Despectus

" — Прости меня, Отче, ибо Я согрешил. — »

      Прежде, Сэму Винчестеру (в стенах католической церкви Святой Сибиллы именуемому отцом Сэмюэлем), казалось, что лики святых: Маргариты Венгерской, Венерия, Герман Кесарийский, Диогена и многих других, запечатленных на иконах, глядели на него с теплотой, нежностью родителей, склонившихся около колыбели своего дитя, однако теперь, взгляды их устремлены сверху вниз, и строго на неудавшегося священника. Они хладно взирали с укоризной, и Сэм чувствовал на себе осуждение, скорбь, но хуже всего — жалость. Словно пристыженный ребёнок, которого ожидало неминуемое наказание, даже так он продолжал убеждать себя, что любим ими, но не собой. Потому, что он оступился, согрешил, и такое не прощают, как искренне бы он не молился, сколько бы не разбивал колени.       Стоя в исповедальне и точно зная, что его откровения не будут услышаны никем, кроме окружения рисованных и целованных лиц, Сэм Винчестер (и даже не отец. Отныне и впредь он считал непозволительным носить этот титул. Не имел права. Это было бы кощунством с его стороны), принял для себя решение отречься от церковных дел, понимая, что ему нет оправдания, и никогда в своей жизни, никому, он не скажет о том, что до сих пор, содеянное приносит ему чуждое ранее удовольствие.

***

      В вечернем полумраке католической церкви господствовала тишина. Сквозь пестрящую цветастую мозаику заглядывал любопытный серп Луны, на полу замерли блики, среди которых крест на крыше бесстрастно отбрасывал свою тень. Потрескивание свечей сопровождало по коридорам одинокую фигуру до тех пор, пока её не встретил скрип тяжелой двери. Сегодня, она особенно отказывалась так легко пускать пастора внутрь, и даже зажжённые свечи, на которые Сэм странным образом обратил внимание, заметно сильно вздрогнули.       Он пришел сюда, ведомый снами, от чего-то казавшимися вещими, и думалось, всё вело к тому, что с каждым пройденным шагом он больше убеждался в том, как сны и в самом деле пророчили правду. Чувство правильности и одновременно неправильности происходящего поселилось в нём, как птица в чужом гнезде, и усиливалось еще по приезде в церковь, по мере продвижения до самых дверей в неф. Некая смутная неясная тяга, схожая с тревогой, преследовала и теперь, когда Сэм, проплывая мимо тесных рядов скамей, икон и витражей, вдруг замер перед первой ступенью подножья алтаря. Пастор внимательно, внимательнее, чем того требовало, окинул взглядом просторный зал: сквозь причудливые блики просочилась неясная тень и скользнула к противоположному углу в сопровождении шороха, схожего с шелестом крыльев гигантской птицы или чем-то, что походило на неё.       Кто-то или что-то проникло в церковь, или же Сэм привёл его за собой, но так или иначе, рука сама потянулась в карман за крестом, однако демонстрировать его Сэм не спешил. Странно. От чего вдруг он решил, что незваный гость обязательно должен быть кем угодно, но не человеком? Обернувшись, он наконец что-то заметил.       — Эй, эм... Сегодня мы уже закрыты, — спокойно оповестил Сэм фигуру возле причудливо переливающегося в свете Луны окна.       Довольно подозрительно, что некто надеялся успеть на вечернюю Мессу в столь поздний час, верно? Ещё более странным было отсутствие других незапертых дверей к этому моменту. Куда страннее, разве что, проникновение в церковь с целью воровства или вандализма, но такую вероятность Сэм отрицать не спешил. Всё же, предчувствие нечисти это, или обыкновенная, утомляющая тревога, перед ним может оказаться самый простой человек, по воле судьбы потерявшийся в стенах Божьего дома.       Мужчина у окна, тем временем, никак не реагирует на озвученный предлог уйти. Без дополнительного освещения тяжело понять, куда именно он смотрит, потому Сэм рискует и подходит чуть ближе, обогнув скамью перед собой, игнорируя то, насколько сильно слышны его шаги, отражённые от высоких потолков и колонн пустующего зала. Зато теперь он видит детали: посетитель явно старше него, одет непривычно легко для прохладной погоды, со светлыми взъерошенными волосами, на которых поселились отблески цветного стекла неравномерной формы. Он стоит с почти идеально ровной осанкой, повернувшись к лунному свету так, будто может разглядеть звёзды с такого расстояния, но выражение лица увидеть нельзя, а руки сведены вместе за спиной.       «Настолько обычно, что даже неестественно.» — думается священнику от увиденного, и он снова хочет попросить уйти, пока охрана не обнаружила незваного гостя, но именно в этот момент слышит запоздалое:       — Здравствуй, Сэм.       — Мы знакомы..? — ничего более логичного в голову не приходит.       Мужчина, наконец, неторопливо оборачивается, приветствуя отстранённым взглядом голубых глаз и какой-то заговорщицкой ухмылкой.       — И да, и нет.       Сэм таращится так, словно на него вот-вот нападут с ножом или чем по серьёзнее.       — Что... это значит? — машинальная проверка фляги со святой водой в заднем кармане брюк — как предосторожность, выработанная за годы воспитания старшим братом, сейчас, почему-то, не укрылась от чужих глаз.       — Не беспокойся, — мужчина развёл руками в воздухе, плавно шагая вперёд, — я здесь не для того, чтобы нападать.       «Итак, теперь достаточно подозрительно для обычного человека?»       — Я... Вам лучше уйти, — спрятав излишнюю нервозность в голосе, негромко отвечает пастор, отступив назад, однако, запинки выдавали его нерешительность в головой.        Человек в метре от него лишь шире улыбнулся.       — Что ж, тогда ещё увидимся.       И в этот момент в Сэме щёлкает давно забытый рефлекс к атаке, оставшийся со времен его первой охоты на оленя вместе с отцом. Проблема лишь в том, что он уже не ребёнок, и рядом нет никакой страховки в виде родительской фигуры, нет ружья и нет, что характерно, оленя, в которого нужно выстрелить. Есть лишь неизвестно почему зародившийся страх внизу живота.       — Эй, там! — со стороны парадного входа послышались торопливые шаги, и Сэм за мгновение повернулся на звук, теряя из виду своего «прихожанина».       Вскоре, на пороге показался молодой охранник с фонарём, и вместе со светом, он принёс Сэму какое-никакое облегчение.       — У вас всё нормально, отец? Я слышал голоса, — он посветил в проём между скамьями, и Сэм невольно повернулся обратно к окну.       Но у окна более никто не стоял.       — Э, да, я просто... — От переживаний Сэм готов был начать оправдываться. Ах да, он ведь уже начал. Что в таких случаях вообще можно считать нормальным? Определенно ничего из произошедшего, если что-то в принципе происходило, а не являлось очередным видением уже наяву. — Я просто задержался и провёл вечерний обход. Уже ухожу.       Охранник смерил пастора недоверчивым взглядом, промычав нечто вроде «ладно, доброй ночи», и, чуть погодя, направился к выходу.       После минутного ступора, Сэм последовал его примеру, а в мыслях его не было ничего, кроме единственного вывода.       «Демон бы не смог сюда войти.»

