+
6 августа 2024 г., 16:36
Судебный зал Нюрнберга гудел как воробьиная неистовая стая. Кто-то орал и требовал сейчас же вздернуть кровопийц, кто-то парировал, что не все подряд немцы — людоеды.
Людвиг вдруг перестал воспринимать эти звуки, смешавшиеся в один гул, словно оглох. И устал. Теперь смерть для него действительно стала желанной, освобождением от этих мук. От этого позора и давящего страха. Людвиг, давая приказы использовать труд пленных, ни разу не был в концентрационных лагерях. Последние же недели он имел несчастье прочувствовать всей душой участь заключенного. Когда его, совершенного не считаясь со званиями, наградами и заслугами перед отечеством, бесцеремонно валили на землю, придавливая его лицо сапогами, заковывали в металлические браслеты, вышвыривали из темной зловонной камеры через несколько бронированных дверей в маленькие комнатки для допросов, где следователь как высшее божество, свободный и спокойный, сидел за столом с телефоном, а на Людвига давили прутья клетки, словно был он отвратительным и бешеным зверем. А после — снова тяжелые двери, мельком светлый коридор, и снова тьма, нары, тишина и неизвестность.
Людвиг повернул голову, посмотрел на сидящего рядом брата. Гилберт был все в том же обтрепанном коричневом плаще и в кожаной рабочей кепке набекрень, точно такой же, как в тот день, в который его задержали. И с точно такой же неунывающей миной, покорно и без страха позволяющей союзникам делать свою работу, заламывая ему руки и также укладывая лицом в холодный камень мостовой Берлина, сам протягивал руки, чтобы грубые солдафоны заковали его тонкие запястья в наручники. О чем думал Байльшмидт во тьме на промятом и отсыревшем матрасе камеры, что придавало ему сил превозмочь этот страх и это страдание? Людвиг не мог осмыслить и принять такую покорность. Пруссия покорным не был никогда. Но у него всегда был план, и он всегда знал как будто чуть больше, чем осведомленный обо всех обстоятельствах и о самых невероятных вариантах развития событий Германия…
Людвиг ожидал рокового приговора с замиранием сердца. Гилберт с напускным равнодушием и какой-то затаенной в алых глазах победно-коварной улыбкой. Они оба прощались с прошлым в тот день, прощались друг с другом. Людвиг с тревожной печалью, Гилберт с почти ничем не прикрытой радостью, сбрасывая оковы, отрекаясь от брата ради мечты и самого идеального, по его мнению, будущего.
Оглашение приговора, как в тумане. Людвиг не слышит слова верховного суда. Он вдруг опомнился только когда Альфред со своей извечной сверкающей улыбкой подхватил его под локоть. Германии хочется дернуться, вырваться из этих объятий, но хватка сильна, словно капкан. В неразберихе и толчее, увлекаемый Америкой к дверям, он успевает обернуться и бросить последний взгляд, находя брата. Пруссия, все еще находясь на скамье, смущенно пряча тихую улыбку, протянул руку России. Они обменялись короткими фразами. Затем их от взгляда Людвига скрыла толпа. В блеклом свете судебного зала без окон, он заметил только как рука Брагинского ласково и уверенно легла на плечо в коричневом потрепанном пальто…
***
В тот же день, спустя пару часов, Людвиг очутился в Рейхстаге, в собственном кабинете. После застенок тюрем, пыток, унизительного и страшного суда, это казалось нереалистичным, словно сон. Даже сумрак, застилающий светлый день мрачными потоками, словно низкие тучи заплывали в широкие распахнутые окна, не потревожил наливающее внутри него ликование и облегчение, вызвавшее в теле такую дрожь, что стоять он уже не смог. Людвиг опустился несмело за стол. Он все еще был облачен в военную черную форму, без знаков отличия, без медальной планки и без погон, но в ней без труда всякому угадывался идеальный нацистский крой. В звонкой тишине он, наконец-то попривык снова находиться на воле, без слежки и бесконечных допросов. И почти поверил в свою свободу и прощение для себя. И сопротивляясь всей душой, заскрипев зубами, мысленно поблагодарил Америку, за то, что именно он забрал именно его в свою зону оккупации. Кажется, что все не так уж плохо, и можно попробовать договориться, сотрудничать. В отличии от американца, злобный Брагинский, словно кара небес, — Людвиг уверен, — такой поблажки никогда бы фашисту не выдал. Германия откинулся в кресле, устало прикрыл голубые глаза и