Поезд Москва-Париж

В тамбур протискиваются суровые крупные тела угрюмых мужчин. Они широкие, высокие, похожие на ходячих стен. Мимо них не представляется возможным пройти в узком коридоре вагона. Плюсом они на полторы головы выше Сяо. Скарамучча понял, что они как «два Сяо в ряд». В купе вошел один из таких людей. Он протянул мозолистую руку одному из людей наверху — Скарамучча забыл их имена, да и знать их, вероятно, не хотел. За стенкой начал реветь маленький ребенок, слышался гундосый голос на непонятном языке. Парню показалось, что весь шум вокруг начинал сводить его с ума. Вот сверху с громким хлопком падает паспорт Беларуси, вот Сяо что-то говорит этому человеку, протягивая документы и билеты — скорее всего, извиняется, это очень в его манере. Вот за окном мелькают смазанные лица незнакомцев — Скар уныло смотрим им вслед. Он отмирает, когда большая рука тянется уже к нему. Паспорт и билеты очень быстро читаются, по надписям скользят глазами, что-то тихо буркнул этот громила и вышел из купе. Еще пару минут парень сидел в прострации, прежде чем вагон начал набирать скорость. Сверху слезает одна макушка пепельного блонда, садится на полку Сяо и о чем-то тихо переговаривается. Достает свою еду, надевает что-то-что-можно-носить-в-поезде, выходит из помещения и, тихо шумя тапочками, удаляется. Не успела дверь закрыться, как заходит Ху Тао, тоже о чем-то с Сяо говорит — иногда ему кажется, что весь поезд был построен вокруг Сяо, унылого, уставшего. Когда в купе аккуратно заходит та макушка пепельного блонда, Ху Тао отворачивается и спешно удаляется из полного мужчин купе. Сяо в сонной прострации не успевает озвучить мысль и закрывает рот, из которого должны были сыпаться слова. Он устало протирает глаза, кучкуясь на своей полке и залезая в ноутбук. Скар отмирает. Взглядом унылой собаки смотрит на пожар, растягивающийся на одном из полей. Небо затянуло серым пятном туч, невозможно понять, сколько сейчас часов. Скорее всего, время где-то после обеда. Вагон скоро уснет или займется безделием в сборниках загадок, ребусов, судоку, сканвордов и прочих атрибутов поезда. Парень берет яркую папку с нотами, карандаш, зажимы для нот и плетется с концертный вагон. В абсолютной пустоте в голове он достигает пункта назначения. Было похоже, будто тут уже кипела жизнь. Скрипки лежат на рояле, пыльные, уязвимые. Стоило бы их протереть. Канифоль для смычков упала и раскрошилась по всему красному ковру под инструментом. Банкетка несимметрично к педалям также одиноко стояла. Жизнь кипела, музыка играла, а сейчас остались напоминания. Он вздыхает и идет складывать инструменты на свои места. Что делать с канифолью он так и не придумал. Вероятно, оставит всё как есть, а если совесть проснется, спросит совета у проводницы. Канифоль хочется оплакивать. Она была дорогой, менеджер концерта специально её покупал в поезд, чтоб музыкант ни в чем не нуждался за время пути. Пока он думает, каким способом убрать желтую смолу с ковра, расставляет всё по своим местам. На пюпитр спустя пару минут ложатся ноты, заточенный карандаш и зажим для нот. Его самого тоже потрясывает от движения поезда. Удерживая ногой подставку, он начинает разыгрываться. Он без понятия, слышны ли гаммы в соседних вагонах, но с ними он хочет закончить как можно быстрее и перейти к этюдам и полифониям. Какие-то надоедливые мысли привлекают к себе всё внимание, предназначавшееся игре на инструменте. Они вязкие, как мёд, но нисколько не сладкие. Они похожи на тот серый небосвод над поездом или надпись «не курите в вагонах», которую пассажиры упрямо игнорируют. Они создают кашу, туман и сквозняк в голове одновременно. Они создают какое-то гнетущее смятение в сердце. В окна начал барабанить дождь. Угрюмой завесой он сгущал настроение людей. Случайно поймав своё отражение в окне, Скарамучча увидел не себя, а того уставшего мальчика, который слишком мало соответствовал требованиям своих родителей. Вспоминалось и его обременённое музыкальной школой прошлое, и отяжелённое чужими ожиданиями прошлое. Его лишенное детства будущее. — Можно войти? — заглядывает Сяо, прерывая скрипача от созерцания самого себя пару лет назад. — Заходи, коль пришел, — отвечает парень, заставляя свой мозг снова прийти в готовность думать. С появлением Сяо в его жизни ему это удается туго. Сяо полностью зашел в вагон с почти такой же полной нот папкой и сел за свой инструмент. — Ты разбил канифоль? — парень смотрит на осколки смолы и поворачивается на скрипача в поиске ответа. Ему отрицательно отвечает пустой взгляд и повисшая тишина. — Скар, всё в порядке? — Да тошно как-то… На душе в смысле… Не могу собраться, мысли блуждают где угодно, но только не в черепной коробке. Сяо не отвечает. Но понимает, кивает головой, освобождает крышку рояля и поднимает её, освобождая белоснежные зубы, которые наказывали за неправильный звук кривым звучанием. Скарамучча это усвоил. Либо играй правильно, либо не играй вообще. В «битвах» с клавишными инструментами он всегда