Морок

      Теплая летняя ночь окутывала Москву. Богатые дворы, палаты, широкие улицы — все погружалось во мрак. В лунном свете резные узоры на расписных теремах казались чернее самой темной мглы, и причудливые тени их были зловещи.       Федор Басманов отдыхал в опочивальне. Тонкий стан его был обнажен до пояса, правая рука небрежно закинута за голову, левая лежала вдоль тела. Луна освещала его красивое холодное лицо и черные, как смоль, кудри, рассыпавшиеся по подушке. Ничто не прерывало сон царского кравчего, и во тьме опочивальни, которую разрезало лишь мерцание свечи у окна, слышно было его мерное дыхание.       На полу валялся бабий летник, игриво поблескивающий золотистой вышивкой. Весел был пир у царя, хороши были яства, вина на столах его, да утомительны пляски, жестоки его желания…       Тишину опочивальни внезапно нарушил тихий смех, и нежный женский голос протяжно позвал:       — Феденька…       Басманов медленно открыл глаза. Перед ним стояла она — знахарка, ведьма, что служила боярину Никите Захарьину. Лунный свет преломлялся в ее ореховых глазах, в темноте казавшихся черными, золотые кудри рассыпались по гибкому стану. Одета знахарка была в мужское платье, как в тот день, когда он впервые встретил ее на рынке.       — Чего тебе, ведьма? — сев на постели, прошипел Басманов, и синие глаза его зло сверкнули.       В ответ знахарка снова рассмеялась и прошлась по комнате.       — Уходи, — велел царский кравчий.       Знахарка, не слыша, казалось, его слов, подняла с пола летник и приложила к высокой груди. Рассмеявшись, она покружилась с ним по комнате и остановилась напротив Басманова.       — Что, хороши царские ласки? Ну-ка, Феденька, топни ножкой…       В темноте сверкнула белоснежная улыбка, красивая голова лукаво склонилась набок.       — Сгинь, тварь! — вскрикнул Басманов и, выхватив из-за пояса кинжал, рассек им ночную темень.       Знахарка исчезла, но в другом конце опочивальни тут же раздался ее заливистый хохот.       «Нет тебя, нет! Ты не явь, ты морок!» — подумал Басманов, и тут же вздрогнул: знахарка опять стояла напротив него, прижимая к груди летник.       — Что, совсем заела тебя правда, змея лютая?       Губы ее вновь расплылись в улыбке, и Басманов задрожал от ярости. Ничьи слова не задевали его так, как ее, и ничья насмешливая улыбка не жалила так сильно. Да никто и не смел смотреть на него так дерзко и прямо, а если и судачили о расположении к нему царя, то так, чтоб он не слышал, ибо сурово было наказание… Чертовка не боялась его, не отступала, когда встречалась с ним взором. Ее взгляд пронзал, жег, как раскаленное железо. Гордость его была всякий раз уязвлена, однако он, как ни старался, не мог выкинуть девку из памяти…       Знахарка небрежно бросила летник на пол и усмехнулась:       — Еще вспомнишь обо мне.       Сверкнув на прощание лукавым взором, она исчезла прежде, чем он успел метнуть в нее кинжалом.       Положив голову на подушку, Басманов вновь попытался заснуть, но не смог. То ли сквозь сон, то ли сквозь явь, он опять видел проклятые глаза и слышал заливистый смех…       А после услышал еще кое что. Во тьме до слуха сперва донесся ритмичный звук, а после в глаза ударил слабый свет.       Внезапно он оказался в густом лесу. Воздух вокруг пронзал сладковатый запах трав. Вдалеке Басманов заметил свет: кто-то танцевал в свете тусклого огня. Подойдя ближе, он снова увидел ее. Золотые кудри знахарки пылали, освещаемые огнем, а ореховые глаза так и притягивали к себе. Она была одета в простое платье с золотистой вышивкой, которое плотно обвивалось вокруг тела. Движения ее были легки, плавны, но полны силы и страсти.       — Ты пришел, — он услышал ее голос, глубокий и мелодичный. — Я ждала тебя…       Знахарка хлопнула в ладоши и закрутилась в неистовой пляске. Кудри вились золотистыми змеями, алые губы раскрылись в улыбке, но ее глаза смотрели на него уже не со смехом: в них зажегся опасный огонь.       Сердце Басманова забилось быстрее. Его пронзило жгучее желание схватить знахарку за длинные кудри так, чтоб она вскрикнула от боли, запрокинуть красивую голову и испытать ее губы в неистовом поцелуе… А то и самому пустится в пляс, чтобы ее гибкий стан обвился вокруг его, чтоб их руки сплелись, чтоб зазвенела в ухе длинная серьга — подарок царя…       Она все танцевала. В ней чувствовалась и сила, и мягкость, и страсть, и нежность, и он не удержался, шагнул ближе…       Казалось, это сладкий сон… Они плясали, отблески пламени играли на их разгоряченных лицах, губы все приближались, прерывистое дыхание было у самого лица… Но Басманову казалось, что они плывут, а не кружатся в бешеной пляске…       Вскоре сладкий сон стал обращаться в леденящий кошмар. Поднялся ветер, потушил огонь, растрепал густые кудри… Что-то рядом вздрогнуло, протяжно завыло… Они остановились. Глаза знахарки засветились вдруг страшным светом, и Федор почувствовал, как вокруг него снова началась пляска: это веселились черные тени не то людей, не то нечисти… Они извивались, касались его, манили, словно желая увести в бездну, в которой нет ничего, кроме мрака и вечной ночи. Он попытался отступить назад, но его ноги будто приросли к земле.       — Агния! — надрывно крикнул он, кажется, впервые назвав ее по имени, но красивое и жестокое лицо знахарки уже растворилось во тьме.       …Басманов открыл глаза и вскочил с постели. Часто задышав, он приложил руку к влажной от пота груди.       «Морок, наваждение», — подумалось ему.       Он посмотрел в окно. Свеча догорела и потухла, оставив легкую дымку. Вдали слабо забрезжил рассвет. На полу лежал бабий летник, игриво поблескивающий золотистой вышивкой.