Ненависть

Цукаса всегда оставлял за собой неприятный осадок. Было в этом парне что-то высокомерное и обжигающее. Режущее, стоит протянуть руку. Может, это был надменный взгляд, переполненный презрением, или слова, что слетали с языка безжалостными кнутами, хлыстая чувства Акито. Что бы ни было в итоге причиной — Акито ненавидел Цукасу. И каждый день напоминал себе об этом, смахивая пепел сигареты в пепельницу с отбитым краешком — кинул когда-то её в стену, после ссоры с Тенмой. Серые обои маленькой кухни были пропитаны запахом лапши и сигарет. Шторы завешивали окна, ограждая от пугающей темноты вечерних январских улиц. Вот-вот и Цукаса придёт домой. Акито думает об этом, поудобнее усаживаясь на стуле. На ужин ничего нет. Хоть бы Тенма додумался что-то купить. Наконец, входная дверь открывается. Заваливается дрожащий от холода Цукаса, вытирает снег с кроссовок о коврик, стягивает шарф и куртку не по сезону. Его лицо красное от мороза и серый вязанный свитер висит на теле. Свитер Акито. — Ч-чёрт, — он снимает обувь, проходит на кухню, держа в руках пакет. — Холодно, что… Акито! Я просил тебя не курить дома! Ты вообще человеческий язык понимать разучился? Шинономе смотрит на него исподлобья, нагло делая затяжку. Цукаса сжимает зубы и переключает внимание на продукты в пакете. — Придурок… — комментирует Цукаса. Макароны, хлеб, молоко — всё это оказывается на столе. Пакет летит напол. — Знаешь, мне плевать, если у тебя будет рак или что-то ещё. — Знаю, — уверяет Шинономе. Белая майка-алкоголичка открывает взгляду его сильные руки, татуировку на плече — пережиток бунтарской юности. Огненные вихри волос разбросаны, спадают на серебро пирсинга в ушах. — Но если у меня что-то будет не так с лёгкими, и я не смогу нормально петь, — угрожает Цукаса, сверкая медовыми глазами, — я тебя прикончу. — Уже хочу на это смотреть. — Да ну, — Цукаса складывает руки на груди. — Ты неблагодарный идиот. Если бы не я… — То что? — Шинономе щурит зелёные глаза. Цукаса молча садится за стол. Двигает к себе чашку с чаем, стоящую у Акито. — Мне отказали на прослушивании. — Пф, неудачник. — Заткнись! Мне вот не смешно. У меня больше нет денег снимать квартиру. — А стипендия? Цукаса выдыхает, хмурясь. Делает глоток чая — слишком сладкого, от которого у нормального человека случится приступ, но Акито к нормальным по меркам Цукасы не относится. — Я с неё слетел. Шинономе удивлённо поднимает брови, переводит взгляд с тлеющей сигареты на Цукасу — тот не спешит смотреть в ответ. — Хотел, — продолжает блондин, — пройти кастинг, и всё время к нему готовился. Думал, что там в итоге больше конечно заработаю, чем на стипендии. Ну, ни того ни другого. — Что ты будешь делать? — спрашивает Акито. — А тебе какая разница? — хмыкает Цукаса, прикрывая глаза. — Никакой. — То-то же. Вообще, не знаю. Просить деньги у родителей не хочу. Если бы они у них были — я бы учился в столице, а не здесь. За три версты от отчего дома, в каком-то… Горе-вузе. — И если бы ты был умнее, — напоминает Шинономе. — Если бы поступил на бюджет. А вообще ты бы мог и за границу рвануть, если бы мозг позволял. — Да заткнись уже! Акито знает о комплексах Цукасы и давит каждый раз, как выпадает такая возможность. Это забавно. — Сам-то чего достиг! В хабзу поступил и ту не закончил. — Зато у меня есть деньги. И я не истеричка. Цукаса закатывает глаза, усмехаясь. — Адекватный человек с деньгами ни за что не стал бы жить в этой хрущёвке. Тут даже мимо проходить страшно. А ты решил выбрать сиё роскошное жилище своим домом? От того, что денег много? Он встаёт и направляется к выходу из комнаты. Акито провожает взглядом, туша сигарету и вставая следом. Блондина он застаёт в комнате, собирающим вещи в большую сумку. Сам останавливается в дверном проёме и опираясь о косяк, засовывает руки в карманы чёрных штанов с лампасами «Адидас». — Ну и что ты делаешь? — Съезжаю. Сказал же. — Уже? Ты хозяйке заплатил до конца месяца. — Конец месяца через четыре дня, плевать. — И куда поедешь? — К родителям, конечно, куда ещё? — Ого. Бросаешь учёбу? Очень серьёзный и совершенно не необдуманный поступок. Кстати, ты вообще в курсе сколько стоит билет от сюда до твоей… Кхм-кхм. Как