погрузился в блаженное безмыслие. Однако свобода и тишь не продлились долго. Открылись с размахом и грохотом двери кабинета Рейхстага, пространство заполнилось какими-то незнакомцами, они сменяя друг друга, все заносили в кабинет Людвига какие-то коробки, ставя их на полу, столе, громадами и кучами неровных, грозящихся обвалом, пирамидами. Вскоре все вокруг оказалось заставлено и завалено картоном с иностранными этикетками. Западный немец шокировано разглядывал все новые подношения. Тут были дефицитные мясные деликатесы, экзотические фрукты, ящики с элитным алкоголем, множество всего, полное изобилие. Люди вышли, остался в кабинете Людвига только один. Германия застыл, словно каменное изваяние, безмолвное и на все согласное, пока американец приплясывающей походкой и рваной белозубой улыбкой приближался к нему, как конец света. — Ну что же, Людвиг, как тебе блага западной цивилизации? — Джонс с прыжка водрузился на стол рядом с немцем. «Какая наглость!» — покосился озлобленно исподлобья Германия на американца. — Какая гладкость… — сказал вдруг Альфред. Американец провел туда и обратно по полировке столешницы, задумавшись. А потом вдруг снова натянул на лицо уверенную и беззаботную улыбку и опустил, не глядя, руку в первую попавшуюся коробку. — О, персик! Кажется, из Марокко. Будешь, Лю? Людвиг как под гипнозом принял надкушенный американцем заграничный фрукт, боясь сделать что-то не то, в присутствии высокого начальства. Надкусил сочную приторную мякоть, предчувствуя приближающийся приступ тошноты. — Судя по твоей молочно-кислой роже, персики не твое, — не растеряв ни люмена своей драгоценной лучезарной улыбки, пробормотал с каким-то пошленьким подтоном Америка, — Тогда может… Америка оглянулся пристрастно что-то разыскивая, не спеша, весьма картинно, подошел к одной из коробок. Оторвал от грозди спелый желтый банан, деловито очистил кожуру, облизнул весь фрукт игриво сверху до низу. А затем поднес к холодным губам немца. Поводил упругой мягкостью, стремясь проникнуть фруктом ему в рот. Немец слабо мотает головой, так что белокурые пряди выпадают из-под черной фуражки. — Ну же, Лю. — недоволен сателлитом американец, — Не сопротивляйся неизбежному. Мы не враги теперь. Но союзники против красной угрозы Брагинского. — Подкупаешь меня… бананами… — озвучивает очевидное Германия, и в его голубых сапфирах стынут слезы. А Альфред даже не пытается прикрыть свои намерения хоть каким-то благородным предлогом. — Да, и я дам тебе все, что захочешь. Все… получишь любые блага. Мятежному твоему восточному братику такое и не снилось, будь моим. — Найн! Дас ист май ланд… майне вельт… Американец резко спрыгивает со столешницы, хватает под локоть немца, заламывая его руку. — Выбора у тебя все равно нет, милый, — приговаривает нависший над жертвой стервятник, толкая немца на стол, рывком распахивая его до сих пор черный китель. Джонс победно скалится и сжимает резкой хваткой горло своего нового раба, почти перекрывая воздух. Черная фуражка без кокарды падает с головы Германии прямиком в ящик с бананами. «Где ты, брат? Помоги мне! Лучше бы мне умереть на виселице, но не предав себя! Гилберт!» — вопил внутренний голос задыхающегося Людвига, не сопротивляющийся свершающемуся позорному насилию, но уже просто в отчаянном страхе за саму свою жизнь. «Думаешь, твоя взяла, Брагински?! Рано обрадовался, комми, хоть всю Европу пропашу, но и тебе за щеку вставлю! — коварно сверкал светлыми злыми глазами Америка, глядя на обессилевшего немца, его зрачки по звериному превратились в щелки. — Моим будешь, и весь мир предо мною на коленях…» Мысли обоих летели за границу серого бетона Берлинской стены.***
А там за стеной мир был абсолютно другой. В огромном кабинете в Дрездене было светло, хотя и давно уже часы пробили полночь. Но свет не лился из окон или потолочных ламп — золотистое сияние источал будто сам воздух. Все вокруг, мебель, зеленый абажур лампы, телефон на столе, знамена и макет советской космической ракеты в уголке, золоченые и мраморные бюсты Маркса и Энгельса, огромное панно с изображением циркуля в колосьях — все сверкало, наполненное уютом и радостью владельца кабинета. В просторном зале были социалисты из Варшавского договора. Пили шампанское, дружно целовали друг друга в щеки, восхваляя великое братство народов. Среди