Rainy mood

Антон плакал. Просто плакал, а Выграновский не знал, как ему его утешить. Что сказать, что сделать… Он просто взял ему пива и просто сидел рядом, опасаясь отойти. Хотя уже очень хотелось: он пришёл в бар, когда он пригубил вторую пинту, и его пенный эликсир уже явно подошёл к концу. Ему не на кого было оставить его, да и не хотелось, чтобы кто-то ещё видел его дождливое настроение.   Кажется, это он придумал называть это так. Когда-то давно, когда Антон был просто другом в их большой компании. Достаточно пёстрым, чтобы не запоминать лица. И достаточно большим, чтобы позволить себе случайный секс без обязательств. Выграновский изначально зауважал Антона именно за то, что у него с ним ничего не было. Хотя он и подкатывал. Он, помнится, был пьян, настойчив и казался себе весьма привлекательным. «Не хотите ли немного потрахаться, Антон?»   «С вами-то, херра Эдуард?» «А то, Антон!»   «Вы красавчик, конечно. Но как-то… нет. Хотя, признаться, всерьёз боюсь обидеть вас отказом»  «Очень жаль, очень жаль…»   Разговор этот происходил на балконе гостиничного номера, в одной из комнат которого подруга Антона уже во всю отдавалась Арсению: Эд об этом знал и был немного обескуражен. Но они продолжили болтать, а уж по ходу беседы выяснилось, что Антон и вовсе не поклонник Арсения.   «Не настолько, как она» — парень кивнул в сторону полураскрытого окна, из которого доносилась весьма характерная возня. Эд пожал плечами: в этих краях «нет» всегда означает «нет».   Когда они встретились во второй раз, Эд узнал его, хотя он осветлил волосы и сделал себе кудряшки, так ещё и набил пару татуировок себе на руку. Он и сам вовсю щеголял татуированный, потому, первым делом, рефлекторно протянул руку к его руке, всматриваясь, а после к причёске, пощупывая концы.   «Я могу посоветовать тебе хорошего тату-мастера, Антон»   У него был свой. Точнее, была.   Так завязался второй их разговор, и, кажется, родилась эта маленькая дружба, прямо сейчас дающая ему право обнимать его худые, дрожащие плечи, иногда ныряя узким длинным лицом в кудри Антона. Просто, чтобы сказать, что всё будет хорошо. — Всё будет хорошо.   — Не будет, Эд. Всё закончено, и я… — всхлип, сменяющийся тихим стоном.  — О, Эд… Я не знаю, как дальше жить. Понимаешь?   — Понимаю, — соврал он. Единственное, что он понимал — дело в Арсении. Немного поёрзав на стуле, он добавил. — Эммм… Может, расскажешь мне, что случилось? Как-то конкретнее, что ли…   — Может. Слушай, я дико благодарен, что ты здесь…   — Это случайность!  — Тем не менее. Я возьму себе пару шотов вискаря, а ты сгоняй отлить, ладно? Видеть не могу, как ты ёрзаешь.   — Спасибо. Я быстро!   Уходя в уборную, он услышал, как он смеётся. Тоскливым, но вполне живым смехом. Что ж, уже что-то. Антон, как и обещал, сходил-таки за вискариком. Подумав немного, он тут же перелил оба шота в свою пинту тёмного, под ободряющим взглядом бармена. Вечер был ранним, день — будним, и пялиться пока что было особо не на кого. Но Антону Шастуну не было до него никакого дела. Помешав пальцем по верхам получившуюся бурду, он тут же пригубил, чуть поморщившись.   Да. То самое. Но с крепким алкоголем пора завязывать.   Сегодня был третий день его страданий, и они определённо вышли на самый свой пик. При мысли об этом, на его глаза навернулись слёзы, но он только вздохнул. Хватит. В самом деле, надо как-то брать себя в руки. Или уже, в самом деле, пойти да прыгнуть с моста.   Вынув мобильный, — серый айфон «как у Арса», — он посмотрел на мёртвый дисплей. Ничего. Ни-че-го. Обычно такой щедрый на глупости в сообщениях, Арсений уже который день молчал, как рыба об лёд. Интересно, а Эд знает, что этот смартфон — вовсе не «как у Арса», а тот самый? Его собственный, который он так вот запросто сменил на более пафосную модель.   — Сменил. На более пафосную модель. Модель, Шастун… — проговорил Антон вслух, всхлипнул и замер, пытаясь проглотить тугой комок обидной горечи и слёз, которые не хотел бы выпускать наружу.   Он не заметил, как влюбился. А потом всё было слишком сладко и гладко, чтобы продолжаться хоть сколько-то долго.   Началось всё как раз с этого чёртова айфона, который Арсений долго не мог пристроить: ему было банально жаль расставаться с одним из «огрызков», и он находил тысячу отговорок, чтобы не выставить его на продажу. Серёжа, кажется, даже предлагал ему замутить что-то вроде аукциона, но идея повисла в воздухе. Впрочем, Попов её даже немного развил — в своей обычной манере. Они тогда зависали в клубе — крутая компания парней и стайка приближённых к императорским особам девчонок, половина из которых встречалась с парнями из банд попроще. Так или иначе, основу этого косяка дамочек составляли тайные и явные фанатки Арсения. И это не на шутку прокачивало его чувство собственной важности.   По мере того, как он напивался, у него вызрело гениальное предложение, которое он тут же и озвучил.   — Господа и дамы, минуточку внимания! Как вы в курсе, ваш король, — он прокашлялся, давая время оценить шутку и посмеяться. — … ваш король уже заказал себе флагманскую модель богомерзкого огрызка. И эта вещь уже несколько дней в работе. Рекомендую! НО! У меня остался мой старый аппарат… — в долгую драматичную паузу натолкались и неловкие смешки, и девичьи вздохи, оттеняющие двусмысленность сказанного. — … который я не хочу продавать как бывший в употреблении. Он такой клёвый! Он был моим! Это артефакт, практически.   — Подари его мне, — донеслось с соседнего стола. Это сказала девушка с синими волосами и лисьим прищуром. Кажется, Мия. Но Арсений даже не думал среагировать.   — Мы с Егором подумали, и я решил, что презренные бумажки нужно направить на благое дело. Если вы не догнали, я хочу устроить тут маленький розыгрыш. Победитель, предложивший самую вкусную сумму, получит заветный приз, — он покрутил телефоном в воздухе. — И маленький бонус лично от меня.   — И какой же? — скептично поинтересовался Эд, сидящий рядом с Антоном, и почти весь вечер что-то строчивший в собственном смарте. — Удиви меня…   Арсений встал со своего места и уселся на столик, обводя всех присутствующих чуть затуманенным пьяным взглядом.   — Сладкий-пресладкий, долгий-предолгий поцелуй, Эдуард. У тебя этого стаффа навалом, можешь не участвовать.   — Действительно, — буркнул Выграновский в ответ, не поднимая головы.   Антон хотел было не встревать в это: на кой-чёрт ему смартфон Арсения? Тем более что буквально через минуту после старта этого конкурса Эд откланялся, вежливо предложив провести его, если он пойдёт домой прямо сейчас. Но Антон остался. Через неделю у его лучшей подруги Иры был день рождения, и она была бы счастлива заполучить такой вот подарок. Вдогонку к тому сеансу секса, о котором Арсений либо не помнил, либо предпочёл не вспоминать.  Ира была влюблена в него. Немножко. Хотя и считала это дуростью. Так почему бы и нет? Антон почувствовал азарт, когда цена старого айфона Попова достигла шестисот евро. Серёжа следил за торгами, покуда Арсений прятался за тёмными очками внутри и без того затемнённого помещения. Последняя ставка была за Мией: казалось, все уже сдались, и даже Арс немного скис, понимая, кому достанется бонус.   Эти губы он уже целовал.   — Восемьсот, — громко сказал Антон, слыша свой голос почти что со стороны.   — Шастун?! — отозвался Арсений со своего места. — Неожиданный поворот, мне даже интересно!   — Уймись, ладно?   — Только наличные, — напомнил он, расплываясь в улыбке.   — Восемьсот пять, — предложила Мия с видимым неудовольствием. — Да, восемьсот пять!   Арсений поднял бровь, не снимая очков. Антон позволил Серёже сказать «раз», а потом и «два». Он дал Мие возможность поверить в то, что она победила, прежде чем спокойно озвучить следующую ставку.   — Тысяча евро, Арсений.   — Вау… Шастун, ты меня поражаешь. Зачем тебе это?   Сергей не знал, как быть — то ли засчитывать, то ли обождать. Он слишком явно ждал отмашки от Арса, а тому явно хотелось ещё немного хвост попушить.   — Не имеет значения. Серёж?   — Тысяча евро — раз…   — Мальчишка, его слюнявый поцелуй не стоит десять сотенных, остановись! — воскликнул кто-то в толпе. — За эти бабки можно купить три таких же айфона…   — Они уже не продаются, — деловито заметил Арсений. Он-то был уверен в том, что свои деньги получит. — Ну, так что там у нас, Серёг?   — Тысяча евро — два…   Мия скрестила руки на груди. Её губы дрожали от обиды.   — Я могу уступить тебе бонус, — быстро сказал Антон. — Мне нужен только артефакт. Для подруги.   Посыл куда подальше она прочла по губам. Что ж, Москвички— гордые девушки.   — Тысяча евро — три, — выдохнул Серёжа.  — Торги закрыты.  — И?   — Если ты хочешь наличными, придётся прогуляться со мной до ближайшего банкомата. Один я не рискну, — предупредил Антон, уже готовясь к тому, что Арсений психанёт. И тогда приз достанется уже отчаявшейся Мие.   — Не вопрос. За косарик я с радостью подышу ночным воздухом, Шастун.   Антону хотелось сбежать. Он даже успел пожалеть о том, что не воспользовался предложением Эда, потому что тащиться в одиночестве было не самой радужной перспективой. А банкомат был здесь, рядом, в трёх скачках от клуба. Эти деньги он планировал потратить на отпуск, но, видимо, не судьба. Придётся опять звонить отцу в Воронеж и жаловаться на трудную жизнь в столичном регионе…   Оказавшись на улице, он поёжился, но и не подумал дожидаться, пока Арсений догонит его. Антон смело шагнул в темноту, надеясь, что не встретит никого по пути.   — Не гони, Шастун. На пень наскочишь! — Попов уже сопел сзади. — Сказал же, подожди…   — Время позднее, сумма немаленькая. Если честно, я немного опасаюсь того, что пойду домой один. Наверное, умнее будет такси вызвать…   Поравнявшись с ним, Арсений легонько толкнул его плечом.   — А ты уже домой собрался? Не хочешь удачную покупку обмыть или что-то вроде того?   — Можно подумать, ты недостаточно выпил сегодня…   — Ты зануда, Шастун!   Под эту сурдинку он послушно дошёл с ним до банкомата, прикурил, пока он вбивал пин-код, и улыбался, словно чеширский кот, под утробное урчание, означающее выдачу наличных. Антон протянул ему сложенные пополам банкноты.   — Пересчитай. И гони приз.   — Угу, — он перебросил сигарету в угол рта, сосредоточенно нахмурившись. — Секундочку…   Отлистав две сотенные бумажки, он вынул из кармана айфон и вложил его в руку парня. После чего торжественно вручил ему оставшиеся после размена восемьсот евро.   — Дико признателен за то, что ты так проникся моей клоунадой. Но эта штука… Серьёзно, он хороший, работает, от облака уже отвязан… Кажется. В общем, это чудесный аппарат, но он не стоит таких денег. Прости, Антон. Не могу взять столько.   — Круто, ты даже имя моё вспомнил! — он снова завел банкомат, заталкивая деньги в купюроприёмник, пока он не передумал. — А у Мии взял бы?   Руки Арсения, сомкнувшиеся у него на талии, стали полной неожиданностью для Антона.   — Мия — взяла бы. Да кто ж ей даст-то теперь…   — Как ты помнишь, я на бонус не претендую, — это прозвучало обидно, но он не обиделся. Густо пахнущий алкоголем, тяжёлый и даже слишком тёплый, навалившийся сзади, Попов был уверен в себе на сто десять процентов.   — Бог с ним, Шастун… Ты такой хорошенький — я бы тебя съел.   — Значит тебе давно пора на диету, мой сдобный друг, — проговорил Антон, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Пожалуйста, мне нужно домой…   — Куда там тебе? Хотя, ну, не вопрос, я пройдусь. Мы пройдёмся.   — Тебя ждут в клубе…   — Ооооой, кто? Серёжа? Его ждёт дома Маша. Дима там тоже при бабе. Эд уже сдёрнул, как обычно. Кто меня там ждёт? Фан-клуб «Монологи вагины»? Я не настолько накидался, чтобы хоть на полшишечки отлюбить кого-то из них. Забудь, а…   И он забыл. Они шли медленно, и не такой уж пьяный Арс будто бы специально петлял по боковым улицам, чтобы пришлось идти дольше. Они болтали о чём-то, о чём раньше даже не заговаривали в присутствии друг друга — и это было страннее всего. Будто Антона никогда не раздражал надутый павлин, каким он мог быть публично, а он никогда не звал его «Шастун», будто забыв о том, что у него есть имя.   — Может, пригласишь меня? — Попов задрал голову, точно пытался угадать, на каком этаже он живёт. — Сколько мы уже знакомы? Года два?   — Около того, Арс. И за это время ты исхитрился трахнуть всех моих немногочисленных подружек.   — Правда? — удивление в его голосе было праведным. — Слушай, я не специально. Они сами на меня лезут…   — Я не из тех. Спасибо, что провёл.   Он перехватил его ладони своими.   — Такие ручки красивые… Пальчики… Замёрз, да? Ещё одна сигарета — и я пожелаю тебе спокойной ночи. Постоишь со мной? Пожалуйста…   — Хорошо, Арс.   Антон избегал смотреть ему в глаза, а он не торопился закурить, всё ещё держа его руки в своих и пытаясь согреть их дыханием.   — У тебя есть кто-то?   — Не кто-то, а что-то. Собственное достоинство, Попов.   — А если ответить по существу вопроса? — не отставал он.   — Нет.   — Тебе нравится Эд, быть может?   — Он славный. Нравится, но явно не в том смысле, в котором ты интересуешься. Мы с ним друзья, Арс. Он — наш с тобой общий друг.   Поднырнув, Попов положил его ладони поверх своих колючих щёк, удерживая, хотя в этом не было необходимости: Антон Шастун не стал бы вести себя глупо. Ему нравилось ощущение под пальцами… И долгий поцелуй, неизбежно и предсказуемо последовавший за этим маленьким манёвром, тоже понравился.  Спокойный, но пробирающий до мурашек. Нежный, но острый.   Не удержавшись, он ответил, пройдясь по его виску.   — Не люблю быть должен. Спокойной ночи, Шаст… — прошептал он, с неохотой отступая на шаг.   Антон поднялся к себе, но так и не смог уснуть. Тогда же он решил, что оставит айфон себе. Отвязав его от облака, Арсений не потрудился стереть из него свои фотографии. Устроившись в постели, он методично листал их, пропуская глазасто-губастые селфи некой Алёны.   Шаст. Так никто не звал его. И он чувствовал, как тает.   Спустя примерно час он был готов уснуть, как в дверь позвонили. Сердце ухнуло вниз от неожиданности. Антон был готов не открывать, даже ноги с постели не свесить — мало ли, кому взбрело в голову ломиться к нему в такое время. Но настойчивые трели, выносящие мозг и остатки сна повторялись снова и снова.   Он с детства ненавидел звук дверного звонка: домашний был совершенно жутким и пронзительным, будто пробный пуск машины дантиста. И в неурочный час он звонил только тогда, когда случалась беда. Когда пришли сообщить о смерти его деда, маленький Антон проснулся от этого звука, впервые в жизни испытав парализующий страх, сдавливающий его ноги чуть повыше колен. Перебравшись в столицу, он долго выбирал звонок, который не полосовал бы ему нервы — и он был прикручен до минимальной громкости.   Звонки повторялись снова и снова, — Антон уже наращивал ногой тапки, чтобы встать и хотя бы в глазок посмотреть, от всей души надеясь, что не заливает соседей. Только этого ему сейчас и не хватало, в самом-то деле.   Посмотрев в глазок, он увидел только чёрные волосы, но догадка была молниеносной. Внутренний голос подсказывал, что не стоит даже скрипеть половицей, выдавая своё присутствие, но руки уже тянулись к замку. Хотя, цепочку он догадался набросить.   За дверью стоял Арсений. Первой мыслью Антона было то, что он передумал и хочет всю сумму обратно. И ему уже через секунду стало стыдно, что он вообще думает так. Хватило взгляда, чтобы понять: он немного взволнован, и от привычного глазу записного хама не осталось даже воспоминаний.   — Прости, пожалуйста. Стою здесь, как дурак… Но иногда я действительно дурак. Можно мне войти?   — Даже не знаю, Арс. А зачем?   — Дай подумать… Затем, что я вернулся сюда от своей собственной двери. Очень хочу поговорить с тобой. И кофе. И в душ. Завтра у меня автобус…   — Тогда ты много времени потерял, зайчик.   — Антон… — он потрогал пальцем блестящий металл цепочки и улыбнулся, глядя себе под ноги. — Я хочу, чтобы меня ты разбудил, а не будильник. Будильника я и не слышу-то никогда…   — Ты проблемный, Арс.   — Я? Очень. Иногда это кажется романтичным, нет? — он подошёл вплотную к щели между кромкой двери и стеной, заглядывая внутрь. Не удержавшись, Антон погладил его по колючей щеке.   — Иногда я тоже редкостный дурак, Попов. Сделай одолжение, не извиняйся утром и не пользуйся этим слишком часто.   Антон Шастун понимал, что делает глупость. Притом, глупость непозволительную. Понимал, что лучше бы отправить его домой — уже изрядно проветрившегося, оттого не особенно обидчивого. Что не стоит портить несколько лет вполне годной дружбы такими вот спонтанными фокусами. И что сам это всё закрутил — понимал тоже. Но уже через минуту он сбросил цепочку, отступая на шаг от двери, позволяя Арсению Попову войти — и уже через мгновение оказываясь в его крепких руках.   Хрупкий парень в тонкой пижаме — в объятиях взбудораженного ночной прогулкой начинающего рокера в пахнущей сигаретами косухе.   Он прекрасно знал, насколько он неидеален. И не мог понять, что за странное чувство движет его. Меньше всего это смахивало на благотворительность. Ему хотелось целовать его, быть с ним, слышать его странноватый смех и немного жмуриться от того, как он включает звезду. Никогда раньше Антон не задумывалась о том, что влюблен в Арса, предпочитая отгонять от себя эти мысли как бесперспективные. Но прямо сейчас эта влюблённость завела его в глухой угол спонтанной связи, продолжением которой могли стать руины дружбы или фундамент отношений. Что именно — покажет только утро.   А пока что он сосредоточился на том, чтобы снять с драгоценной рок-звезды майку без видимого ущерба.   «Я хочу, чтобы меня ты разбудил, а не будильник»   Сидящий за столом, грустный и заплаканный Антон улыбнулся. Тогда, после их первого по-настоящему близкого знакомства, Арсений-таки опоздал на автобус. Но не потому, что он не разбудил его: просто, проснувшись, они решили повторить. Не зная, что его смартфон разрядился и Эд уже давно отыскал пятый угол от беспокойства.   Глотнув своего импровизированного коктейля, Антон поёжился. Он действительно не знал, что делать.   — Вываливай, — скомандовал Выграновский, вернувшийся из уборной. — Давай, расскажи, что тебя беспокоит. Что натворил этот безумный человек?   — Ничего особенного… — он подпёр щёку ладонью и улыбнулся, хотя уголки его губ прыгали, выдавая сдерживаемые, но неукротимо подступающие к самым глазам слёзы. Антон Шастун очень старался. — Просто бросил меня, ничего не объясняя.   — Не похоже на Арсения, он любит обосновать, — Эд напрягся, потому что прекрасно знал, что это и есть типичнейший Попов, бегущий от проблемы. С одной стороны, мало ли… Жаль, конечно, если они расстанутся. Но, с другой, — если он спрыгнул без объяснений, значит, действительно есть какая-то болезненная для него не-ерунда.   Антон только плечами пожал, в очередной раз отхлёбывая.   — Хочу напиться и забыться, честно. Мне просто нужно это всё пережить. Я выбираю переживание под анестезией, иначе всё это наше с ним общее сентиментальное дерьмо вырвется из меня наружу…   — Антон, может, стоит…   — … и я, чего доброго, позвоню ему и потеряю остатки гордости.   — Если он молчит, то ему тоже несладко, — Эд не знал, что ему сказать. Как утешить. В этом сложном деле он не продвинулся ни на йоту: разве что, теперь мочевой пузырь не мешал ему сосредоточиться.   — Тебе ли не знать, чем он занят в последнее время.   — Ой… — закатив глаза, Выграновский вздохнул. — Если ты о его похождениях, то слухи о количестве баб в наших гримёрках сильно преувеличены.   — От него самого три дня ни слуху, ни духу. Перед этим он просто прислал смс. Написал, что всё кончено. Понимаешь, Эд? Он послал меня по смс. Такое чувство, что это не со мной вообще происходит…   Врать было неудобно: отмазывать вокалиста, когда его уже бывший парень и без того всё знает, Эду не хотелось. Да, за время их отношений, Арс гульнул — и не раз. Но в эти вот несколько дней затишья придраться было не к чему. Почти.   — Если тебя беспокоят последние три дня, то он лежит дома, пьяный в три пизды. Предположительно, страдает. Пафос всегда выходит из него с трудом, я, прямо, скрежет из-за стены слышу.   — Отчего ему страдать, Эд? У него всё хорошо, это ведь не я с ним по смс расстался — такого пренебрежения собой он точно не пережил бы. — Слушай, это личный вопрос, конечно… И если прямо совсем личный, ты не отвечай, но… — Выграновский подбирал слова, спотыкаясь на простых и знакомых. — Ты сам к нему — как?   — Ни в сказке сказать, ни пером описать — как… Эд.   Он догадывался. Точнее, он видел по своему другу, что всё серьёзно. Но тогда почему всё закончилось вот так — быстро, глупо и больно для обоих? На его вопрос, хотел бы он, чтобы он отвёз его домой, Антон только пожал плечами. Вечер только начался, но ему уже было решительно всё равно. А от его слов о том, что где-то там, в своей квартире, где он бывал не раз и не два, лежит и напивается Арсений, хотелось только лечь спать и не просыпаться до сентября.   Он его бросил. Такого раньше с ним никогда не случалось. В жизни Антона и отношений-то особо не было: и со своими двумя бывшими он исхитрился сохранить чуть ироничный дружеский нейтралитет. Хотя… теперь-то он знал, что и не влюблялся по-настоящему.   А потом пришёл Арсений. Вломился в его жизнь с какого-то перепугу. Сделал несколько месяцев похожими на странную рок-н-ролльную сказку имени себя, Прекрасного. И что теперь? Теперь его, немного пьяного и зарёванного, везёт домой Эдуард Выграновский, лучший его друг.  «Не хотите ли немного потрахаться, Антон?»   «С вами-то, херра Эдуард?»   «А то, Антон!»   «Вы красавчик, конечно. Но как-то… нет. Хотя, признаться, всерьёз боюсь обидеть вас отказом»   «Очень жаль, очень жаль…»   Как ни странно, даже возвращаясь мыслями в тот день, чувствуя во рту послевкусие не только ерша, но и этого разговора, Антон понимал, что всё так же не хочет. Потому что внутри — и речь в большей степени шла о его душе, о его маленьком сердце, то и дело пускающемся в галоп, — не осталось места ни для кого.   Ни для кого, кроме Арсения.  