бы по мягче выразиться?.. — Отвали. Это не твоё дело. Иди… Займись чем-нибудь. — Я занимаюсь: наблюдаю за твоим новым припадком. — Пошёл ты! — Тебе вовсе не нужно уезжать сейчас. Ночь на дворе. — А я хочу сейчас. Акито вздыхает, пока вещи Цукасы летят во вместительную дорожную сумку. — Тебе бы таблеток попить. — Заткнись. — Валерьяночки покапать. — Чёрт. Да закрой ты рот! Дай уехать нормально. — Уезжай. Никто тебя не держит. — И уеду, — цедит сквозь сжатые зубы Цукаса, агрессивно запихивая одежду поглубже в сумку и застёгивая молнию. Он стремительно идёт к двери, но Акито перерождает путь. — Отойди. — Не отойду. — Отойди, я сказал! Какого чёрта? — Тенма толкает парня в сторону, но это бесполезно. Акито стоит, как неприступная стена. — Езжай утром, а не сейчас. Цукаса злится ещё больше. — Ты! А ты вообще уже ахуел! Что ты мне указываешь? Придурок! Дай мне пройти, всё это не твоё дело. — Ты сейчас поедешь на вокзал, замёрзнешь, будешь сидеть голодный в ожидании поезда, потом у тебя украдут все вещи, — начинает перечислят Шинономе с саркастическим видом. Цукаса смотрит на него снизу вверх и хочет уничтожить. — С чего ты взял? — С твоей удачей обычно всё так и происходит. — Ну так может дашь мне уехать, раз я такой неудачливый? Глядишь, и твоя жизнь пойдёт в гору! Если я так бесполезен и ничтожен, почему ты мешаешь мне уйти? Обещаю, я тебя не потревожу, даже если у меня украдут паспорт на пироне. Шинономе вздыхает, прикрывая на миг глаза. — Ты так меня бесишь, — честно говорит он и прежде, чем Цукаса начнёт брыкаться, броня сожителя всем, на чём свет стоит, накрывает его губы своими. Тенма застывает от внезапности. Его глаза округляются в удивлении, но через пару мгновений он приходит в себя и грубо толкает Акито. — Ты что делаешь?! Щёки блондина покрыты румянцем, сердце заходится в быстром ритме. Акито не выражает совершенно никаких ясных эмоций, от чего Цукасе больно. Шинономе делает шаг вперёд, хватает чужие запястья, не давая вырваться, и проходит в глубину комнаты. — Отпусти! Акито, пусти! Как же ты меня раздражаешь! Но крики Цукасы не слушают. Вместо этого его валят на постель. Акито нависает над злым, и слегка испуганным парнем, пока тот жадно глотает воздух, пуская глазами молнии. — Ты никуда сейчас не поедешь. — Я специально поеду. — Нет. — Да. — Нет. Цукаса безуспешно пытается вырваться, в итоге расслабляется на постели, ловя внимательный взгляд глубоких зелёных глаз. — Ты придурок, — говорит он Акито. — Ты уже говорил. — Повторение — мать учения. Придурок. Почему не даёшь мне уехать? Акито молчит. Когда Тенма чувствует, что хватка на его запястьях ослабла, то слегка приподнимается на постели, вторя уже сидящему Акито. Они очень близко, в любой момент Акито прервёт чужую попытку побега, а сейчас, есть возможность просто блуждать по лицу Цукасы взглядом. — Боишься? — вдруг спрашивает Тенма не без наглости. — Чего? — ровно звучит голос Акито. — Отпустить меня. Боишься? Желваки начинают играть на лице Шинономе, от чего лёгкая улыбка не может не коснуться губ Цукасы. — А… Значит так, — шёпотом говорит блондин, пододвигая своё лицо ближе. — Я же неудачник. — Неудачник. — Бесполезный и без денег. — Я в курсе. — Так что же такое? Их зрительный контакт полон напряжения, почти режущего комнату. Тенма сглатывает, отводя глаза. — Боишься, что на самом деле не ненавидишь меня? Не волнуйся. Опасности в этом нет. Я-то тебя точно ненавижу. Он уже собирается встать и уйти, как Акито тянет его на себя и вновь накрывает его губы своими, утягивая в поцелуй. И в этот раз Цукаса просто отвечает. Без чувств или особых намерений. Ему интересно к чему всё это приведёт. Ему нравится дразнить Акито и параллельно терзать самого себя. Склонность к мазохизму, впрочем, стоило у себя подметить ещё в первый месяц жизни с Акито. Тогда они вечно ругались, но холодными ночами Тенма всерьёз думал о том, чтобы пойти и лечь в кровать Акито. Ничего такого — лишь бы согреться. Он всей душой ненавидел Акито, но всегда готовил на двоих. Запускал стираться и его вещи тоже. Покупал сигареты, которые тот курит. Не мог уснуть, пока не услышит, как хлопнет входная дверь — то есть Акито придёт ночью с работы в