***

      — И будьте благословенны вы, во имя Отца, Сына и Святого Духа, — провозгласил Сэм, закрывая молитвенник, — ступайте с миром. Месса свершилась.       Постепенно рассеивающаяся возле дверей паства с этого ракурса больше напоминала стаю ворон, нежели людей. Но довольно скоро неф опустел, за исключением нескольких прихожан, что всегда оставались на своих местах до погашения самой последней свечи. Их судьбы были слишком тяжелы для того, чтобы уходить так скоро, не помолившись за всё, что только возможно.       Из всех здешних священников, именно Сэму повезло жить ближе всего к своему постоянному месту работы, поэтому он, как обычно, покинул церковь через черный ход, свернув на тускло освещённую аллею, мокрую после вечернего дождя, идти по которой было минуты три. Водяные разводы на асфальте напоминали следы слёз на щеках плакальщиц. Тоскливо даже помыслить о том, что кто-то вызывает их за деньги на похороны человека, о ком, вероятно, никто не скорбит.       Но значительно хуже для молодого пастора были мысли о последних днях, проведённых в гремучей смеси из тревоги, размытых видений и укоренившегося чувства чужого присутствия где-то на периферии зрения. Обоснованного чувства, надо сказать.       После визита странного человека, знавшего его имя, прошла от силы неделя, которая оказалась наполнена слишком очевидными, будто вызванными специально, совпадениями.       Сначала, Сэм продолжал списывать тот злосчастный день на мираж, иллюзию, посланную либо силами свыше, либо его помутневшим рассудком, и это успокаивало. Пока на следующий же день всё не повторилось при других обстоятельствах.       Отец Сэмюэль, как и все неопытные священники, нередко был ассистентом во время праздничных служений у своего духовного наставника, и именно тогда, стоя справа от алтаря, он увидел сидящего на последнем ряду ночного посетителя. Самый худший момент для того, чтобы подвергнуться панике, которую, однако, Сэм искусно подавлял до конца литургии.       Хуже было даже не то, что этот человек оказался частью толпы, а то, что только он один в упор смотрел на пастора всё время, лишь иногда переводя взгляд в сторону алтаря, и, отчего-то, усмехаясь речам из Библии.       Возможно (далеко не факт, но всего лишь домысел Сэма, который за минуту у себя в голове перебрал всевозможные варианты), он мог встретить его раньше и задеть чем-либо. На свете существует предостаточно вещей, слов и поступков, которыми можно невзначай или умышленно обидеть. К счастью, пастор не позволял себе последние вольности, однако, среди люда всегда найдутся оскорбившиеся, кого разочарует и неосторожный взгляд.       Если так, то Отец Сэмюэль поможет заблудившейся душе.       Но как только он смог отлучиться и пойти на поиски причины своего беспокойства, на самой крайней скамье вновь никого не оказалось.       И так, медленно, но верно, доводы о собственном сумасшествии закреплялись всё прочнее. Пускай они и оставляли желать лучшего, они, хотя бы, были разумны. Были.       Поскольку на другой день это случилось снова, в местном национальном парке, и Сэм был готов поклясться собственным титулом и всеми Святыми, что другие люди тоже видели мрачный силуэт возле темного дерева, пусть и безмятежно проходили мимо.       Позже, он появился на автобусной остановке, стоя под дождём. Неподвижно, как и все прошлые разы, глядя также проникновенно, что от столь пристального внимания хотелось спрятаться где-то глубоко под землёй.       И в день, когда Сэм уже подумывал обратиться в полицию, он появился прямо за спиной, посреди пустующей проезжей части, но лишь на мгновение, такое короткое, что его не хватило бы даже на вопрос «почему».       А Сэм очень хотел это знать.       В конечном итоге, знания о разного рода демонических вторжениях приводили только к тому, что нужно выследить и изгнать духа из мира живых (а именно, из захваченного им сосуда). Опыт в экзорцизме, какой-никакой, но был. Вот только за прошедшее время интуиция ещё ни разу не подвела, и пастор верил, что столкнулся с чем-то совершенно иным, вероятно, куда более опасным.       Именно поэтому сегодня он ушёл домой чуть раньше, поужинал дешёвыми макаронами из супермаркета неподалёку, и стал копать информацию. Это он умел в совершенстве со времён университета.