выбирал второй вариант. Сяо не отвечает. Только открывает ноты, ставит их на подставку и готовится что-то играть. В самом верху написано что-то, похожее на вальс — Скар бы увидел, если бы не упавшее и продолжающее падать зрение. Пространство окутывает мелодия. Начало похоже на то породнившиеся уныние: темное небо, которое сейчас стало абсолютно черным, прокуренная табличка «не курить», разбитая канифоль у ножки рояля. Тоску в сердце скрипача какой-то человек перевел в мелодию, которую сейчас усердно исполняет Сяо. Ровная спина, четкая игра без лишних призвуков. Может, это и есть признаки мастерства? Отчаяние всё не унималось. С появлением мелодии оно только усиливалось, его стало тяжело игнорировать. Оно начало ныть, как ноет заболевшее колено. Оно невесомо колет тысячей игл в сердце. Оно рушит все слова поддержки типа «всё будет хорошо», «ты со всем справишься», «всё пройдет». В кульминацию всё стихает. Аккуратно по клавишам скачет правая рука, играя незамысловатую мелодию. Мелодия ощущается как первый луч света сквозь завесу тьмы, прояснившийся разум (до него Скаре далеко) или как инструмент, на котором начали играть спустя годы бесполезного лежания. Подключается вторая рука. Вместе они идут бок о бок — годы обучения не могли пройти зря, не для Сяо. Будто закат и полупрозрачные тучи дождя встретились. С неба стучит дождь, а улица залита розоватым светом. Скарамучча был по-настоящему счастлив, когда впервые это увидел. Где-то в папке даже есть проба описать увиденное нотами. Мелодия заканчивается всё той же правой рукой. Она так же весело скачет по клавишам, по белым и черным, оглаживая их. До этого Скаре тоже далеко — он далек до расслабленности рук. По словам его учителей он «дубасил по клавишам битой, а не играл на инструменте» — Как тебе? — спрашивает пианист, листая папку дальше. — Голова пришла на место, спасибо. Как называется композиция? — Какой-то вальс. Я его нашел на арабском сайте без автора, — папка долисталась, а макушка повернулась к нему. — Сыграем вместе? — А что можно? — Вальсы?… «Времена года»…На, лучше сам папку полистай, я не выговорю половину названий. Сборник нот ложится в руки. На файлах есть наклейки с разными надписями, заметки прям на них, чтоб не доставать лист и на нем черкать и какие-то слова. Спустя пару минут глядений скрипач узнает в них названия нот. А еще факи рядом с басовыми ключами. — Что это? — Будто сам не знаешь, — язвит Сяо. — За годы игры я так и не выучил ноты басового ключа. — И не стыдно? — Я играю на пианино для удовольствия, а не чтобы быть лучше других. Есть мастера, которые ночью могут сыграть «вальс смерти» почти одной рукой, — Сяо поворачивается к нему и серьезно спрашивает. — Но если они не получают счастья, то какой в этом смысл? Тишина висит грузом где-то на плечах. А нравится ли ему играть на скрипке? Может, он бы хотел стать отшельником музыкального мира и играть на саксофоне? Или ему внушили любовь к инструменту во время промывки мозгов? Откуда Сяо вообще так философствует? Скар теми же пустыми глазами смотрит на парня. Он этот взгляд быстро понимает. — Я не один раз хотел бросить играть. Единственное, что меня спасло, это любимое занятие. — Например? — Я люблю разбирать всякую хрень, но терпеть не могу гаммы. Так вот — разборы приносили и приносят мне счастье. Мне интереснее разбирать знакомые мотивы, чем всякие пентатоники или еще хуже. Скар ловит себя на мысли, что они схожи. Он сам чувствует тошноту, когда вспоминает то колесо «знаков в тональностях», но играет их, чувствуя при этом какой-то «долг», ведь все играли, он тоже должен. Идея стать отшельником с саксофоном теперь не звучит в его голове как совсем плохая идея. — Вот, — тыкает Скарамучча в рандомный лист, потому что пауза нервно затягивается. — Есть на скрипку аранжировка? — Надо было у Ху Тао папку попросить, она у нас в скрипичных делах мастер, — говорит Сяо, потягиваясь. — Раз название не помнишь, сыграем что-то из бессмертной классики? «К Элизе»? — Я ненавижу «К Элизе». Оно слишком зафоршено в мире музыки. — Если так подумать, то всё в мире музыки слишком зафоршено. Повисает тишина. Угомонившаяся гроза снова напоминает о себе тихим стуком капель в окно. В окне виднеются верхушки белёсых деревьев — скоро остановка. — У меня пропадает всё желание играть, я чувствую тошноту, когда снова думаю о том, что это моя обязанность, — откровенничает скрипач, поворачиваясь к собеседнику. — Как ты с этим справляешься? — Перестать играть на несколько дней. Ты просто быстрее выгоришь, быстрее выбросишь инструмент, быстрее пообещаешь миру забыть музыку, а потом ты скрываешь ото всех свою проснувшуюся страсть. Если не хочешь — не мучай себя. У нас еще есть пара дней до Парижа. По крайней мере у меня, но вроде Франция — конечная остановка. — Значит у меня тоже… Скарамучча многозначительно молчит, а потом собирает скрипку в футляр, убирает ноты, собирает чем может канифоль и «кокетливо» зовет Сяо «обжирать следующую остановку». Отказа не последовало.