ставни из широких планок пропускают узкие лучи солнца, пересекающие кровать. Кровать настоящая, с резными столбиками, с периной и бельём. — Por favor, — шепчет Марсель. — Agua. К его губам прижимается горлышко фляги. Он пытается осторожно приподнять голову и со стоном падает обратно в нежные объятия подушки. — Не торопись, — говорит знакомый голос, и Марсель улыбается. Он нашёл. Второй раз Марсель просыпается от тяжести на коленях — это Котик пристраивает лобастую башку. Ставни приоткрыты, в половину неба полыхает закат. Голова не болит, только ноет в затылке, снова хочется пить. Всё, что было до пробуждения, помнится смутно — то ли было, то ли почудилось. Марсель осторожно садится, ощупывает затылок, шипит, задевая шишку. Котик смотрит на него укоризненно. — Знаю, — отвечает ему Марсель. — Это было очень глупо, а ты меня предупреждал. В кувшине на столе жидкое блаженство — лимонная вода. Марсель пьёт жадно, прямо из узкого горлышка, но потом замечает кубок. — Как низко пал виконт Валме, — сообщает он Котику. — Совершенно одичал. Осталось отрастить бороду и заговорить на каком-нибудь невозможном наречии. Седельные сумки находятся тут же в комнате, и Марсель умывается, сбривает щетину, натягивает чистые чулки и чувствует себя ещё лучше. Выясняется, однако, что резких движений ему следует избегать, потому что боль в затылке сразу же просыпается. Дом небольшой и обставлен без лишней роскоши. Одна дверь из спальни ведёт в соседнюю комнату. На кушетке Марсель находит забытую книгу с небрежно заломленным уголком страницы. В кресле лежит знакомая гитара, на стене вместо картин — пара морисских пистолетов. Вторая дверь выходит на галерею над небольшим внутренним двориком. Марсель видит колодец и деревца в кадках, кошку, дремлющую на разноцветных плитках. В доме тихо. Марсель обходит комнату за комнатой. На дверях нет запоров, и людей здесь тоже нет — только хмурая женщина на кухне, которая не удивляется, не задаёт ни одного вопроса, но суёт ему блюдо с сыром, копчёным мясом и лепешками. А потом машет руками на Котика, выговаривая что-то по-кэналлийски. Котик смиренно выходит во двор и гремит там миской с водой. Со стороны моря перед домом небольшая площадка, вымощенная камнями. Марсель садится на низкий парапет и неторопливо ест, слушая стрёкот цикад и наблюдая, как гаснет закат. Кухарка выходит, чтобы зажечь фонарь, Марсель слышит, как она ласково разговаривает то ли с кошкой, то ли с Котиком и негромко смеётся. Снизу, с берега, к дому поднимаются люди. Они не прячутся, шагают шумно, переговариваются. Смутными фигурами они проходят мимо Марселя, любопытно косятся в его сторону, только последний останавливается рядом. От него пахнет солью и чем-то ещё, неуловимо корабельным. Марсель молчит и смотрит на него в замешательстве. Он такой же — и одновременно не такой, и Марсель не может разглядеть эти едва заметные отличия. У него был год, чтобы заготовить речь для встречи, но сейчас он не в силах открыть рот. — Мне стоило догадаться, что ты не довольствуешься моим письмом, — говорит Рокэ. Глаза его в сумерках кажутся чёрными. Марсель сердито фыркает, и замешательство отступает. — Письмо! — возмущается он и вскакивает, забывая о своём несчастном затылке. — Письма оставь для Ноймаринена и Придда! Боль тут же напоминает о себе, ударяет в виски, обхватывает лоб. Марсель морщится. — Иди в дом, — произносит Рокэ. — Поговорим утром. Тебе принесут снадобье. От неожиданной нежности в его голосе у Марселя перехватывает горло, а в сердце проворачивается что-то острое. Это нечестный приём, он к нему не готов. Тот Рокэ, которого он искал по всему Талигу, нежность прятал тщательно. Тот Рокэ не сбегал от ночных разговоров, он затевал их