***

      Долгие просмотры сайтов с католической литературой, древними писаниями о божественных знаках апокалипсиса, ритуалами то по призыву, то по изгнанию нечисти, не привели к каким-либо конкретным результатам. Сэм определённо не понимал, что с ним не так, пускай и хотел разобраться самостоятельно, не привлекая лишнего внимания брата. Тому и так было, чем себя занять.       Когда же время приблизилось к часу ночи, он, наконец, наткнулся на статью с весьма воодушевляющим названием:       «Одержимость. Как Дьявол управляет Вами.»       Приняв её за очередной обман фальшивых экстрасенсов, Сэм не горел желанием вчитываться в написанное, имея, скорее, желание спать. Однако, перед лицом неуловимой угрозы начинаешь прислушиваться даже к теориям заговора и малейшим шорохам за стеной.       В статье описывались такие вещи, как, непосредственно, одержимость, исторические доказательства, а также способы экзорцизма. Снова. Он снова ничего не нашёл.       Информация утекала из головы всё стремительнее, и Сэм зевнул, собравшись было выключать ноутбук, а потом мельком прочитал последний абзац и замер перед горящим экраном.       «Помните, что Дьявол — не адское существо с рогами, копытами и хвостом, он — воплощение ваших страхов, слабостей и соблазнов. Он может принять облик кого угодно, чтобы Вам было приятно смотреть. И, на самом деле, он всегда способен обернуть Вас вокруг пальца, даже не соврав при этом. Будьте бдительны, потому как именно он когда-то был любимцем Господа, и он знает, как привлечь Ваше внимание.»       Превосходно. Чудесно.       «Теперь, пожалуй, можно и поспать?» — промелькнуло в голове, но Сэм упрямо сморгнул дремоту, пустившись в размышления. С чего он вообще решил, что имеет дело с чем-то земным, а не ангельским? С чего он решил, что способен справиться в одиночку?       Разве что, одно дело — верить в ангелов, а другое — становиться свидетелем их прямого присутствия. И больше всего ужасала мысль о столкновении с божьим отступником, ведь кто расскажет о том, на что он на самом деле способен?       Тем не менее, о причино-следственных связях стоило подумать завтра, никаких весомых аргументов, чтобы так полагать, всё равно пока не было. Наверное... Неважно. Он должен переспать со всеми этими мыслями поочерёдно. По сему экран ноутбука гаснет, а пастор решает помолиться перед сном в надежде, что после пробуждения это поможет мыслить трезво.       К его несчастью, надежду разрушает шум с левой стороны кровати.       Сэм машинально оборачивается, посчитав, что упала какая-то вещь, например, одеяло или книга, но видит перед собой только поразительно знакомый силуэт и половину лица, освещённую фонарём за окном, пока вторая скрыта во мраке комнаты.       «Быть может, меня просто прокляли...?»       — Много вычитать успел?       Будь Сэму не 26, а 70, его бы хватил инфаркт в эту же самую секунду. Но вместо инфаркта он лишь рефлекторно дёргается в сторону, сминая простынь, падая на пол вместе с ноутбуком и застрявшем в горле вскриком. Сэма, несомненно, застали врасплох.       Молчание и пронзительный взгляд напротив — привычные спутники всех последних дней, угнетали сейчас, как нельзя сильно. Наконец, священник перестаёт испуганно оглядываться, исступлённо смотрит на нарушителя личного пространства и выдавливает жалкое:       — Ты...       — Я, — мирно вторит ему человек на кровати.       — Что тебе нужно от меня? — произносит Сэм ещё тише. Мужчина склоняет голову набок и щурится.       — Ты хочешь спросить не это.       — Я... — О, Сэм хочет спросить очень много вещей, но уже не уверен, что хочет услышать ответы. Следуя внутреннему порыву, он продолжает увереннее, — я хочу знать, кто ты.       — Скажем так, — мужчина свешивает ноги с кровати, упирается в колени локтями и кладёт голову на руки, — ты почти раскусил меня, — легко говорит он, будто бы похвалив за заинтересованность. На лице Сэма, видимо, отражается слишком противоречивый коктейль эмоций, отчего тот решает подтолкнуть ещё совсем немного, — и хочу заметить, что в ваших книженциях много чего абсурдного понаписано, у меня было время ознакомиться.       Кажется, Сэм хотел доказательств. Он их получил.       — Ты... — он делает глубокий вдох, — Дьявол?       — Это не моё имя, — кривится его собеседник, махнув рукой, — но как пожелаешь, конечно.       — Тогда кто? — в течении натянутого диалога Сэм и не заметил, как почти отполз к стене, не имея понятия о том, что сейчас выглядит в точности, как несчастный, напуганный щенок.       — Ох, вы придумали столько забавных прозвищ... — ухмыляется мужчина, вставая с кровати и сомкнув пальцы вместе, — но обычно меня зовут Люцифер.       Истеричный смешок, вырвавшийся из священника в ответ, словно разрезал тягучую тишину. Просто потрясающе.       «Можно подумать, одно лучше другого.»       — И зачем же, — Сэму снова пришлось прокашляться, — тебе понадобился я?       — Наконец-то ты перешёл к по истине важным вопросам, — то ли снова похвалил, то ли с издёвкой подметил назвавшийся Люцифером, — да ничего особенного. Хотя, буду честен: у меня есть как минимум одна причина, по которой мне нравится изводить католиков, Сэмми.       — Я тебе не Сэмми.       — Как скажешь, Падре, — на миг лицо Люцифера тронула сардоническая ухмылка, он пожевал губами и продолжил, — не всё сразу.       — И... — Сэм, нервознее чем следовало, провёл рукой по волосам и поднял глаза, — что дальше?       — Увы, не могу сказать. Пойми, у меня слишком много планов на тебя.       Наверное, это взаимно. Сэм твёрдо решил, что нужно заняться изгнанием Люцифера, коли он действительно тот, за кого себя выдал.       После этих слов он и в самом деле пропал, но теперь, Сэму хотя бы практически ясно, с чем он имеет дело. Пастор никогда прежде так не намеревался доделать дело до конца, а в его профессии делать всё до победного — одно из важнейших качеств.

***

      Нужно избавиться от лукавого во что бы то ни стало, и чем быстрее, тем лучше. Во всяком случае, на словах всегда всё просто, но на деле же...       По всей видимости, не с первой попытки.       Чего вообще следовало ожидать, ища информацию в интернете и древних книжках, в которых и без того не всегда удавалось найти то, что нужно? Но чего Сэм точно не мог ожидать, так это слов Люцифера, вернее, одной фразы, которая, наверное, запомнилась ему на всю жизнь: в центре рисованных защитных знаков и окружении дрожащих свечей, Люцифер сам вошел в так называемую ловушку, а затем, протянул вперёд руку, сказав: «Присоединяйся.»       Конечно. Вот, что ему нужно. Сперва подчинение разума, а после духа и тела. Для него Сэм — это маленький мальчик, который просто тыкал палкой в клубок из змей, пока те только уныло сворачивались, разве что, не науськивали: «Ну-у-у, Сэмми, попробуй еще раз, уверен, у тебя получится.»       Смешно. На деле же на смех пробивало только Люцифера, а Сэм всерьёз, после двух не увенчавшихся успехом попыток, начал раздумывать о том, чтобы обратиться за помощью к брату. Не у церкви же просить милости? А даже если так, были ли весомые доказательства того, что он обнаружил настоящее Зло во плоти? В конце концов, Сэм бы и сам справился, просто ему необходимо больше времени и информации. Определённо.       Было необходимо, пока Люцифер не решил всё за них обоих.       Поскольку он, видимо, считает увлекательным появляться именно тогда, когда этого меньше всего ожидают.       Стоя на том же месте, что и в ту злополучную ночь, Сэм, не оборачиваясь, чувствовал на себе леденящий душу взгляд, которого не было ещё мгновение назад. Ох, он точно скоро свихнётся со всем этим.       — Не ждал меня? Это негостеприимно, — нарочно чуть обиженно проговорил Люцифер, судя по звуку, в полуметре от него.       — Нет. Но зато я почти понял, — притворяться, что всё под контролем, Сэм более не спешил, но и трусить не желал тоже, потому медленно развернулся к нему лицом, — как от тебя избавиться.       — О, правда?       — Правда. Если ты ангел... — священник мысленно поругал себя за то, кого только что назвал ангелом, — то к тебе должны быть применимы совсем другие заклинания.       Разумеется, он так и не нашёл, какие именно. Но об этом Люциферу знать было необязательно.       — Вот только я что-то не вижу здесь кровавого круга и ингредиентов, — надавил на больное тот, приложив к губам указательный палец.       От подобного заявления сердце Сэма на секунду пропустило удар, и он отшатнулся в сторону, чтобы затем услышать:       — Но зато я понял, что тебе нужно.