***  

Попов действительно был дома и в изрядном подпитии. Проснувшись, он не сразу сообразил, в какой из своих двух столичных квартир он обретается, но потом запоздало включилась логика.   Конечно же, в той, где не было вещей Антона.   Антона Шастуна. Проблема проблем.   В груди тянуло, но боль эта была фантомной. Арсению даже немного нравилась мысль о том, что так болит оттого, что Антон сейчас думает о нём. Пускай… Пускай любая и каждый думает о нём, пусть хоть хором страдают, раз так.   Голова почти не болела, но это ровно до того момента, пока он не встал с постели.   Срочно выпить чего-то, что горит, даже если после этого опять начнутся эти жуткие вертолёты — только бы не разламывало череп изнутри… Полирнув своё полупохмелье ещё одним коротким шотом виски, Арсений встал под душ, закрывая глаза.   Он хотел бы представить, что это дождь, бьющий прямо в лицо, но его эмоциональный диапазон был сильно урезан алкоголем. Потому он просто глотал воду, пытаясь унять свой внутренний пожар, успокоить свою боль.   Ему действительно было больно, хотя дирижировал этим оркестром он сам. Сам поставил эту драму, сам назначил себе главную роль антигероя. Вернувшись с гастролей, он поехал сюда. Сюда, а не в их общее пространство, стараниями Антона превратившееся из его берлоги в некое подобие дома, где он ждал его после тура. Завалился с бутылкой на диван, растравливая себя мыслями о том, как было бы у него — без проблем, Антон точно ждал его, и дело было не в чёртовом супе и гренках к нему.   При мысли о его гренках, он улыбнулся. Жрать тоже хотелось.   — Шастун, Шастун… — сказал он вслух, удивляясь тому, как же проседает голос от долгого молчания и возлияний. — Отпусти меня, будь так добр…   Сколько бы Арсений ни отмокал в душевой, чище не становился. И дело не в парадных белых брюках, в которые он снова влез, и которые валялись в стиралке заблёванными уже пару дней. Он накуролесил в клубе и не только, и теперь о его похождениях не болтают только портовые крысы, наверное.   Пьянство и блядство, как сказал бы Эд. Выграновский… Молчаливый свидетель всех его подвигов.   «Что ты творишь, Арс?» «А что я творю, Эд?»  «По-моему, ты неадекватен»   «Правда?»   «Как насчёт Антона?»   «О, хорошо, что ты сказал. Сейчас я ему напишу».   И он написал. Коротко и просто. «Прости меня. Мы больше не вместе». Кажется, Антон пытался ему позвонить, но он тупо выключил свой телефон, чтобы не объяснять ничего. Помня о том, что у него всё в порядке с чувством собственного достоинства, хотя он и подписан на добрую половину тех, кто вёл прямой репортаж с места событий.   Арсений Сергеевич Попов в белых штанах. Он же — лицом в декольте своей старинной знакомой фитнесс-модели.   Он же — в окружении своих групиз, половина из которых приехали из соседних городов.   Он не старался, нет. Всё получалось само, как это обычно бывает, когда делаешь глупости. С кем он провёл ту ночь? Дал бы Бог памяти, но номер, написанный помадой на зеркале, он стёр, даже не всматриваясь в цифры.  «Какая муха тебя укусила?» — этот вопрос всплыл в памяти, озвученный голосом Крида. Кажется, он не ответил. Арс улыбался и пил, пил и улыбался. И если ему хотелось излить кому-то душу, то точно не Серёге. И даже не Эду, хотя тот свою жилетку ему и не предлагал.   Арсений знал, что Выграновский играет за другую команду, как всякий благородный дон.   — Шастун, если он захочет тебя утешить, ты соглашайся… Так будет проще для всех, да. И для меня — тоже. Чтобы уже наверняка, — сказал он вслух, улыбаясь и едва осознавая, что руки сами комкают ладони в кулаки. — Чтобы я оказался прав… Он честно пытался не думать о том, как он. Вообще не думать о нем. Но получалось это лишь тогда, когда Арсений заливался по самые брови. Обернув бёдра полотенцем, подхватив бутылку, он отправился к холодильнику. Что-что, а искусством сооружения бутербродной классики он овладел давно и в полной мере, а уж лучше, чем исконный отечественный похмельный бутер с яйцом, и придумать ничего нельзя.   Сфотографировав кастрюльку с крутым кипятком и парой куриных яиц пять минут спустя, он выложил пост в Инстаграм, приписав: «Завтрак для того, кто тратит время в пустую и раним». Получилось почти что смешно, особенно — тем, кто не знал всей глубины контекста.   Отложив айфон, он совершенно по-идиотски загадал, что если Антон действительно включит достоинство и, быть может, потрёт его из друзей, то хуй с ним. Хуй с ними. На то, что может быть как-то иначе, он не рассчитывал. Это было решительно невозможно.   — Если ты как-то проявишься, Шастун, я… Ох, бля. Так и быть, я съезжу к матери с этим вопросом.   Бутерброд был съеден, брюки уже крутились в стиралке, и даже вездесущий Дима Позов уже отписал что-то вроде: «Ты сумасшедший?», но от Антона не было ни звука. И Арсений понятия не имел, что было обиднее — его молчание или фото из окна машины, которое он запостил. Там проглядывала рука Выграновского, а Арсению очень не хотелось быть пророком для себя самого. Хотя… Он прекрасно знал, что они просто друзья.   Но он же знал, что и у друзей случается секс. Дружеский.