первым. Этот Рокэ поворачивается спиной и уходит в дом. Снадобье ждёт Марселя на столе в спальне. Оно горчит, горечь оседает на зубах и языке и не смывается, Марсель чувствует её даже во сне. Но снадобье прогоняет боль, и снов после него не снится. При утреннем свете Рокэ больше похож на себя. Тёмные локоны рассыпаются по белому батисту рубашки, глаза синие и насмешливые. И потому Марселю кажется, что он спит где-то на соломенном тюфяке или камнях и этот жёлтый дом у моря ему просто снится. — Я не собираюсь возвращаться, — говорит Рокэ. — Это отличная новость. Потому что при мысли об обратном пути у меня слабеют колени. За окном от пола до потолка — высокое небо и море с солнечными бликами на волнах. Бриз играет с тонкими вышитыми занавесками. — Тебе не стоит здесь оставаться. На столе между ними персики и апельсины, но горечь во рту прогоняет все мысли о завтраке. — Ты обещал, — напоминает Марсель. Между ними уже был такой разговор тогда, в Бакрии. Но обещал Рокэ позже — когда снова уходил туда, откуда не должен был вернуться, во тьму и лиловое пламя. Тогда он вернулся, в отличие от других, и Марсель решил, что всё закончилось. — Некоторые вещи не говорят в глаза, — Рокэ смотрит на вино в бокале. — Я рассчитывал, что ты поймёшь. — Я бы понял, если бы ты потрудился мне объяснить. Серебряные кубки в стену кидать бесполезно, думает он, как никогда понимая матушку. Хочется, чтобы вдребезги, чтобы рассыпалось острыми осколками по полу. Губы дёргаются. Он встаёт, потому что сидеть невозможно, подходит к распахнутому окну. — Слова больше прячут, чем открывают. Ты не должен был приезжать сюда. Гнев и печаль смешиваются внутри Марселя. Он понимает — и не хочет понимать. — Прекрасно! Твои люди мне это уже разъяснили, очень доходчиво, буквально вдолбили в голову, — Марсель смеётся, и смех этот нехороший, едкий. — Что же в таком случае я делаю здесь в твоей компании? — Они перестарались, тебе следует их простить, — Рокэ пытается говорить расслабленно и лениво, но Марсель видит, как сужаются его глаза, как крепко сжимаются пальцы на кубке. — Мне следует простить тебя, но ты меня не убедил, — Марсель отворачивается. Спиной к Рокэ говорить проще, он будто опять репетирует встречу. — Эдакое свинство с моей стороны, — и снова выскакивает, как убийца из-за угла, эта жестокая нежность, словно Рокэ скучал, словно он рад его видеть. — Я постараюсь загладить вину, пока ты лечишь свою голову. Он опять уходит от ответа, и Марсель знает, что настаивать бесполезно. Но ему дали несколько дней — придётся разбираться самому. Рокэ старается — они гуляют по апельсиновым рощам, пьют шадди на балконе и вино на террасе, спускаются на берег ночью и любуются звёздами, стоя в морских волнах. Они никогда не говорят о том, что произошло полтора года назад, на осенний Излом, они молчат о гальтарских подземельях, о башнях в огне, о крови, отданной зелёной дряни и об уходе Лионеля. Зато они играют в карты и дразнят кухарку Паолу, изображая кошачье мяуканье. Иногда Марселю кажется, что так будет всегда — и это та жизнь, которую он хочет жить. Но он наблюдает за Рокэ — и видит в нём отличия от прежнего Алвы, мелкие, почти незаметные. В том, как он мрачнеет время от времени, когда думает, что Марсель на него не смотрит, как сжимает губы в ровную линию. Рокэ что-то скрывает — не слегка недоговаривает, как обычно, а скрывает намеренно, от Марселя, и это порождает неловкие паузы в разговорах. Марсель замечает толстые запоры на дверях спален. Паола и другие кэналлийцы никогда не остаются на ночь в доме, хотя места предостаточно. Под вечер Рокэ всегда становится тревожнее, а по утрам в глазах его усталость, словно он плохо спит. Долго так продолжаться не может, уверен