***

      Лёгкий, но резкий толчок вниз, ощущается в полумраке как опасность и игра одновременно, наверное потому, что игры тоже бывают чрезвычайно опасны. Особенно такие. Особенно сейчас.       Всё совсем как тогда, в первую ночь, когда Сэм впервые повстречал Люцифера, за исключением пары деталей: Дьявол передвигался в открытую и охотно шёл на контакт, даже несколько навязчиво, без его загадочных намёков.       Правда, у Сэма всё ещё оставались вопросы. Много вопросов. Много сомнений.       Он неприятно приземляется на небольшие ступени, покрытые багровым бархатом, недалеко от алтаря, но, не успев ещё ничего разглядеть, слышит где-то над головой:       — Смотри.       И он моментально повинуется, потому как закрыть глаза теперь, перед лицом самого опасного существа на этой планете, когда оно столь близко, как минимум глупо, а как максимум — противоречит конституции священнослужителя (если, конечно, отбросить тот факт, что все их разговоры в принципе — один большой запрет и ужасный грех).       И Сэм смотрит, видя перед собой среднего размера церковную свечу, такую же, как и множество других здесь. Люцифер вертит ей в сантиметрах от него какое-то время, играя с огнём в самом буквальном смысле.       — Как думаешь, что она тут делает? — он чуть взмахивает рукой, делая акцент на конце предложения, отчего капля воска падает на пол.       Сэм глуповато таращится на эту картину, не понимая вопроса. Но ответа, видимо, и не ждут.       — Свет, в любом его проявлении — это моя стихия. Долгие столетия мне поклонялись, как божеству, поскольку верили, что именно я управляю огнём. Именно я освещаю этот мир, подобно солнцу, разве что, в несколько раз крупнее, — короткая усмешка на его губах.       — А потом вы, — Люцифер, словно по щелчку, переключается на серьёзный тон, почти выплевывая слова, — сказали, что я — зло, а свет всегда принадлежал только Ему.       — ...Ему? — на больший ответ Сэм не успевает подобрать ни слова.       — Богу. — Было в интонации Люцифера нечто гипнотизирующее, что непременно заставляло Сэма слушать и внимать, и это не только желание узнать всю дьявольскую подноготную.       Понимание в чуть нервном взгляде священника отражается слишком явно и быстро. Разумеется, всё это — исторические условности, однако посыл ясен, как день. Не ясно лишь, зачем падшему вообще нужно чьё-либо понимание.       — Просто ответь мне, — тот снова улыбается как-то искусственно милосердно, что выглядит ещё страшнее от танцующих на его лице золотых бликов, — это, по-вашему, справедливо? — Свеча, якобы случайно, теперь наклоняется фитилём вперёд, и воск проливается Сэму на руку. Он тотчас же шипит сквозь зубы от неприятного ощущения, отдёргивая пальцы в сторону.       Но у пастора однозначно нет ответа. Почему он вообще должен думать о вещах, которые были сформированы тысячелетия назад? Почему именно теперь ему не всё равно на эти дьявольские россказни?       «А может, тебе никогда не было всё равно?»       Нет. Довольно с него внутреннего голоса и вороха терзаний из-за каждой мелочи. Если он позволил себе зайти настолько далеко, значит, он позволит ещё совсем немного тому, на чьей территории сейчас находится, но только для того, чтобы использовать эти знания после, покончить с Адом на Земле, что кипит в его голове уже столь долго.       Единственное, что он оставляет без внимания — дистанцию между ними. Словно это абсолютно нормально и в порядке вещей: вплотную сидеть к убийце и врагу всего рода людского. В прочем, это ведь произошло случайно, не так ли?       — Я... всё же, не совсем понимаю одной вещи... — шепчет Сэм, ладонью отодвигая лицо напротив себя почти не глядя, ибо одной горящей свечки сбоку катастрофически не хватает для человеческих глаз. На самом деле, он не понимает слишком много вещей, но для начала достаточно спросить хотя бы об одной.       — М-м? — Люцифер перехватывает его руку и вновь придвигается ближе. Чудовищно ближе прежнего, отчего Сэм рефлекторно перестал вдыхать воздух, пахнущий камнями и воском.       — Демоны. Ты создал их, но... — Сэм внезапно запинается и сглатывает, когда по его захваченному запястью проходятся губами, не переставая смотреть в глаза ни на одну чертову секунду, — но в них совершенно нет света. Они подобны мгле. Всепоглощающей и... — Он позволяет себе заминку, почти пораженно наблюдает, как его пальцы навесу переплетаются с прохладными пальцами Люцифера, — жуткой.       Подобно «жуткой мгле» на данный момент под рёбрами отдавались только и только касания Люцифера.       Ему отвечают не сразу, позволяя какое-то время молча не то ужасаться, не то наслаждаться физическим контактом, совершенно растерянно не понимать, что происходит. А потом случается немыслимое. То, что Сэм вынужден вкусить без остатка, то, после чего его жизнь не станет прежней.       — О, ты правильно понял, — невозмутимо, словно именно это было основной причиной прихода Люцифера под покровом сегодняшней ночи. Он придвигается ближе, слегка приобняв за рёбра другой рукой, не давая хотя бы отползти назад во имя спасения, и его колено каким-то образом идеально вписывается между почти сведённых вместе ног Сэма.       Того самого Сэма, который ещё пять минут назад помнил свой родной язык, но нынче, видимо, может делать лишь рваные вдохи.       И нельзя сказать, что его искусителя не прельщает данная картина.       — Да. Демоны — всего лишь чернь того, что превратило меня в вашего злодея. Словно копоть, они проникают в людские сердца, — в этот момент Люцифер демонстративно проводит по рёбрам Сэма вверх, чуть меняя положение, — в память и даже в предметы. Но они такие потому только, что я был слишком зол, создавая своих... Назовём их «последователи». И в итоге, это оказалось ошибкой, — он переносит обе руки Сэму на шею, где пульс давно перевалил за 90 ударов в минуту, обхватывает пальцами, будто намереваясь задушить мягкостью своих касаний, и вновь заглядывает в глаза, — ты ведь понимаешь, как важно иметь единомышленников?       Разорвать зрительный контакт, вот, что необходимо Сэму вне очереди. Если он выполнит всё, что нужно, то сможет освободиться и от близости. Но беда в том, что ему не хватает либо сил, либо решимости.       О, пастор прекрасно это понимает. Вот только сейчас он более не может думать ни о своих детских обидах на брата и отца, ни о своих видениях, ни о церкви, ставшей ему, в некоторой степени, вторым домом. Он может лишь задыхаться от такой чужеродной и неожиданной нежности, от спёртого воздуха, от интимной близости и, что важнее, от своих мыслей, рисующих ему чересчур похабные иллюстрации к происходящему. А ведь почти ничего не произошло... Почти.       Кроме, разве что, идеи о продолжении. Как смеет он вообще фантазировать о подобном?       Сэм отчаянно пытался вникнуть в суть откровения (нет никаких сомнений, что это было именно оно), на равне с тем, стараясь не вдаваться в подробности касаний и того, что они кажутся сквозными. Сэм отдаст что угодно, чтобы доказать: он ощущал каждую шероховатость, каждую мозоль, неровность на пальцах, вплоть до уникальных отпечатков на их подушечках.       «Успокойся, выдохни. Он просто хотел поговорить, он просто решил, что я самая лучшая кандидатура для манипуляций и плана, какой бы он там ни был. Конечно же. Он просто...»       Но просто не было: Сэм на расстоянии чувствовал сухость губ, представлял их текстуру, однако явственно, при свете пресловутой свечи, фокусировался на представлении движения гибкого языка по их поверхности.       