клубов сигаретного дыма и переполненных ежиков пепельниц ГДР и СССР тоже расположились на столе и пили шампанское — дегустировали уже третью на двоих бутылку «Рот Кепхен», визитную карточку восточной Германии. Гилберт сосредоточил слегка размытый от шампанского взгляд на большой алой звезде на стене, а затем и на такой же на кокарде буденовки русского. — Я столько мечтал об этом… двадцать лет назад у меня почти получилось. Но именно ты исполнил мою мечту… За тебя, майне либе! Давай на брудершафт! Они сплели руки, выпили. Прусак прикрыл глаза и всем телом, как и всей душой своей потянулся к возлюбленному и желанному русскому, стремясь заполучить великую награду — его поцелуй. Он почувствовал тепло близости чужого тела, но вместе с тем его губ коснулся холод. Гил открыл очи и расстроено с мольбой заглянул в хитро прищуренные фиалковые очи, бархатно-темные и загадочные. — Подожди, дорогой ГДР, докажи мне свою доблесть и верность, — приобняв товарища, прошептал ему на ухо Брагинский так томно и вкрадчиво, будто коснулся обнаженного сердца, заставляя все тело трепетать восторгом. — Я готов, любимый, выполнить любое твое поручение. Что я должен сделать? Иван не ответил, только лишь стрельнул льдисто и убийственно в сторону Чехии. Чех почувствовал спиной этот взгляд, похолодев душой. Вокруг него будто бы разом погасло все золотое сияние, все вокруг погрузилось в темноту, отставив только его самого, будто подсвеченного неумолимым лучом прожектора. Он увидел, как рука Байльшмидта взметнулась вверх, отдавая честь Брагинскому, и тут же алые очи и хищная улыбка восточного немца прожгли его насквозь. Немецкую боевую традицию и воинственность за пояс не заткнешь даже спустя десятилетия и прикрыв алым знаменем дружбы народов. Уже на следующий день танки с циркулем на броне были у границ Чехии, и грозные прусаки стреляли залпами по Праге, защищая социалистический, угодный обожаемому возлюбленному, строй.***
— Операция «Дунай» выполнена успешно. Мятеж подавлен. Больше чехи не побеспокоят тебя, майне либе, — отрапортовал вернувшийся с чешских полей ГДР. Брагинский довольно улыбаясь подошел к товарищу, застывшему в идеальной выправке с высоко поднятым подбородком. — Молодец, Байльшмидт, вспомнил былую славу… — Россия обошел немца со спины, его рука в черной перчатке настойчиво прошлась по пуговицам немецкого военного мундира, достигла воротника и ловко начала растягивать блестящие пуговицы, другой он стянул с белоснежных волос его фуражку, и почти беззвучно прошептал: — Получай же теперь свою награду… Только теперь Гилберт, наконец, перестал быть застывшей в воинском церемониале статуей. Оттаял, вспыхнул под ласкающими его пальцами, выдохнул шумно, будто вечность был лишен воздуха, будто вынырнул из воды, чтобы тут же захлебнуться вновь в поцелуях Брагинского. …за стеной задыхался Людвиг. Уже совершенно утративший самого себя, покоренный, обезоруженный и укрощенный Америкой. Задыхался не как его брат, испивая горько-сладкий яд, пьянящей любви на грани наваждения, от счастья владеть и счастья принадлежать, от предчувствия хрупкости этого рая. Людвиг задыхался от даров американского порядка, основанного на правилах и заменившего собой воздух свободы и суверенности. Он давился, но продолжал упорно, в угоду Джонсу, поглощать все эти химические и пластмассовые яркие подношения, все эти свободы, равенства и толерантности либерализма, которые внушались уже совершенно недемократично, почти насильно. Но западный немец с равнодушным видом покорно открывал рот, в который скалящейся Джонс засовывал смятые доллары, проталкивал глубже, внимательно следя, чтобы личный пес все проглотил. А затем надевал на него ошейник с золоченой цепью и усаживал возле своих ног у подножия сотканного из воздуха и мыльных пузырей своего трона. …За стеной обнаженный и растрепанный Байльшмидт надевал сам себе на шею точно такой же ошейник диктатуры, с безумным блеском в глазах и сумасшедшей улыбкой на обкусанных в страсти губах, готовый на все, жаждущий принадлежать России и иметь право им владеть, заковать себя с ним на веки вечные, и чтоб никто не смог бы разорвать эту цепь. Гилберт трепетно с торжеством подал конец своей цепи Брагинскому, вручая ему всего себя. Иван привлек его за ошейник ближе, целуя неистово. И выпустил из руки поводок.