***

Момент, когда появился новый комментарий, Попов почти что почувствовал. Глянув, он только сухо сглотнул, тут же закусывая губу.   @anton.shastoon: Береги себя, Барсик :)   Барсик. Вот вечно он звал его так. Иногда это бесило, но чаще нравилось.   Вздохнув, Арсений вынул мокрые брюки и принялся натягивать их. Интересно, а его подруга Оксана вообще на работе? Домой к ней он не сунется. Не теперь. Втиснувшись в мокрый коттон, он снова приложился к бутылке. Пожалуй, немного анестезии не помешает. То, что переборщил, он понял не сразу, но от этого решимость поболтать с давней подругой никуда не девалось.   Он выпал из такси буквально в полуквартале от «Vattuhillo», чтобы немного пройтись, шумно втягивая ноздрями послеполуденный воздух. Стоял апрель, но весной ещё и не пахло. Что-то подсказывало Попову, что Флорова очень даже на месте — может, фантомное ощущение ножниц у горла?   Толкнув стеклянную дверь, он прокашлялся, будто бы не слыша, что колокольчик при входе захлебнулся от звона. Оба мастера были заняты с клиентами, но администратор просто повисла на нём, только что не с ногами.   — О, Арс! Как давно тебя не было! У тебя крутая стрижка, это же не у нас? Правда?   Он чувствовал прикосновения её губ на своей шее и щеке, судорожно припоминая имя. Оля. Кажется, девочку-с-ресепшна зовут Оля.   — Правда-правда, — донеслось откуда-то из глубины салона. Шагов не было слышно: Оксана даже не думала вставать из своего кресла.  — Вот туда пусть и катится, где ему этот шухер на голове навели. Лети-лети, никого не зацепи, Попов.   — Мать, не начинай, ладно? — мягко освободившись из рук Оли, Арс шагнул за расписанную морскими волнами ширму, где у Оксаны было что-то вроде рабочего кабинета.   — Поговори у меня…   — А я как раз поговорить.   — Ты пьян в лоскуты, хороший разговор будет. И похож на чмонстра. Смотреть на тебя противно…   Попов действительно был пьян, но не настолько, чтобы этого не понимать.   — Слушай… В самом деле, Оксан… — он с мрачным удовлетворением увидел, как она поморщилась. Флорова не очень-то любила, когда кто-то звал её вот так вот, по имени. — Я могу уйти сейчас. И вообще стричься только в «Glohair». Чтобы тебе больше никогда… — он сделал паузу, переводя дух и растягивая губы в улыбке, хотя радоваться ему было решительно нечему. — … вот вообще никогда не пришлось больше мыть мою пустую голову. Хочешь, я прямо сейчас состригу остатки? Это ёбаная пакля, мне не жаль. Кто-то из твоих займётся мной, пока я достаточно пьян. Для подвига. Окей?   — Дамы, если кто-то хоть пальцем до этого говнюка дотронется — загрызу, — сообщила Оксана ледяным тоном. Арс видел, как его глаза наливаются синевой, но прекрасно знал: нужно просто поймать момент. И продолжал улыбаться.   — Мать… Ну, будь человеком, а?   — В пизду иди, — добавила она уже тише. — Насчёт пакли — ты абсолютно прав. Но это, пожалуй, единственное, в чём ты вообще прав, Арс.   — Я снова Арс. Уже лучше, — он присел на край её письменного стола и тут же получил ощутимый тычок в бок. — Оу! Поаккуратнее, анестезия не очень-то забирает…   — Убери свой зад с моих счетов.   — Давай, оплачу!   — Я тебе катафалк оплачу, если ты вот прямо сейчас не слезешь! — она почти шипела, но Арсений уже слезал, прихватывая тонкую стопку бланков и тут же убирая руки за спину — вместе с бумагами. Глядя, как она бледнеет от злости, и действительно собираясь оплатить.   Попов прекрасно знал, чего стоит держать крошечный салон почти в центре города. И денег ему было не жаль совершенно, хотя этот взнос в фонд мира не смягчил бы сурового характера Оксаны. Он не чувствовал себя виноватым, нет: она всегда относилась к нему слишком странно, чтобы предполагать стандартную реакцию. Много кто думал, что она немного того, ещё некоторые — что она влюблена в него, но им обоим и дела не было до досужих разговоров. Они знали друг друга тысячу лет, и он — да и все остальные, — звал её «мать» чаще, чем по имени. Потому что в её отношении к ним материнства было больше, чем чего-либо ещё.   — Ты ебанутый, — сдалась Флорова. — Иди, плати. Что хочешь делай, только исчезни с глаз моих. Не могу видеть твою улыбающуюся рожу — сразу хочется задушить тебя обнимашками.   Сходить к ближайшему банку его совершенно не затруднило, даже притом, что на ногах Арсений стоял не очень-то твёрдо.   К его возвращению в салоне уже не было ни посетителей, ни мастериц на все руки: жалюзи были милосердно опущены, впуская едва ли треть дневного света. Оксана сидела в большом клиентском кресле, разливая виски в два стакана с колой прямо на рабочем месте одной из своих стилисток. Закрыв за собой дверь, Попов снял тёмные очки, улыбаясь. Не говоря ни слова, Оксана залпом жахнула из своего стакана.   — Спасибо, кексик. Ты меня действительно выручил. А теперь садись, будем мыть голову.   — Думаешь, стоит?   — Я вижу, — тоном, не терпящим возражений, сообщила она. — И пока вода будет журчать, а мыло — пениться, ты расскажешь мне, где у тебя болит. Может статься, я поцелую — и оно перестанет.  

***  

— Наверное, мне стоило бы собрать свои вещи ТАМ.   — ТАМ? — уточнил Эд, рассеянно глядя сперва в окно, а потом на Антона. Для этого ему пришлось выглянуть с переднего пассажирского, чувствуя, как ремень безопасности шероховато проходится по основанию шеи.  — Это где?   — Ну… — он вздохнул. Таксист немного притормозил, перестраиваясь, и вопросительно посматривая на него в зеркало заднего вида. — Ты же помнишь, где я жил ещё совсем недавно.   — Тогда нам на Тверскую, да.   — Без проблем, ребята, — отозвался водитель. — Любой каприз за ваши деньги…   — Вещей много? — Выграновский был немного озадачен сменой курса, но вполне готов помочь с переноской тяжестей. — Машину не отпускаем или как?   — В этом мире мало вещей, которых мне жаль для Арсения. Так, пара милых безделушек, важных для меня и совершенно бесполезных для него. Теперь. На его коробку с презервативами я не претендую. Выпью кофе, если ты составишь мне компанию. А потом пройдусь, чтобы воздухом подышать.   — Окей, Тох. Как скажешь.   Оказавшись внутри ставшей вдруг какой-то пустой и гулкой квартиры, Антон улыбнулся. Хотя больше всего хотелось всхлипнуть и уткнуться в плечо Эда. Но сперва нужно было придумать, зачем он здесь. Что взять, чтобы не выглядеть совсем уж глупо… Десяток плюшевых зверей, задаренных Арсением в более светлые времена, подождут официального переезда. Пожалуй… Пара кед, плеер, недочитанная книга, визитница с кучей полезных дисконтов… Всё в один большой бумажный пакет из вб.  — Как же быстро люди обрастают барахлом, бля! — сев, Антон попытался остановить бег мыслей. Эд смотрел в окно, улыбаясь чему-то своему.  — Слушай, может, кофе? С коньяком. — Обязательно. Особенно, если в доме у этого алконавта есть коньяк.   — Было время, он немного сбавил обороты. Антох… — Выграновский обернулся, и в его взгляде он увидел такое страдание, что замер, позабыв о кофемашине. — Я честно не знаю, что на него нашло. Это в его бестолковке, он не делился.   — Потому что он тебя хорошо знает, Эд. Знает, что ты будешь утешать меня.   — Буду. Потому что он попутал. И мне меньше всего хочется слушать, что ты не знаешь, как жить без этого упыря.   — Он твой друг.   — Ты — тоже мой друг.   — Поверь мне, он увидел фотку в инсте, и уже сочинил себе, как и что у нас было. И почти в это поверил. Я немного знаю его повадки, и иногда он ведёт себя как полный параноик. Ему нравится ковыряться в собственных слабостях.   — Так лучше пишется. Поверь мне.   — Ну да, творческие люди. Что я могу в этом понимать? Я же всего-то подаю кофе в кафе.  — Успокойся. И подавай уже кофе, — скрестив руки на груди, Эдуард будто закрыл тему.   Антон принес целый кофейник спустя пятнадцать минут. Кофейник и графин с янтарной жидкостью, заполненный примерно до половины. Поставив поднос на столик, он сперва просто сел на диван рядом с Выграновским, замирая в напряжённой позе. Потом выдохнул, будто переводя дух.   Не дожидаясь, пока он накрутит самого себя достаточно для небольшого дождя, Эд одной рукой обнял его за угловатые плечи, другой пристроил себе на колени диванную подушку. Ещё минута, и Антон уже устроился, сворачиваясь в клубочек, по-детски подкладывая сложенные ладошки под щёку и закрывая глаза.   Его ресницы были мокрыми. От этого внутри у Выграновского всё сжалось: он представил на его месте свою сестру, чувствуя, как наливаются огнём гнева кисти рук, как это пламя пронзает даже загрубевшую от струн кожу на кончиках пальцев. Перебирая его светлые кудри, Эд всерьёз боялся обжечь Антона этой внезапной ненавистью.   Короткое, но очень сильное чувство.   — Не дожди, Антон… Не буду врать, что он этого не стоит. Он хороший, но…   — Он проблемный, как пиздец. Я знал, что так будет. Знал, во что я ввязывался… Я люблю его, и что мне с этим делать теперь?   — Ждёшь, что я тебе присоветую? — он запустил пальцы в его волосы, пахнущие чем-то немного резким и свежим, разрушая только что им воссозданную гармонию причёски и будто пытаясь немного остыть. Странно, но помогало.   — Угу…   — Ебать-копать, ну ты и советчика нашёл… Продолжай в том же духе. Ну, я бы продолжал. Любить, несмотря ни на что. Это, пожалуй, единственное, что не может купить его папочка. И чего у него нет. И чего не будет, если ты со своим пакетом сейчас уедешь.   — Я так его люблю, Эд…   — Ты это серьёзно? — он не сомневался, нет. Просто знал, что ему нужно выговориться. Рассказать кому-то, кроме Ильи, который будет понимающе кивать и звать Попова козлом.  — Расскажи. Просто говори, я послушаю.   — Глаза закрываю — вижу его лицо. Даже сейчас. Я так соскучился! Пять недель — ни одного прикосновения. А я даже помню, какие на ощупь его волосы, Эд. Знаешь, я в детстве часто бывал в Анапе. И если нырнуть на диком пляже, где не убраны водоросли, можно потрогать их рукой. Ты понимаешь, да?   — Вот ты дурак, Шастун! Там можно запутаться и утонуть ко всем шведским хуям... Я бы там и дня не прожил. — Лучше бы я тогда утонул, Эд. Потому что сейчас я лежу у тебя на коленках и тону в собственных соплях, вспоминая о его волосах.   — Честно сказать?   — Скажи.   — Если бы мы замутили конкурс на лучший эпитет к этой его соломушке, ты бы выиграл с охуительным отрывом — я гарантирую это. Ты просто мастер говорить какие-то такие… — он запнулся, подбирая слово, — … тонкие вещи, Антон. И я представляю, сколько раз у Арсения падала челюсть, когда он пытался соотнести себя-мудака и прекрасного Принца, живущего в твоей дурной фейской голове. Хотя… вряд ли он не принимал это как должное.   — Наверное, в лесу на пеньке я смотрелся бы лучше, чем рядом с ним.   — Не дури, отлично вы смотрелись! В любом развале, таким счастливым, как с тобой, я давно его не помню. А знаю я его с тех пор, как он дотирал последние ползунки, пытаясь выговорить своё первое: «мама».   — Что ты там о конкурсе сказал? — Антон улыбнулся, не открывая глаз. — По-моему, ты был бы главным моим конкурентом.   — Типа того. Ещё… — Эд вздохнул, шумно обдавая его лицо чуть пахнущим алкоголем воздухом. — Таким задроченным, как в этом туре, я тоже его не помню. У него только и разговоров было, что о возвращении ради церемонии. И, поверь мне, не эпичный удар жопой о сцену его интересовал.   — Боже, да на это смотреть было больно…   — Я не видел, к сожалению. Только в записи. Так вот, он всё время бубнел что-то о том, какими глазами ты будешь смотреть на него в приличном костюме. И с дурацким сердечком под глазиком.   «Я это для него сделал, чувак».  — Понимаешь?   — Неа…   — Для какого попало парня на морде лица сердечко перманентное не рисуют. Даже такие клинические идиоты, жадные до лайков в соцсетках, как Арсений.   — Я так его люблю, Эд… — повторил Антон свою мантру.   — Видать, он поэтому и обделался, — резюмировал Выграновский.  — Это всегда очень странно, что кто-то любит тебя. Сильно. И что этот «кто-то» видит в тебе то, чего ты сам за собой и с натяжкой припомнить не сможешь. Я знаю Арсения с его лучших сторон, но мне сложно вкурить, чем ты так очарован.   — Если бы он тогда не потащился со мной… Со своим айфоном. Ты, наверное, не знаешь эту историю.   — Я смутно припоминаю тот аукцион, Антох. И твой аппарат казался мне знакомым, да. Немного неожиданно, хотя… — он усмехнулся. — Я уже отудивлялся, когда тем дурацким утром, когда всё было через жопу, этот прогульщик автобусов нашёлся у тебя дома. Я же твой лучший друг, не забыл? Мне свойственно о многом догадываться даже по интонациям.   — Если бы он не остался у меня, я бы сейчас тут не рыдал…   — Ну… — Эд взъерошил ему волосы и тут же снова аккуратно зачесел их обратно, надеясь, что он улыбнётся, но тщетно. — Он много кого трахнул в нашей славной Москве. Но далеко не под каждую юбку он нырял дважды. Так что дело и в нём, и в тебе, и в том, что звёзды встали так, как надо…   — Конечно, виноваты звёзды, Эд. Вали всё на них. И я тоже — пореву и успокоюсь. Увезу отсюда его наволочку, чтобы хоть что-то… Хоть что-то…   Ох уж эти судорожные вздохи. В очередной раз представив на его месте свою сестру, Выграновский вполне закономерно почувствовал желание поговорить с вокалистом по-мужски. — Антон… Если это тебя утешит, сюда он блядей не водил. Но ещё парочка таких вот твоих пассажей — и я найду его и в эту самую, дурной башкой, видимо, пахнущую наволочку целиком затолкаю. Что он тебе сказал?   — Сказал, что всё кончено. Я пытался поговорить с ним, но он не отвечал на звонки. Как ты понимаешь, чем дольше всё это тянется, тем унизительнее это для меня. Подумываю, не метнуться ли мне в мой славный Воронеж. Чтобы на меня тут с жалостью не смотрели…   — Эй! — Эд усадил его так же быстро, как и уложил, чуть встряхивая. — Не, я понимаю, что носить кофе в кафе — не предел твоих мечтаний, но валить домой из-за Арса неумно! Ходи со мной, если ты боишься разговоров. Пусть думают, что мы — пара.   — Вся тусовка знает, что ты уже сто лет один, Эд, — Антон коснулся его щеки ладонью и тут же убрал руку. — Будут трещать, что подбираешь крошки с барского стола…   — Знаешь, что! — гитарист фыркнул, пытаясь не рассмеяться. «Барский стол», блин. — Пусть хоть сочинят, что я пидор под прикрытием! Мне как-то фиолетово на эти разговоры. Одна фотография в инстаграм… Ну, скажем, ты в моём Том-самом-свитере на босу ногу, в интерьерах за дверью напротив — и наше тухлое болото возбурлит так, будто в Кайвопуйсто нашли остов жертвы плотоядного слизня creedus iegorus!   — Не смешно, Выграновский, — Антон приложил палец к его губам, призывая к молчанию.   — Я вполне серьёзен, Антон. К вашим услугам, — возразил он упрямо, чуть дрогнувшим голосом.   — Ты нетрезв.   — Я знаю. Ты тоже.   — Скажи мне, что твой знаменитый свитер в стирке.   — Неа…   — Эд…   — Я, Антош. Одна фотография. Давай поджарим его. Давай всех на уши поставим, Тох. Ни от тебя, ни от меня никто не ждёт ничего подобного.   — И как мне потом доказать, что ничего не было?   Кофе остыл, но с коньяком было вполне себе съедобно. Выграновский усмехнулся.   — А тебе ничего не придётся доказывать. Пусть сам тебя ищет и сам доказывает, что он не совсем идиот. Пускай извинится за свой блядский фортель после тура. Пусть скажет тебе всё то, что мне о тебе говорил. Пусть. Пусть шевелит мозгами и боится потерять то, что даже не начинал ценить.   — Эд…  — Знаешь, где он сейчас? По опыту своему скажу: он залил бельма и пополз к Оксане. Чтобы накрыться её подолом и исповедаться. И я примерно в курсе, что он будет там говорить, и что услышит в ответ. Она его обожает до трясучки, будто сама родила это священное чудовище. Но даже ей чаще всего хочется ткнуть его лицом между грудей и придушить.   — Я слышал о ней, да.   — Она о тебе — тоже. Знаешь, он — мой лучший друг, но временами я ненавижу его. Ненавижу за его самолюбование тотальное. И если он заявится ко мне с претензиями, я с огромным удовольствием дам ему в бубен.   — Наверное, я должен бы сказать тебе: «нет», но свитер у тебя легендарный.   — Понял, — аккуратно отставив чашку на поднос, Выграновский подхватил Антона, который только и успел, что коротко взвизгнуть, вцепляясь в его плечи. Поднимаясь, он легко забросил его, 195-метрового к себе на плечо, почти как добычу. — Сейчас всё будет.   Мелкая серая рябь кольчужного свитера, знакомого едва ли не всему городу, острое плечико, беззащитно виднеющееся из растянутой горловины, сползшей на одну сторону. Расписанные глифами пальцы на выступающей тонкой ключице и обнаженный торс Выграновского в качестве фона. Лиц не было видно, но по подбородкам и татухам в кадре угадывались оба. Рука Эда с ловцом снов была уликой номер один в этом селфи в зеркале. Босой Антон был похож на фарфоровую балерину из музыкальной шкатулки, стоял он аккурат на суровых ботинках Эда.   После фотосессии парень осторожно поцеловал его в щёку, тут же отступая на шаг и поправляя растянутый трикотаж.   — Спасибо, Эд. Это было весело — позировать с тобой. Но ему же будет больно… А это всего лишь провокация.   «Всего лишь»? «Всего лишь» — он не ослышался?! Выграновский усмехнулся, закусывая губу и мгновенно притягивая Антона в таком знакомом ему сером коконе, — он-то знал, что за ним можно спрятать внутреннего волка, — обратно, к своей груди. Но теперь — лицом к себе, чтобы посмотреть в его удивлённые глаза.   — Всего лишь? — повторил он возмутивший его вопрос. — Да я согласился свою кристальную репутацию скомпрометировать! И нашу с тобой дружбу, между прочим.   — Не выкладывай тогда… — едва слышно сказал Антон, не отводя взгляда. Зрачки его зелёных глаз были огромными.   — Идиот ты, Шастун, — ответил он, облизывая вдруг пересохшие губы и чуть отстраняясь. Выпуская его из опасной близости и в очередной раз ставя на его место сестру. — Хороший, правильный, записной идиот. Прямо, зависть берёт… Одевайся, ладно?   Хороший терапевтический метод, чтобы успокоиться. И чтобы не вставать на место Арсения, в самом-то деле. И не вставать…   Зажав в зубах сигарету, Эдуард вышел на балкон. Чтобы накидать фильтров и сочинить хештеги позаковыристее. Что-то типа #НеТоЧтоВыПодумали #Любимыйдруг #ЛегендарнаяВещь и #ДрузьяНавеки — так, ради пиара будущего сингла, о котором пока никто толком и не слышал.   Во рту было горько и слишком жарко: он то и дело разбавлял это дело кока-колой. Антон был прав: это хороший такой удар с ноги в пах для Попова. Но ему нужно было думать об этом раньше. Особенно с его хамской манерой вести себя как король жизни, которому закон не писан и чужие чувства ничем не дороги.   Первый лайк и комментарий — от Димы.   «Ребят, художественно»   Второй — от Крида.  «Знакомо.. Поздравляю, Эд!»   Он усмехнулся. Понеслась.   Спустя час снимок уже набрал полторы сотни лайков, и их количество стремительно увеличивалось.  