А потом его берут за подбородок, вынуждая смотреть только в эти глубокие, слишком понимающие глаза и никуда больше, и Сэм, последователь одной из самых древних религий в мире, сбившийся с пути праведник, что сам должен был вести за собой толпу, чуткий человек, потерявший свои планы и мечты где-то на дне неизвестности, не может связать путаницу в голове ни во что, кроме одного:       Он хочет поцеловать дьявола.       И, вполне вероятно, это может стоить ему души.        — Брось, я же вижу тебя насквозь, Сэм, — прозвучал полушепотом в губы низкий, удивительно чистый голос, и Сэм сжался в сплошной сгусток нервов, когда его в очередной раз обдало теплотой дыхания, — не нужна мне твоя душа, во всяком случае, в таком виде.       Люцифер был на расстоянии жалкого дюйма от опасной близости к губам, однако Сэм словно очутился возле змеи, которая вот-вот и обязательно, беспощадно обовьёт его в удушающее кольцо.       «Теперь гад решил показать преимущество в силе, читая мысли. Что может быть лучше. Возможно, его план в том, чтобы просто меня соблазнить?» — сразу после этого заключения послышался новый смешок.       — Ты это серьёзно? К твоему сведению, — Люцифер провёл костяшками по щеке Сэма, включив почти лекционный тон, — для подобного существуют Суккубы. А я просто делаю то, что хочу, и куда важнее, что этого хочешь ты.       Ещё один выстрел, сразивший мечущегося пастора без боя. Но этого он не покажет.       — Неважно... Нам нельзя.       — Кто запретит?       Кто? Господь, например. А также грехи о прелюбодеянии, потакании похоти, мужеложстве, принятии дьявольской стороны, да здравый смысл, в конце концов, запретит!       — Ты прямо, как девственница в христианском лагере, — смеётся Люцифер, уже совершенно не скрывая своего веселья, — «нельзя, бог всё видит!» А я скажу, что можно. — Для Сэма эти слова могли не означать ровным счётом ничего, он бы мог оттолкнуть Люцифера (правда, от него было бы не так легко отделаться), мог убежать, ударить, наконец, но Сэм не предпринял абсолютно ничего из перечисленных пунктов, и более того: явно не считал насилием действия Дьявола по отношению к нему, ведь его даже не удерживали. От осознания этого хотелось обессиленно смеяться или плакать. Быть может, и то, и то. И, пожалуй, учитывая превосходные знания священника о всех описанных и вовремя вспомненных грехах, такая реакция стала бы вполне адекватной, если бы не слова после:       — «Вы слышали, что сказано: «Не прелюбодействуй». А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с похотливым намерением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем», — ухмыльнулся Люцифер, незаметно сползая чуть ниже, — правда, в нашем случае, здесь нет женщины, но...       «Святотатец. С каких это пор ты цитируешь Священное писание...?»       — Я же сказал, — тот лишь провёл большим пальцем по нижней губе Сэма, которому и так хватало подобных прикосновений, — было время ознакомиться.       Наверное, именно поэтому Сэм сомневался не долго.       Когда их губы соприкоснулись, а между ними не осталось никаких препятствий кроме слоя одежды и, очевидно, кардинально разных мировоззрений, моральные терзания Сэма как-то отошли на второй, а то и на десятый план сами собой.       Священник оказался прав: губы Люцифера в самом деле оказались слегка влажными. Даже полусухими, от чего-то на вкус терпкими, как полусухое вино. Дурманили они, думалось, также, и даже были тёплыми, подобно разогретому вину, которое, при повышенной температуре, в полной мере могло раскрыть свой вкус. Оставалось выяснить, за что именно пил Сэм. С поцелуем, однако, из него то ли вырвали, то ли напротив — впустили нечто важное и порочное.       Отдаленно, едва ощутимо он успел заметить, как пробовал чужие губы, изучая, когда неожиданно понял — это было взаимно. Почему же «успел заметить»? Ведь у него вовсе не осталось ни времени, ни желания пускаться в размышления о вкусе, температуре и форме, когда поцелуй за пару ударов сердца превратился в некую борьбу. Стоит ли вообще говорить о страсти, когда речь шла словно о жадности: кто возьмет больше, оставив второго сгорать от жажды насыщения.       Люцифер мягко, но настойчиво надавил рукой на широкую грудь, Сэм поддался, и, не разрывая замедлившийся поцелуй, опустился на спину. Раз сомнениям было суждено растаять, будто воску под жаром огня, то и Сэму просто-напросто пришлось растаять, став податливым материалом, который, пусть пока готов не на всё, но на многое.       «Я был прав на счёт твоего плана.» — на сей раз он знал, что мысль услышат, от того намеренно обратился к своему растлителю. Люцифер разорвал поцелуй:       — Изначально плана не было вовсе, — лёгкий укус в шею, — я предпочитаю отталкиваться от происходящего. Но начинаю думать, что это хороший подпункт.       Шершавые и горячие пальцы давно обследовали впадины и выпуклости груди, иногда задевая соски самым кончиками, иногда прихватывая ногтями, но уже скользили к животу, ниже, и Сэм чуть не подавился воздухом, когда колено Люцифера куда более ощутимо упёрлось в пах, однако, внимание тот час же отвлекло плавное поступательное движение вверх-вниз. Пока Люцифер, не торопясь, оглаживал живот, нарочно обходя уже отозвавшуюся на прикосновения плоть, Сэм уставился в расписной потолок, затем на следящие за сим осквернением иконы, стоило только разомкнуть новый поцелуй. Сразу стало дурно, вместе с тем страшно, и невероятно, невыносимо тошно от себя. Но только на время. Захотелось... Скорее проникнуть, если так можно сказать, в глубины дьявольского нутра.       — Тебе нравится, когда за тобой наблюдают? — ехидно подметил Люцифер, проследив чужой взгляд. Сэм прикусил губу и зажмурился: нет, ему нисколько не нравилось пристальное наблюдение, но парализующий стыд, который будоражил похоть, заставлял наступить на свою гордость, перешагнув через себя, свои принципы и прочее-прочее-прочее запретное, доселе никогда не вкушенное.       — Заткнись... — Выдохнул Сэм и содрогнулся всем телом так сладко, отчего у любого наверняка сгнили и посыпались бы зубы ко всем чертям.       Боже, как?! Как он упустил момент, когда дыханием Дьявола стало обдавать живот и головку, как он не заметил, что Люцифер, пристроившись поудобнее, щёлкнул пальцами и в миг стало прохладно, а обнажённая спина коснулась красного ворса?       Быть может, за всё время, проведённое в душевном единении и поиске ответов на вопросы о бытие, Сэм действительно отвык от плотского удовлетворения, или даже изголодался (а голод побуждает человека на многое), но сейчас он с уверенностью готов сказать, что то, чем они занимаются в, мать её, церкви, не просто нарушает все границы дозволенного — стирает их в пыль и рисует свои. Исковерканные, алчные. Возбуждающие. Если, конечно, границы эти вообще имеются.       Сэм никогда не подозревал, что у него найдутся подобные фетиши и слабости, но Америку тоже открыли не сразу, а сколько всего ему ещё предстояло узнать...       Сейчас же Сэм узнал только, что терпение его напрочь отказалось подчиняться, как и неконтролируемый тремор в руках, как и желание насадить своего внезапного партнера и вбиваться до победного, наплевав на такое запредельное вожделение. У Люцифера же на сей счёт имелись свои варианты: он придвинулся выше и теснее, приподнял ноги Сэма, и, подталкивая колени к его груди, спокойно втискиваясь, протолкнул член между двух бёдер Сэма, ухмыляясь почти победно.       Глупо было даже представить, что он позволит взять всё в свои руки так легко. Глупо предполагать, по каким правилам он действует, если все его поступки, включая и этот — сплошное их нарушение.       