Марсель. Он ждёт и дожидается. — Ты должен уехать, — говорит Рокэ на четвёртый день. — Я дам тебе сопровождающих и несколько писем. На золото играть пошло, на серебро мелко, поэтому они играют во вьерхаррон на ракушки. — Ты блефуешь, — отвечает Марсель, собирая свои карты в ладони. — У тебя нет больше Молний. Что до моего отъезда… я никуда не еду. Рокэ приподнимает бровь и бросает карты. Они разворачиваются веером на синей скатерти — разнобой и мелочь. Рокэ рассеян и играть даже не пытался. — Насчёт Молний ты прав. Удача сегодня любит тебя больше. Не пытайся, впрочем, менять тему, ызарги с ними, с картами. Ты не останешься. — Нет ни одной причины, почему я должен уехать, — Марсель собирает карты в колоду и перетасовывает. — Тебе нужна причина не злоупотреблять моим гостеприимством? — Моё присутствие обременяет тебя? Или я отрываю тебя от какого-то важного дела? — нарочито удивляется Марсель, пальцы у него подрагивают. Вот оно. — Или ты ждёшь каких-то особенных гостей? — Я вообще не жду гостей, — голос Рокэ становится ледяным и острым, мальчишка Окделл от такого тона менялся в лице, но Марсель не боится. Он предвкушает. — Ты решил удалиться от мира, я понимаю, — говорит он самым невинным тоном. — Но существующие монастыри тебя по каким-то причинам не устраивают. Мы вполне можем основать здесь свой собственный монастырь с особенным уставом… — Уходи. — Ты больше не можешь мне приказывать, — Марсель улыбается. Пальцы Рокэ сжимают скатерть, трещит ткань, разлетаются карты. Качаются огоньки свечей. — Уходи, — шепчет Рокэ. — Немедленно! К ызаргам! С грохотом падает стул. Рокэ встаёт, тень его растёт, занимает половину комнаты. Он хватает себя за запястья, словно пытается удержать. Тёмные локоны поднимаются облаком вокруг головы, шевелятся сами собой, в клубящейся тьме вспыхивает и гаснет ярко-синее, лиловое. Марсель уже видел такие вспышки. Видел, как через бледную кожу проступают чешуя и перья. Смотреть на это больно, в груди всё перекручивается, сжимается, мешая дышать. Марсель медленно поднимается и шагает вперёд. Рокэ отшатывается, отступает к двери в свою спальню. — Не подходи, — его голос дробится, ломается, рассыпается эхом, словно они опять в гальтарских подземельях. — Ты это от меня прятал? — спрашивает Марсель мягко. — Поэтому сбежал? — Я опасен для тех, кто меня окружает. Рокэ всегда был быстрее, но сейчас просто не ожидает нападения — Марсель хватает его запястье и осторожно сжимает. — Ты всегда был опасен, — говорит Марсель, ласково поглаживая чешую и перья. Тьма окутывает его со всех сторон, она прохладная и пахнет грозой. — Признаюсь, меня это восхищает. Под его пальцами гладкая кожа. Рокэ замирает. Глаза его расширяются от изумления, лиловое пламя в них гаснет. Волосы медленно опускаются на плечи. — У тебя чудовищный вкус. Марсель берёт его вторую руку, разжимает скрюченные судорогой пальцы-когти, обводит острые костяшки. — У меня безупречный вкус. Я предпочитаю лучшее. Тьма оседает вниз, разливается тенями по полу. Рокэ сдаётся, обнимает его, упирается подбородком в плечо. Марсель прижимает его к себе. — Как ты это делаешь? — Не знаю, — Марсель пожимает плечами. Ему всё равно, как это происходит, пока это помогает. Рокэ думает, молча перебирая волосы Марселя своими изящными — человеческими — пальцами, а потом принимает решение. — Lo siento, — говорит он устало и тихо, заглядывая Марселю в лицо. Его ладонь ощущается на щеке Марселя так хорошо и правильно, словно именно там она и должна лежать. — Lo siento, — выдыхает Марсель. Они так близко, что дыхание смешивается. Рокэ тянет его к себе, они утыкаются друг в друга лбами, кожа к коже. — Ты встретишь рассвет со мной? — И потом не уеду. Рокэ смеётся.