клубе. Акито грубо продолжает поцелуй, укладывает Цукасу обратно на кровать. Отстраняясь, они бы предпочитали не видеть лиц друг друга, потому что им больше нравилось врать друг другу о ненависти, нежели чем признавать — оба что-то да чувствуют. Что-то с заботой и теплотой, что-то совсем отличное от того, что готовы показать. Горячие ладони Шинономе проникают под вязанный свитер Цукасы, оглаживая худое тело, касаясь бледной кожи, следуя по давно выученным изгибам. Это не первый раз, когда они делают это, и просыпаясь утром ненавидят всё ещё больше. В сотню, или в тысячи раз. Лёжа под сильным и красивым телом Тенма часто размышляет как бы сложились их взаимоотношения в другой ситуации. Если бы, например, он был мил и дружелюбен, если бы он понравился Акито, и тот начал за ним ухаживать. Нежно и бережно. А не вот так, торопясь, стягивать свитер, расстёгивать ширинку на джинсах. Акито сидит между его ног и Цукаса приподнимается, толкая парня. — Нет, — переводя дыхание, произносит он. — Почему? — спрашивает Акито. — Я ненавижу тебя. Он пытается отползти назад, встать и уйти. Но Шинономе вновь не даёт этого сделать. Он переворачивает Цукасу на живот и своим телом нависает сверху, перегрождая пути к отступлению. — В прошлый раз… Нет. В прошлые разы тебя это не волновало. Цукаса чувствует, как с него стягивают вниз джинсы. Слёзы непроизвольно катятся с глаз, когда он кричит: — Ты ненавидишь меня и постоянно говоришь, что я ничтожен! Но не настолько же, чтобы ты трахал меня, когда тебе вздумается! Движения рук Акито прекращаются. Он больше ничего не делает, он даже отстраняется, но Тенма не спешит шевелиться. — Я тебя не понимаю, — тихо произносит Цукаса. — Говоришь одно, делаешь другое. То заботишься обо мне, то… — Я никогда о тебе не заботился. — Славно, — прыскает Тенма, переворачиваясь набок. Он видит лицо Акито, и снова не может прочитать его эмоций. — Не стоит начинать. — Уверен? — спрашивает Шинономе. Цукасе нужно пару мгновений, чтобы прийти в себя. Он сглатывает, произнося: — У нас бы всё равно ничего не получилось. — Поэтому ты уезжаешь? — Акито облокачивается на одну руку, его мышцы играют, приковывая взгляд. Каскад ярких волос так неуместен в этой старой захламлённой квартире. — Я уезжаю, потому что я тебя ненавижу. — Разве не было ли это твоей причиной оставаться? Уже много месяцев. Цукаса закрывает ладонями глаза. Акито рассматривает его оголённый торс, о чём-то думает. Несколько слов. Одна фраза — всё что требуется от Акито. И тогда Цукаса останется. Навсегда. Тенма холит и лелеет надежду на эти слова, но они не звучат. — Выключи свет, — просит шёпотом Цукаса. — Пожалуйста. Когда жёлтая лампа перестаёт резать глаза, и всё погружается в темноту, Цукаса чувствует, как прогибается рядом постель. Акито ложится, и Тенма поворачивается к нему спиной, так и не открывая глаза. Чужая рука обхватывает его поперёк тела, собственнически двигая к себе. — Мне холодно, — говорит Цукаса, и Акито кое-как достаёт из-под них покрывало, накидывая на Тенму. Тишина разбавляется лишь их дыханием и бьющимися сердцами. Сумка с вещами стоит у двери, пока её владелец лежит здесь, на постели, и пытается уснуть. — Из-за тебя холодно. Утром Акито облегчённо вздыхает, видя, что Тенма всё ещё здесь. Холодный рассвет лучами залазит в комнату. Они опаздывают и на работу, и на учёбу, но самое главное — они опаздывают признаваться друг другу в чувствах. Уже опоздали. Акито видит, что Цукаса не спит. — Ты не бесполезен, — произносит и не может видеть лица выражения блондина, однако, говорит дальше: — Все твои неудачи… Это ничего не значит. Мне просто не нравится видеть, как много это значит для тебя. Поэтому я постоянно об этом говорю. Цукаса слушает, но ничего не отвечает. — Я рад, что ты не уехал. Оставайся. Я оплачу тебе следующий месяц. Устроишься на работу и отдашь. — Нет. Я ни за что не буду у тебя в долгу. — Тогда будь моим парнем. Тогда ведь это не будет считаться долгом? Просто помощью. Общим бюджетом. — Ты сумасшедший, — спустя какое-то время выдыхает Цукаса. — Это… Самая тупая и ужасная идея. — И всё же я предлагаю тебе это. Сколько бы гордости отчаянно не плескалось внутри Цукасы — он согласится.