Сказать, что потерянный в конец Сэм не находил себе места — это не сказать ничего. Он пропустил слишком много моментов, чтобы помнить, когда именно они оба оказались нагими. Улавливать самые минимальные движения, вплоть до его собственной пульсации было... Как? Заманчиво? Невероятно? Как минимум потому, что такое он... с ним пробуют впервые.       А еще, вокруг чертовски много глаз, изображённых везде, всюду совершенно не для того, чтобы лицезреть подобное, и от этого сносит крышу сильнее, чем хотелось бы. Это дурманит, словно афродизиак, от чего Сэм бездумно сводит ноги сильнее, в надежде хоть на какое-то трение, и Люциферу остаётся плавно двигаться в узком пространстве, что, несомненно, заставляет его сбавить первоначальный темп, при этом непроизвольно, понемногу задевать чужую эрекцию.       С каждым таким толчком окружение делается более тусклым, сужаясь до диаметра расширенных зрачков Люцифера, будто у змеи или кошки, а Сэм на секунду, всего на жалкую, но важную секунду обнаруживает, что сам протягивает руку к Дьяволу (чьё имя стало не более, чем формальностью), в попытке придвинуться ближе, и Люцифер самым непредсказуемым движением берёт её в пригоршню: целует костяшки, скользит языком от подушечек к основанию, а потом проделывает то же самое с абсолютно каждым пальцем. У Сэма откровенно засосало под ложечкой от столь провокационной картины, но хуже всего — заныло в паху так сильно, что он готов был вот-вот взвыть.       И всё это лишь потому, что он сам оступился, вовремя не сделав то, что должен был. Как... как смеет он вообще существовать после этого?       — «Кто будет обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает их», — хрипло раздалось сверху с некой ноткой иронии, — там ведь так было? Не бойся, Сэмми, ты пал уже тогда, когда не изгнал меня в нашу первую встречу.       Как же подло, гадко сейчас осознавать, что слова ни абы кого, а Дьявола, увы, но истина. Приложи пастор хоть чуточку больше усилий — ему, возможно, даже позволили бы совершить экзорцизм. Игнорируя иррационально сильную уверенность, это, почему-то, подсознательно казалось ему логичным.       — Тогда, что... — глядя обреченно и с горечью, самой искренней, какая только у него имелась, промолвил Сэм, убирая влажную руку и вплетаясь её пальцами в светлые волосы, — что мне делать со всем этим теперь...?       Никогда прежде его ещё так не душила противоречивая нежность, как после услышанного в ответ.       — Теперь? Я могу научить тебя тому, что значит быть падшим.       Новый поцелуй, на сей раз куда более отчаянный и смелый со стороны Сэма, стал словно зелёным светом для того, чтобы начать действовать активнее, беспорядочно водить руками по странно (для подобных обстоятельств) холодному телу, стараясь прижать к себе ради большего соприкосновения кожи, ради сохранения тепла, ибо церковные стены охладели к Сэму окончательно. Соприкосновения или проникновения под кожу — для священника более не было разницы, ведь всё его существо медленно, но верно обволакивало чувство неимоверной близости.       «Так вот, чего ты добиваешься. Не моего удовлетворения. А доверия.» — проскользнула печальная, рваная мысль, прежде чем померкнуть в, как назло, слишком приятном прикосновении к обнаженному бедру.       Но Люцифер не ответил и всё ещё не притронулся к нему ниже, лишая заветной ласки.       Сэм много ошибался на его счёт, и в этом, надо заметить, тоже, потому как Дьявол, после ублажений себя, вновь склонился над его животом, накрыл ладонью, проводя вниз, а затем обхватил сочащийся смазкой член, плотно смокнув пальцы. От неожиданной ласки пробрало новой волной дрожи и лёгким волнением. В одно движение Люцифер растёр её, размазав от головки до основания, и, под пристальным взглядом снизу вверх, Сэм заметался сильнее прежнего, не понимая, куда себя деть.       Под невесомым касанием языка до головки, под теснотой, которая, конечно, не могла сравнится с теснотой внутри человеческого тела, он опять ощутил, что не может дышать, но, на сей раз, не от паники, а от куда более видимой причины. Сэм сжался сильнее прежнего, когда Люцифер обхватил головку губами, снова дразня, на пробу провёл языком и вобрал кончик в себя.       То, что пастор наблюдал меж своих ног, не вписывалось в уже никакие известные ему извращения, ведь прямо сейчас, все эти ритмичные, хлюпающие звуки, руки, время от времени скользящие по его бедрам ногтями в разных направлениях, принадлежали не то, что не мужчине, но даже не человеку. Страх от того, что в любой момент может произойти нечто ужасное, болезненное, и Сэм не сможет сделать абсолютно ничего, перемешивался с возбуждением от того, как искусно его выбивали из колеи каждым новым действием. Проделав ещё несколько неторопливых движений по всей длине, Люцифер поднял голову, заставив утонуть в резкой смеси из горячего дыхания на липком члене, и холодного воздуха вокруг.       — «Поскольку мы имеем эти обетования, возлюбленные, давайте же очистим себя от всякого осквернения тела и духа, доводя святость до конца в страхе Божьем», — все так же глядя в глаза, улыбчиво проговорил он очередную цитату, казалось бы, о невинности помолвки, но, словно играя на контрасте, водя при этом указательным пальцем по уздечке, надавливая.       Не в силах больше на это смотреть, да и чувствовать, священник смущенно закрыл рот ладонью и отвёл взор куда-то к переливчатому окну, стараясь дышать ровнее. Вот, какая пытка на самом деле над ним совершалась, а вовсе не безжалостные муки от боли, которые он себе выдумал.       Безумно захотелось провалиться сквозь пол, землю и все круги Ада, попав в самый нижний, дабы сгореть там без остатка. Но ещё безумнее захотелось положить ладонь на светлую голову и заставить Люцифера вобрать член полностью, и чёрт возьми, Сэм в самом деле это сделал: он вошёл глубоко, резко, и Сэма, в общем-то, ничего не удерживало от того, чтобы начать ритмично вбиваться в горло силой. Но он всего лишь шумно и судорожно втянул воздух носом, впился пальцами в короткие волосы, уверенной хваткой подтягивая на себя Люцифера за них. На всё это он получил характерный гортанный звук и, по всей видимости, одобряющее мычание следом. В какой уже раз он так легко поддаётся искушению, столь очевидному?       Когда отхлынула первая напряжённая волна адреналина, и Сэм высвободил пряди из ослабевших пальцев, Люцифер вновь поднял голову, продолжая одной рукой водить у основания рывками разной скорости то вверх, то вниз, и облизнулся в миллиметре от плоти, будто хищный кот, разглядывая эмоции на лице служителя церкви. Но к этому моменту в Сэме не осталось почти ничего, кроме подчиняющего рассудок желания кончить, и одного вопроса, вертящегося в голове последние несколько минут:       «Почему, почему я вообще получаю всё это? Всё, что хочу, всё, что не могу даже признать в себе, ведь это просто не имеет смысла... Ведь Люцифер ненавидит людей.»       И тогда, не успев моргнуть, Сэм находит себя уже в полусидящем положении на самой нижней ступеньке, чувствует сверху чужие бёдра, руки, как-то по-собственнически обнимающие за спину на уровне лопаток, и, наконец, поражённо смотрит в лицо, чуть приподняв подбородок. Потому что попросту не может не смотреть, когда слышит ответ на все свои беспорядочные домыслы и страхи, когда его озвучивают настолько бережным, проницательным тоном, от которого хочется рассыпаться в прах, умереть от стыда, ласки и, как ни удивительно, по-настоящему полюбить то, что происходит.       — Потому, что ты особенный, Сэм, — Люцифер берёт его щёки в ладони, проводя большими пальцами под глазами, спускаясь к шее и перебирая кончики тёмных волос на затылке. — И именно поэтому ты не прогнал меня. Ты согласился на всё, что я сделаю, — имея теперь некоторое преимущество в росте, он погладил по плечу, взяв второй рукой за подбородок, чтобы Сэм не опускал голову. — Так что хватит анализировать то, что происходит. Я тебя тут не убиваю, всё-таки.       — Но... я не особенный, ведь я тоже человек... — с ярко выраженной печалью и виной в глазах прошептал священник. Люциферу понадобилось некоторое мгновение, чтобы перестать разглядывать в них блики от свечи, оконного стекла и неясного света Луны.       — Ошибаешься, — он наклонил голову так, чтобы их лбы соприкоснулись, и продолжил гладить запутавшиеся каштановые волосы одной рукой, — ты ещё убедишься в этом.       Наверное, именно тогда в Сэме погибли последние душевные горести и сомнения, от чего он снова жадно поцеловал первым, будто попытавшись вытянуть все трогательные слова из чужого рта собственным языком. Мысль о том, что они могли оказаться ложью, как и о том, что всё это — тоже часть плана, он уничтожил в зародыше.       Некоторое время ёрзая на его члене взад-вперёд и закусив губу, Люцифер с упоением наблюдал, как крупицы еле живого терпения Сэма также угасают, всё быстрее с каждым рывком, с каждым тихим стоном. Наконец, он приподнимается на коленях, ухватившись за плечи священника только для видимой опоры, и делает то, к чему вёл так сладострастно долго.       Вино или кровь, молитва или проклятье, брошенные по случайности или от корысти, целомудрие или похоть, всё это — было лишь словами, вернее, стало ими. Перевоплотилось в звук, лишённый всякого смысла.       Все это — всего-навсего пригоршня фальшивых монет на милостыню, покуда Сэм наблюдает, как сам гребаный Дьявол, с присущим только ему наслаждением, постепенно опускается на его член, сжимая чересчур сильно, чтобы можно было продержаться хотя бы ещё минуту. Теперь пропасть суждено не только мыслям, но и хотя бы каким-то чётким словам, от чего получается произнести только сдавленное:       — Как... Ты... Я...       Люцифер в очередной раз улыбается наивности пастора, с придыханием отвечая:       — Да ладно тебе. Это всё — просто ваши глупые людские стандарты, правда? Ты не сможешь навредить мне, если я того не захочу, а у меня нет цели навредить тебе.       С трудом соображая, что именно он сказал, Сэм лишь делает глубокий вдох, привыкая к жаркому ощущению, и обхватывает того за талию.       Дьявол, по видимому, снова видел его насквозь и откровенно ликовал, пока Сэм в рваных деталях фантазировал о том, как будет грубо брать Люцифера, пусть даже он и оседлал его в конечном итоге. А после всё превратилось в явь: Сэм прогнулся в спине, откровенно простонав то ли слово, то ли бессвязную совокупность букв, как только почувствовал, что, наконец, вошёл до упора. Ему на самом деле понадобилось немного времени, чтобы не задохнуться от эйфории, противоестественной нежности и не кончить от одного этого толчка.       Спустя минуту тяжелых вздохов и пристального внимания голубых глаз, Сэм пробует двинуть тазом вверх, что даётся с большим трудом из-за ощутимого веса на ногах, но в следующий же момент ему помогают, чуть приподнимаясь:       — «Но усмиряю и порабощаю тело мое, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным», — провозглашает Люцифер с какой-то злой радостью так, что его слова и шумное дыхание с эхом разносятся по всему зданию церкви, подобно приговору на смертном одре.       — Не мог бы ты, пожалуйста, наконец заткнуться? — сбивчиво шипит Сэм сквозь зубы, привыкнув к тяжести и начав двигаться быстрее. Люцифер давит руками на его плечи, двигаясь в такт толчкам.       — Заставь меня.       Но на сей раз Сэм действительно заставляет, вбиваясь в тело на нём с откровенной яростью, быстрее, сильнее, теряя всякое чувство такта. Теряя, возможно, не только старую версию себя, но и всё, что эта самая версия имела в жизни.       Но более это не важно.       Важно, что, вопреки всем свои заверениям до, Сэм, будучи на гране настоящего помешательства, ускоряется на пределе возможностей, впивается ногтями в чужую кожу на рёбрах и спине, пока Люцифер сверху, следуя каким-то личным порывам, покрывает шею и ключицы Сэма укусами, со временем переходящими в засосы и явные синяки. Но даже колкая боль от них теперь не способна отвлечь пастора от столь сильных ощущений и приближающейся разрядки. Он шепчет что-то скомканное, еле слышное, наподобие «прошу» в губы Люциферу, когда остаётся совсем немного, чтобы достичь пика страсти. Тот только смотрит намеренно милосердно, трогая себя параллельно с этим.       Самое настоящее издевательство, зверство, и ничего больше.       — «И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, во веки веков», — почти умиротворённо произносит он в момент, когда Сэм, наконец, изливается внутрь с протяжным стоном, судорожно цепляясь за его спину и вжимаясь всем телом, чтобы не упасть спиной на пол. Хотя, скорее, чтобы сохранить физический контакт, пока ярчайшие конвульсии оргазма не пройдут. — Аминь.       Спустя пару секунд Люцифер следует его примеру и достигает конца с помощью руки, пачкая тёмный пол под собой.       Медленнее, чем того бы хотелось, Сэм приходит в себя, по-прежнему сидя в импровизированных объятиях, в то время как его одобрительно гладили по спине, вгоняя в краску сильнее прежнего. Он пропустил момент, когда его голова расположилась на чужом плече, и, впервые за последнее время, он втянул воздух уже спокойно.       На секунду показалось, что Люцифер пах чем-то холодным, непостижимым и солёным, как глубокое море. Сэм списал это на вымысел своего изголодавшегося по кислороду мозга.       Но при этом, вопреки всякому вымыслу, он также почувствовал некое фантомное прикосновение к оголенным спине и плечам, схожее с лёгким дуновением ветра, которого здесь просто не могло быть. Возможно, все эти эмоции и ощущения повлияли сильнее, чем казалось изначально, и теперь Сэм чувствует то, чего не существует. Задумываться он, в любом случае, не намерен, только наслаждаться остатками прошедшей эйфории, пока разум ещё не возобладал над ним.       В это же время, картина в глазах Люцифера была совершенно другой, наверное от того, что он, всё-таки, видел намного больше и глубже.       Исподлобья наблюдая за лёгкими вспышками постепенно успокаивающейся человеческой души, он незаметно обволакивает её куполом растрёпанных крыльев так медленно, как только возможно, чтобы со стен не посыпалась штукатурка, а Сэм внезапно не оказался посреди перекошенного от невидимой силы здания.       А спустя какое-то время молчания он, наконец, повторяет свои слова, гладя пастора по голове.       — Ты действительно особенный. И только ты сможешь помочь мне, Сэм.       — Помочь... тебе?.. — тот глядит пораженно, с пустотой в глазах, снова ничего не понимая. Люцифер кивает.       — Но до той поры мне лишь нужно, чтобы ты помнил: согласившись со мной сегодня, придётся сделать это снова, когда придёт время.       — О чём ты гово...       — Неважно, — Люцифер неожиданно целует его в лоб, вызывая лёгкие мурашки, — мы не прощаемся.       Сэм хотел бы возразить этому, напомнить про ритуал изгнания, напомнить хотя бы про то, что всё это было ошибкой, но... Он не хочет этого делать. Не хочет зарекаться, и тем более не хочет снова спорить с самим собой.       А после он оказывается у себя в комнате, на застеленной кровати, одетый и в полном порядке. Если бы не ощутимые следы по всему телу, он бы почти поверил, что ничего не случилось.