***  

За помывкой головы и прочими ритуалами, Арсений было решительно не до отслеживания обновлений в соцсетях. Он позволил Оксане разбирать его чёрные волосы, просто, чтобы расслабиться. Его напрягали собственные телодвижения, собственный психомазохизм и собственное же желание быть этаким непонятым страдальцем.   — Какого чёрта ты творишь, Арс? — спросила Оксана, обдавая его тщательно промазанные бальзамом волосы струёй воды. — Я не знакома с ним близко, но мне казалось, что ты встретил приличного парня и у вас всё хорошо.   — Тебе не казалось, Окс. Так оно и есть. Так оно и было.   — И чего тебе не хватало, идиоту?   — Иногда кажется, что ремня папиного, — честно признался Попов, тут же рассмеявшись. — Я не знаю… Я давно так не вляпывался. Прикинь просто… Я об Алёне даже в душе не вспоминаю теперь. Вообще.   — Слава Богу, в самом деле!   — Я так люблю его, мать… У меня кишки переворачиваются каждый раз, когда он говорит это своё: «Барсик». Я в последний день тура был бабами облеплен как берёза — муравьями, но думал только о том, как подержусь за его член… — Ты романтичен как эта самая берёза, если честно. Но суть я уловила. И где всё это?   — Я не вспоминаю Алёну, но прекрасно помню, чем моя большая к ней любовь закончилась. Она пнула меня. Выкинула, как ненужную вещь. Отряхнула, как дерьмо с подошвы. Антон… — он поморщился, будто произнесение имени доставляло ему определённый дискомфорт. — Он не такой человек. Он домашний. Он любит меня даже больше, чем я заслуживаю. Он видит мои тёмные углы — и они его не пугают. Он моих тараканов приручил и по именам знает…   — И при этом ты не можешь держать свои яйца в трусах, Арс? Не сидится тебе на попке ровно? Скажи ещё, что он тебе не даёт все сколько там месяцев вы вместе!   — Да полгода почти… Ну, без этих пяти недель меньше, конечно. Мать, ну как можно было мне не дать, не шути так! Это же я…   — Слышал бы ты, что о тебе рассказывают твои бляди, сынок. Про твой член и его потрясающую скорострельность…   — Это всё зависть, тебе ли не знать!   — Я успела увидеть тебя голышом, так что…   — О, не начинай. Сейчас ты начнёшь фантазировать насчёт того, как мою жопку обосранную мыла, а потом вспомнишь, что меня надо не то покрестить, не то утопить. В общем, если ты о сексе, то с этим всё было в полном ажуре.   — Ой ли…   — Я тебе точно говорю! Мы в этом смысле совпадали как штепсель и розетка. Ничего выдумывать не надо было. Он с виду такой весь интеллигентный мальчик, но стоило мне дверь запереть — всё. Нам соседи в стену только не долбили, чтобы мы вели себя потише. И Эд с балкона свистел иногда. Ему спичит среди ночи на гитаре там упражняться, вот и… Ну, ты понимаешь.   — Тогда ты реально дебил у меня, мальчик…   — Не пытаюсь даже это оспаривать. Мне тоже больно, если тебя это порадует.   — Нисколько, — Оксана прошлась полотенцем по его волосам, отжимая, пожалуй, чуть сильнее, чем следовало. Арсений морщился, но не возникал. — Чему радоваться? Ты сам себе хуже сделал.   — Я скучал по нему. Все пять недель. Я Эду мозг проел этими разговорами. Я ждал, что увижу его, когда мы притащимся на премию. Ну, если ты помнишь, там я эпично наебнулся, и Антону пришлось терпеть моё не самое хорошее настроение. Но он был так искренне мне рад, что я и не особенно пиздел… Было, чем рот занять. А потом возвращаться к Реклессам в Европы — а меня ноги не несут. Я был злой, как чёрт! Я не хотел из постели вылезать, не то, что ехать куда-то… И снова: тур, города и веси, ящики-коробки… Исскучался так, что внутри всё ссохлось!   — … а потом ты вернулся и бросил его. Видимо, мозг тоже ссохся. Выжил только мозжечок и тот стручок, которым ты себе проблемы наживаешь.   — Оксан! Стеби меня, конечно… Да, бросил. Пока он меня не бросил. Потому что всё слишком идеально. Он слишком идеальный. Так не бывает. Не со мной. Мой человек должен уметь меня раззадорить. Я же прекрасно знаю, что вернусь домой — он там. И что сейчас он тоже дома. И что его чувство собственного достоинства не позволит ему бегать за мной. Или сделать что-то, что заставит меня бегать за ним.   — Мда… Небезызвестная тёмноволосая сука-таки что-то в тебе поломала. Предположительно, соображалку.   — Нет, мне льстит, что он любит меня таким, какой я есть, но я…   — … но ты просто никогда говна не ел. Так, однажды тебя обидела одна заносчивая баба с силиконовыми сиськами, с которыми тебе было позволено поиграться какое-то время. И теперь ты жаждешь поклонения. Ёбушки-воробушки, Арсений! Ты понимаешь вообще, что делаешь? «Я его так люблю» и тут же: «Оксан, пусть побегает за мной». Любить — это не только трахаться, Арс. Это ещё немного ответственности за того, с кем ты в койку ложишься. Для тебя ответственность — это гандон натянуть, я в курсе.   Попов молчал. Когда она закончила с моционом, он пересел в обычное кресло, угрюмо уткнувшись в айфон.   — Ладно, ты права. Я сам не очень-то понимаю, зачем это сделал. И мне плохо. Мне хочется выжрать ещё с тобой. И потом — без тебя ещё выжрать, мать. Потому что так я чувствую только отголоски этого нытья внутри. Я идиот. И я всё ещё жду его реакции на мои фотографии, даже когда решил запостить какую-то ерунду…   — О, припоминаю… Как там было? «Самый большой достоверно задокументированный пенис в мире?»   — Угу… И сегодняшний завтрак. Знаешь, что он написал?   — Я надеюсь, что: «Чтоб ты подавился, уродец», но чувствую, что совсем не это.   — Он написал: «Береги себя, Барсик». Мой малыш… Налей, что ли…   — Покажи, — Оксана, тем не менее, налила и уже подошла к нему со стаканом, когда Арсений полез в инстаграм.   — Пизда сто сорок восемь раз, что это вообще такое… — выдохнул он мгновение спустя, натыкаясь на обновление в ленте от Эда.  — Дай, я гляну, — она настойчиво отобрала у Попова айфон, вручив взамен стакан с алкоголем. — Пей, как ты хотел.   — Мои кошмарные желания сегодня стали сбываться, или что? — всадив половину, он потянулся за своим телефоном. — Эй…   Оксана смотрела на дисплей и улыбалась.   — Я так понимаю, это Антон? Умница мальчик. Всё же, ты был прав, когда говорил, что он фразы за тобой заканчивает. Ты просил повода побегать? Ты говорил, что тебе не страшно его потерять? Ты сам сказал, что ты дебил? На, бери. Смотри. Надеюсь, хоть так до тебя дойдёт, что ты наделал, кусок дурака.   — Ты не поверишь, мать. Ты просто не поверишь… — он хотел вкратце поделиться своими переживаниями на тему того, как сам недавно хотел, чтобы Антон утешился, как его душевные раны приятно саднили при допущении, что такое возможно. Но реальные ощущения от более чем натуральной имитации не-дружбы между этими двумя оказались другими.   Флорова видела, как раздуваются его ноздри. Как глаза становятся невыносимо грустными, будто ему снова пять и он вот-вот заплачет. Грустными, но сухими, хотя нижняя губа предательски дрожит.   — Красивое у тебя сердечко, Арс, — задумчиво изрекла Оксана. — На твоей щёчке хорошо сидит. И, сколько бы ты ни корячился, оно всегда будет выдавать в тебе сентиментального романтического придурка. А стрела — это символ твоего психомазохизма. В этот раз, мне кажется, ты перестарался. И с идеей, и с дозой страданий.   — Надо было батон бить. Антон — это батошка…   — Надо было думать головой, а не только пить в неё.   — Думаешь, это серьёзно? — он спросил её так, будто она и правда знала ответ. Глядя на него, Оксане стало немного не по себе, но она нашла в себе силы сказать правду.   — Без понятия. Эд не из тех сволочей, кто способен трахнуть парня друга.   — Он уже три дня, как мне не парень, — взвился Арсений, и тут же захлопнулся, заливаясь остатками виски с колой. — Извини…   — Зато он прекрасно знает, что ты — с придурью. Красивая фотка. Они давно дружат?   — Очень.   — И близко?   — Не надо, Окс…   — Ох, кексик… Зашло, да? Вштырило? Всадило тебе? Что больше? Что под свитером одежды мало? Или что он слишком нежно его обнимает? Видно же, что ничего у них не было, но и что ему не всё равно — тоже видно. Всё же, Эдуард всегда был толковым мальчиком. Даже жаль, что он всё больше заколдованный последнее время. — Бесит этот свитер… Всё бесит! Разве я был не прав, Оксан?! Я же говорил тебе…   — Ты говорил мне, что тебе перцу на хвост насыпать некому. По-моему, ты получил именно то, что просил. Если ты сам его бросил, то чего ты хочешь теперь?   — Сдохнуть я хочу…   — Ты столько не выпьешь.   — Знаю!   — Напиши ему. Прямо сейчас. Напиши, что ты — чёртов идиот. А лучше позвони и скажи, что любишь его.  — Чёрта с два!   — Ты теряешь время, мой сахарный. Просто теряешь время. И твоё, и его. Потому что, даже если он очень страдает по твоей сиятельной персоне, однажды появится тот, кто даст ему больше, чем ты. Кто приложит усилия. Кто проявит заботу. Кто будет говорить ему то, что он заслуживает услышать, а не ждать от него поклонения в обмен на священное право играть на твоей кожаной флейте. Без хуя, Арс… Ты хороший мальчик, но с некоторых пор ты не умеешь никого любить из-за этого своего вечного страха налететь на вторую суку подряд.   — И пускай… Сделай мне виски. Без ёбаной колы!   — Напиши ему, — ещё раз назидательно повторила Флорова, отходя к импровизированному бару.   Сколько-сколько комментариев? Строчки перед глазами расплывались, но Попов взял себя в руки. Почти.   «Не скучаете там без меня, друзяшки?»   Сморгнув, он усмехнулся и добавил недрогнувшей рукой:   «@anton.shastoon  Я берегу себя, милый. <3 Повесься на бархатную верёвку, пожалуйста.»  Здесь и сейчас он казался себе остроумным, в то время как внутри всё просто заходилось от жгучей смеси боли, возмущения и безысходности. Коктейль этот он намутил сам, и никаким вискарём было не перебить его послевкусия.  