***

      Закрывая глаза, Сэм продолжал видеть отдельные фрагменты, собранные воедино, словно пресловутые витражные изображения, на которых не будет ничего, кроме осквернения, похоти и позора, который стал совсем неукротимым. Невозможно было терпеть стыд и вину, не отводя взгляд. Скоро его начнут подозревать в чём-либо.       Но хуже всего было то, что Сэм знал: он вновь сломается, вновь пустит Дьявола ближе (как то было недели подряд), чем самых любимых людей. И что случиться тогда, оставалось лишь гадать.       Стоило Сэму признаться самому себе, что ему нравилось чувствовать тот возбуждающий стыд и всё, что было после, как в нём вновь просыпалось желание...       Его использовал, извратил ни абы кто, а сам Дьявол, но, по видимому, бывшего пастора всё устраивало, однако находиться в церкви было совсем уж совестно. Он слишком осквернён для того, чтобы спокойно пребывать в освящённых стенах и не осквернять их одним своим присутствием. Похоже, на этом можно закончить Его исповедь.       Попрощавшись со служителями должным образом, Сэм покинул стены церкви, не оборачиваясь. Если бы он не держал себя в руках — выскочил бы опрометью оттуда, как вор (от которого Сэм, в прочем, по поступкам ушёл не так уж и далеко), но для бывшего пастора место это имело слишком большое значение, чтобы поступать столь невежественно, и... Кого он вообще обманывает?       Есть что-то хуже, чем грех страсти в святом месте? Себе Сэм лгал прежде, и часто (что в который раз делает из него не иначе, как лицемерного человека. Боже, он грешен! Да и обращаться к Богу он вряд ли имел право) так выходит, что Сэму лучше уходить без оглядки. И впредь не касаться церковных дел даже самыми кончиками пальцев, которыми он уже касался Дьявола.       Но вот, неудавшегося священника встретил довольный рокот импалы, и не менее довольное, «с нахалинкой» лицо брата. Хотя, выражение его физиономии больше можно описать как «а я ж говорил». Сэм был, по меньшей мере, благодарен Дину за то, что тот сдержал язык за зубами. Правда, скорее всего, его хватит не на долго.       — Собрал пожитки?       — И тебе привет, — и пусть сперва Сэму показалось, что Дин принял его весьма хладно, но в следующий миг он оказался заключенным в объятья брата. Сэм стушевался, смущенно отвечая на, в действительности, тёплый приём, похлопал Дина по спине, и тот, в свою очередь, одарил его дружескими хлопками.       — Закинешь вещи на заднее сидение.       — Угу. — После того, как они оба уселись в машину, и перед тем, как Сэм успел насладиться чувством ностальгии и комфортом рядом с близким человеком, брат задал вопрос, которого он опасался больше всего:       — Ну? Расскажешь мне, почему ты решил оставить свои дела духовные?       — Не-а. Всё в порядке, — Дин одарил его самым скептичным взглядом, на который только был способен.       — Папуль, но ты же понимаешь, что я всё равно тебя доконаю? — Сэм хмыкнул одновременно с тем, как Дин аккуратно надавил на газ.       — Не сейчас.       Конечно же, когда должно было наступить это самое «сейчас», Сэм предпочёл не говорить даже себе.       Он понимал, что не укроется ни от вопросов, ни от излишнего внимания к своей персоне, когда разглядывал мелькающие дома за стеклом и слушал, как Дин удивлялся тому, сколько всего произошло вокруг за последнее время. Как изменился климат, поведение тварей, на которых он охотился, как все знакомые люди словно помешались на чём-то зловещем, а по новостям, то и дело, появлялись кадры природных катаклизмов.       Сэм понимал: грядёт нечто невообразимое и страшное. Но он уже пообещал себе одну вещь, и намеревался соблюсти её лучше, чем правила поведения примерного священника.       Потому, в следующий раз, он не станет слушать елейные речи Люцифера и сделает всё, чтобы убить его. Изгнания было бы попросту недостаточно.

«— Да будет так, отныне и присно, во веки веков. —»