*** 

«@Arseniyspopov: Не скучаете там без меня, друзяшки? @anton.shastoon  Я берегу себя, милый. <3 Повесься на бархатную верёвку, пожалуйста.»   Эд перечитал дважды, прежде чем осознал. В его голове будто шипела газировка: колкие пузырьки тёрлись друг о друга и с шипением лопались. На мгновение сердце пришпорилось, и тут же наступила оглушительная тишина и ясность. Удалив комментарий, он едва не бросил собственный айфон об пол, врываясь обратно в комнату прямо с сигаретным окурком в пальцах.   Судя по звуку бегущей воды, Антон был в душе. Только бы не ревел, и только бы без телефона… Сверкая белками, словно вставшая на дыбы лошадь, Эд обшаривал взглядом комнату, всё ещё надеясь, что всё успеет.   Серый айфон нашёлся под лежащим на диване свитером. Естественно, он был запаролен.   — Пиздец… — пробормотал Выграновский, роняя окурок и тут же забывая об этом. Знать бы, что может служить паролем в этом девайсе и сколько у него времени, чтобы хотя бы попытаться. — Ну, пожалуйста!   Всплывшая клавиатура ни на какие идеи не наталкивала. Что? Что-что-что? Имя? Нет. Фамилия? Нет. Его? Нет! НЕТ.  Покусав губу, Эд сел.   Barsik. Да. ДА!   Значок Инсты нашёлся сразу, и прямо сейчас родной домашний вай-фай стал казаться ему медленным, словно путающийся в собственных ногах пьяный эстонец. Нырнув в уведомления, он нашёл ссылку на удалённый комментарий.   Выдохнув, он вышел из приложения и снова вернул телефон Антона в спящий режим.   Твою мать, а? Придурок…   Чувствуя, как сердце прыгает снова и снова, захлёбываясь халявным адреналином, Эд вернулся на балкон, чтобы перезвонить кое-кому. Но кое-кто отказывался принимать входящие. Тогда он написал короткое текстовое сообщение.   «Ты пропил последние мозги, если у тебя хватает ума писать такое. Хочешь в морг на опознание? Готов к тому, что тебя буквально поймут? Поздравляю, Арсений. Ты делаешь только хуже. Привет Оксане»   Написал и тут же стёр, внимательно глядя на пустое поле для текста. Слишком много слов. Слишком…   «Если он с собой что-то сделает, ты — покойник»   Второе сообщение повторило судьбу первого. Слишком конкретно.   «Возьми трубку. Иначе я позвоню Оксане и передам ей привет сам. Даю тебе десять минут на подобрать сопли, Попов. Есть разговор»   Отправив свой ультиматум, Эд закурил снова.  «К чёрту иди, Выграновский. Подтиральщик комментариев»   Чувствуя, как в голове снова начинается неуютное шипение, Эд сцепил зубы.   «Ещё один комментарий такого рода — и я потру тебя из Книги Жизни. Ну, как хочешь. У меня нет выбора»   Номер Оксаны Флоровой он помнил наизусть. Три секунды, семь тычков по тачскрину и один беспокойный взгляд в комнату, чтобы убедиться — Антон точно не услышит этого разговора.   — Боже мой, какие люди на проводе… Привет, мамина радость, — раздалось в трубке.   — Этот злобный утырок у тебя?   — Кексик? Конечно! Сидит, сохнет. Злой, как сволочь.   — Голову ему мыла, мать?   — Как всегда, Эд. Сам когда нарисуешься? Стыдно всё ещё?   — Стыдно, но сейчас немного не тот момент…   — Догадываюсь, что ты хочешь мне рассказать.   — Понятия не имеешь, мать. Но я пришлю тебе скриншот, который сделал до того, как потёр комментарий от нашего уязвлённого бога.   — Он капризничает?   — Видимо, он готов сгонять в морг на опознание. А потом плакать крокодильими слезами и писать жалостливые баллады ещё полгодика.   — Он капризничает, — констатировала Оксана. — Я жду скриншот, Эдуард. И тебя самого тоже очень жду.   — Я зайду при случае… Сделай что-нибудь с этим чудовищем, пока он не испортил жизнь себе, Антону и мне — за компанию.   — Он тебе нравится?   — Не начинай, мать. У тебя есть глаза в голове, и ты знаешь меня уже очень давно. Займись уже своим хреново пропечённым кексиком.   — Тогда передавай привет Антону. Скажи ему, что он у меня. И что с ним всё будет хорошо, даже если он сам в это пока не верит.   Ощущения, что он сделал всё, что мог, пока не возникало. Вторая сигарета сразу после первой была ещё горше. Эд прекрасно понимал, что Арсений вовсе не обязан выслушивать нравоучения Оксаны. И что он может написать что угодно и когда угодно. Чувствуя, что остатки опьянения отступают под действием эмоций, Выграновский поднялся со своего места.   Антона в комнате всё ещё не было. Вода всё ещё шуршала.   В третий раз за последние полчаса ему сделалось очень не по себе — и ноги сами понесли его в тупик коридора. Дверь была на защёлке. Сперва он поскрёбся. Потом постучал. Потом подёргал ручку.   — Антон?   В ответ — только шум воды.   Не позволяя себе паниковать, он просто резко выдохнул и поддал дверь плечом, надеясь не зацепить толстое, но всё же хрупкое стеклянное полотно. Он уже проделывал этот фокус несколько раз, когда кто-то из его перебравших друзей запирался внутри слишком надолго. Солидная с виду, защёлка достаточно легко отжималась, если приложить одно, но значимое усилие.   Ввалившись в небольшую комнату, он буквально грудью налетел на обёрнутого полотенцем парня. Он почти подпрыгнул от неожиданности, увидев его в зеркале: его уши были заткнуты наушниками плеера. Эду пришлось вцепиться в край раковины, чтобы затормозить.   Его взгляд в зеркале был растерянным, но не слишком. Вынув наушник, Антон не успел ничего сказать — Эд сгрёб его в охапку, зарываясь лицом в кудри на макушке. — Как же ты меня напугал, Тош…   — Эд, всё хорошо. Ты чего? — выпутавшись из его рук, он повернулся к нему лицом, касаясь прохладными ладонями его всё ещё голой груди.   — Ничего… Кажется, я просил тебя одеться, но ты ещё более раздет.   — Если ты будешь так добр и выйдешь на минуточку, я это исправлю.   Он чувствовал, как дрожат пальцы. И желание унять эту дрожь при помощи огненной воды было просто непреодолимым.   — Я схожу напротив и заберу оттуда наш кофе и наш коньяк. Окей?   Не дожидаясь положительного ответа, Выграновский метнулся прочь, даже не подумав натянуть майку. Чтобы вездесущие сквозняки немного привели его в чувство, касаясь кожи вот так же, как только что Антон.   Эд понятия не имел, что на уме у Арсения теперь. Но то, что сегодня он никуда не отпустит Шастуна, было для него самым очевидным фактом в мире. Куда проще контролировать происходящее, когда не нужно метаться по всему городу, дозваниваться, уговаривать, ругаться…   Вернувшись, он расставил добычу на собственном столе, прекрасно понимая, что Попов никогда не заметит пропажу кофейника. Ему проще будет посидеть в баре, чем думать, в чём сварить кофе у себя дома. Кофе пришлось вылить и заварить заново. Всё это время Антон сидел, подобрав под себя ноги, и ковырялся в айфоне. И Эд мог только надеяться, что у его любимого идиота, по совместительству — его лучшего друга, хватило совести не нарисовать свой шедевральный комментарий заново.   Судя по его сведённым у переносицы бровям, он искал что-то важное и не находил. Лёгкие шаги паранойи…  Выграновский подумал о том, что был небрежен и подтёр не всё, но он молчал и молчал.   — Я не хочу дожидаться момента, пока ты скажешь, что день был длинным и тебе уже пора. Не люблю это. Давай так: если ты действительно считаешь меня своим другом, ты останешься здесь. После всего того, что я видел и слышал, Антон, мне хотелось бы точно знать, что ты лег, спишь, и что утром ты проснулся.   — Чего? — удивлённо переспросил Шастун, отрываясь от дисплея. — Ты в моей адекватности сомневаешься?   — Честно? Не в твоей. Но твой благоверный, который, что бы ни придумывал, всё ещё остаётся им и сердцем, и рукой, может наговорить или наделать глупостей. А его глупости — штука заразная. Если случится что-то, у меня будет много вопросов к себе самому, так что считай это, в первую голову, заботой о моём личном благополучии.   — Он написал мне в директ. Но я боюсь открывать сообщение, — сказал Антон, откладывая телефон в сторонку и обхватывая себя за плечи. — Мне всё кажется, что я ничего не почувствую, потому что больнее уже быть не может. Но всё равно…   — Мы собрали массу лайков, ты видел?   — И ни слова от того, кого хотели поджарить, ты обратил внимание?   — О да, — он усмехнулся, разливая кофе по чашкам и добавляя коньяк выверенным движением некогда бармена. — Он удостоил нас своего царственного молчания. Всяко, лучше, чем писать гадости. Взрослеет…   Знал бы он.   — Говоришь, он у Оксаны?   — Точно. Я звонил ей. И она передала тебе, что с ним всё будет в порядке. Уж ей-то можно верить.   — Жаль, что мы почти не знакомы.   — Арсению просто было слишком хорошо, а за выбритый в другом салоне височек она убила бы его прямо на пороге. Потому так совпало, что ему незачем было бегать к ней всё то время, что она отходила от этой его причёски. Знаешь, как она назвала её? «Лесбострижка». Так что последние несколько месяцев перед туром они обменивались сообщениями и дружили на расстоянии.   Антон рассмеялся, и тугой зажим тревоги, утягивавший сердце Эда с того момента, как они встретились в баре сегодня, немного ослабился.   Когда его собственный айфон вздрогнул на поверхности стола, Выграновский накрыл его ладонью почти рефлекторно.   — Боишься смотреть — давай, я посмотрю, — он вызвался добровольцем, в надежде, что умирать ему-таки не придётся. — Если хочешь, отложи это до утра. Если можешь, я хотел сказать.   Он молча протянул ему айфон на раскрытой ладони, глядя, как его глаза темнеют от волнения. Помолчав ещё немного, Антон добавил:   — Пароль…Барсик. Не смейся, пожалуйста.   — Барсик? Ну-ну…   — Если там что-то несовместимое с жизнью — просто удали, ладно?   С одной стороны, эта индульгенция несколько облегчала его совесть за уже проведённую диверсию. С другой… Эд вдруг почувствовал такую пустоту внутри, словно где-то там, за гулко вздрагивающей грудной клеткой, совершенно без спросу развернули полигон для ядерных испытаний. И отголоски первого взрыва всё ещё заставляли его пальцы танцевать под музыку хаоса, в то время как вероятность второго стремилась к бесконечности.   — Пожалуй, я приму немного этого вот живительного эликсира. Для дезинфекции, — сказал он, прикладываясь к бутылке коньяка. — Твоё здоровье, Антон.   Тряхнул головой, неуклюже вбивая заветное «Барсик». Инстаграм, сообщения…   «Как думаешь, я это заслужил? Мне неуютно даже в собственной коже. Я не знаю, что сказать… И я не знаю, чего хочу больше — сдохнуть, в самом деле, или ещё раз поговорить с тобой. У меня есть вопросы. Много вопросов… Но ты же не скучаешь, правда?»   Усмехнувшись, Эд хмыкнул. И тут же полез в собственный аппарат. Сообщение было от Оксаны.   «Я люблю его, но иногда мне кажется, что у этого кожаного изделия ни души, ни сердца. Надеюсь, Антон этого не видел. Надеюсь, я его не убью. Надеюсь, ты поможешь мне прятать тело, если что»   «Мы растворим его в кислоте», — пообещал Выграновский в ответном сообщении, чувствуя, как коньяк шероховато прокатывается в горле снова.   «Я чудовище. Ты разве не знал? Но мне тоже бывает больно»  «Я думал, что я лечу, Шаст. А я падаю. С того самого дня, когда мы не вместе»   Выграновский чувствовал себя Господом Богом, потому что одним коротким движением пальца мог затереть все эти несколько несвоевременные пассажи. Просто потому, что Антон ему разрешил. Но просто дать ему в рожу при встрече было бы честнее.   — Ничего страшного, честно. Арсений, в своём репертуаре. Думаю, напишет ещё. И, думаю, будет ждать ответа вотпрямщас.   «Наверное, это глупо. И ты в это уже не веришь. Но я люблю тебя. Если эти слова вообще что-то значат для тебя теперь. Не надо со мной так, пожалуйста… Даже если я это заслужил»   — Упс… Мне кажется, ты сам должен это увидеть.   Совсем захорошело. Интересно, Оксана ему в ухо вломила? Или ограничилась душеспасительной беседой на тему того, что со словами надо бы осторожнее?   «Я дурак, Шаст. Я дурак. Но я хочу услышать это от тебя. Лично»   Фыркнув, Выграновский рассмеялся и бросил телефон Антона на диван.   — Умоляю тебя, избавь меня от этого.  Вопреки его ожиданиям, он не проявил интереса к излияниям Арса, а продолжил сидеть, обнимая сам себя.   — Это всё так глупо, Эд… Я его люблю, он меня — наверняка, тоже любит. Но никто из нас не счастлив. Потому что мне нужно чуть больше заботы, а ему нужно очередную статусную недобабу, которая будет помыкать им, словно он — болонка. — Выпьем ещё, — просто сказал он, потирая плечо.   — Выпьем, — отозвался Антон.   Окончательно забытый кофе остался стоять на столе, напитывая воздух комнаты запахом вечерних разговоров. Прихватив с собой коньяк, сигареты и пепельницу Выграновский перебрался к Шастуну на диван. Просто сел рядом, будто за школьной партой.  Приложившись к бутылке, он протянул её Антону. В его тёмном взгляде был вызов и ещё что-то, что Шастун не мог распознать. Этого дерзкого взгляда он у него не помнил.   Жидкий огонь был холодным.   — Давай, я тебе кое-что объясню, раз пошла уже такая пьянка, — вздохнув, Эд чиркнул зажигалкой, затянулся предельно глубоко и медленно выдохнул дым, вытягивая губы трубочкой. На мгновение обернувшись к нему, он подмигнул и убрал всё ещё лежащий рядом айфон. — К чёрту это, правда? Я его знаю, он будет упражняться в словоблудии ещё очень долго. Цену его словам теперь ты и сам знаешь, не так ли?   — О да…   — Тох, он очень хороший парень. Если бы ему понадобилась моя почка, я дал бы — не задумался бы. Иногда мне кажется, что «бро» — это не просто слово. Это уже в кровь мне въелось, вместе с его рок-н-ролльным характером. Так вот… — затянувшись снова, Выграновский уронил пепел себе на джинсы. Благо, он был уже холодным. Антон поставил пепельницу ему на колено. Выдохнув дым в сторону, Эд обхватил его за шею свободной рукой, делая расстояние между ними минимальным, прижимаясь лбом к его виску. — Спасибо… Этот его характер всех нас толкает на подвиги. Мне и половины того, что я сегодня имею, не снилось никогда. Но Арсу нужно больше, больше и больше. Он прёт, как локомотив. Он наглый, он амбициозный. И у него чутьё дикого зверя на многие вещи, будто он не родился в семействе Поповых с золотой ложкой в жопе. И, поверь мне… Просто поверь мне, Антон, ему меньше всего нужна вторая Алёна. Хотя, признаться, лёгкая стервозность его бодрит.   — Говори, Эдюша.  — Арсюша и Эдюша. Милота какая… — докурив, Выграновский запил глотком в полтора шота и просто поднёс горлышко к его губам, стараясь быть аккуратнее. — Ничего так микстура? Так вот… Ему нужно, чтобы его любили. На грани истерики, когда сегодня всё хорошо, а завтра — кто-то вскрываться побежит. Покоя рядом с ним просто не образуется. Слишком высокий вольтаж. Ты же всегда это знал. И ты умеешь так, иначе я не стал бы…   — Что ты не стал бы?   — Беречь твои нервы. Ты сегодня похож на бомбу с ручным детонатором. И у меня уже совершенно окостенела ладонь. Слышал, у Реклессов песня есть про бомбу?   — Слышал. Но…   Эд рассмеялся и приложил горький от сигареты палец к его губам.   — Послушай ещё раз. У тебя есть всё, чтобы он был счастлив. Правда. И он был счастлив, мне ли не знать… Его «больше заботы» — это вот то нытьё и болото, которое он прямо сейчас разводит в сообщениях. Да, он тебя недооценивает. Но не потому, что он плохой. Потому, что он несётся на первой космической скорости. И он вряд ли будет другим. Зато песни о том, как глубоко он задет, я могу тебе гарантировать всеми зубами моей головы. Даже если в это самое время он будет где-то между пьянством и блядством, делая вид, что он — рок-звезда. Он в чужих койках — прости, но ты же и сам знаешь об этом — оставался абсолютно твоим мальчиком, Антон… Такие дела, милый Шастун.   — Не знаю, что и сказать, Эд…   — По-моему, сейчас рванёт, да? Дождливое настроение или даже целый ураган… Прости меня, мой хороший кисёныш. Тогда послушай ещё. Если ты хочешь какой-то обычной, знакомой тебе по родительской семье заботы, ко-ко-ко или ещё чего-то в этом духе — ну его в баню, это всё. Просто беги, как и собирался. Потому что…Антон, он уже привязался к тебе достаточно, чтобы запаниковать. А если… — ещё один долгий глоток, после которого Эд просто вдохнул запах его волос. — Если ты соберёшься убраться восвояси тогда, когда его привязанность к тебе достигнет терминальной стадии…   — Тебе придётся меня придушить? — абсолютно серьёзно спросил Антон, глядя в его окончательно потемневшие, будто погасшие, глаза. Выграновский кивнул.   — Прикинь? Этими вот руками, которыми я тебя сейчас обнимаю. Могу обещать только, что сделаю это нежно, — добавил он безо всякой улыбки.   — А что будет, если я побегу сейчас? — отняв у него бутылку, Антон приложился и попытался немного отодвинуться, но вместо этого он только усилил захват. Он чувствовал, как ледяной вихрь мурашек пробежал вдоль позвоночника, когда он выдохнул прямо ему в ухо.   — Ты точно хочешь ответ на этот вопрос, Тош? Честный и откровенный?   — Ты же мой друг, Эдик ты педик. Скажи, как есть.   — Если ты побежишь сейчас, я, скорее всего, составлю тебе компанию, — ответил он громким шёпотом. — Но ты ведь даже не собираешься… Правда?   — Я люблю его. Даже если мой пьяный друг в большей степени красивый и в достаточной степени заботливый парень, чем просто друг.   Эд поцеловал его в висок — коротко и влажно, и он не успел понять, чего в этом жесте было больше: его собственных эмоций или простого дружеского одобрения.   — Видишь, как оно… Дай ему шанс. Авансом. Я подучу его, чтобы он тоже был. В достаточной степени. И будь умницей, мой пьяный дружок. Бери. Читай. Ответь ему что-то — не хочешь бога ради, хотя бы ради меня.   Взяв айфон, Антон задумчиво посмотрел на него, будто держал в руке камень. И снова отложил его подальше.   — Дай мне минуту, Эд…   Откинувшись на спинку дивана, он посмотрел на Антона из-под полуопущенных ресниц. Улыбка теплилась в самых уголках его губ.   — Мои минуты — твои минуты, Антон.   Взяв его расслабленно лежавшую рядом ладонь обеими руками, Антон сжал его пальцы, чувствуя ответное пожатие.   — Я не знаю, замечаешь ли ты… Но я всегда благодарен тебе за то, что ты рядом.   — Ох, Леди Гвиневра… Король Артур говорит ровно то же самое. Назовёте своего сына в честь меня. Лан-се-лот, — фыркнув, он рассмеялся. — Нет, я ценю. Замечаю. Но иногда мне трудно быть хорошим. Таким… Хорошим-хорошим рыцарем Круглого стола. Иногда я сам оказываюсь в страшной сказке, Тох. Вокруг меня — то болота, то леса, то золотые гобелены. И гоняются за мной то драконы, то ведьмы с волосатыми бородавками на носу. Иногда очень хочется дать Королю под зад — да так, чтобы латы загремели… Разграбить казну, отжать его белый Стратокастер, наделать дел…   — Эд…   — …и только светлый образ Королевы держит меня в узде. В этом месте моей печальной повести мне надлежит выразительно прихватить себя за пах, да. Но я далеко не Майкл Джексон. В общем, всё может очень печально закончиться, Леди Гвиневра. Но больше всего мне жаль вас. И Стратокастер, который окажется в Бодоме…   — Пожалуйста! — Антон всё ещё держал его за руку, а он продолжал, становясь всё серьёзнее.   — … А в Бодоме ему совершенно не место.   — Иногда я не могу понять, когда ты перестал шутить. — Я уже перестал. День сегодня такой… Длинный и нешутейный совсем. Мы позавчера из тура вернулись, но мне кажется, что те весёлые деньки были вечность назад. Я что-то подзаебался, Антон. Ты верно заметил, что я уже основательно пьян. Спрашивай. И забудем об этом разговоре, во имя Короля.   — Не знаю, как можно спросить тебя о чём-то, когда ты такой. Да я и не знаю, что спрашивать…   Выпутав ладонь из его пальцев, Эд взял его руки в свои. От этого жеста у Антона возникло стойкое дежавю: вспомнился тот день, когда Арсений появился в его личной жизни, как лось в свете фар.   — Я помогу тебе, кисёныш мой. Я в абсолютном восторге от того, насколько ты влюблен в него. О. Мой. Грёбаный. Бог… И я рад за него. Я рад. Правда. Честно. Он заслуживает кого-то, кто будет любить его и на вдох, и на выдох. Просто потому, что этим он живёт. Я — другой. Мне достаточно гитары, чтобы быть счастливым. Я закрываю глаза — и мне всё равно, дома я, в клубе, в концерт-холле или на стадионе. Только я и моя гитара, Антон. Без остального я проживу. Арсений — нет.   — Почему ты один столько времени? — он осекся, напоровшись на тот самый его незнакомый и дерзкий взгляд. — Ты же умный, красивый, талантливый…   — Да, да, да… Антон, ты нащупал моё больное место. Скажи это ещё раз: «Умный, красивый, талантливый Эд». Это потрясающе звучит, да. Я один, потому что я один. Это моё нормальное состояние. Это изначальный я. Эд и его гитара. Я чувствую себя нормально, но мне и не надо, чтобы меня прямо распирало от чувств. Всё, что нужно, я способен контролировать правой или левой. По настроению.   — Я говорю это не потому, что хочу тебя пристроить. Ты же знаешь, что подруг у меня нет.   — И я даже знаю, почему их нет, малыш. И ты знаешь. Давай, помолчим об этом. Просто посиди со мной… Я буду держать тебя за руку, а ты пристроишь светлую свою голову ко мне на плечо. Просто расслабь мозг, отключи вопросник и слушай, как я дышу. Это успокаивает.   Антон послушно прижался щекой к его плечу и закрыл глаза. Звук его дыхания был похож на шум прибоя, с рокотом прокатывающегося по замшелым валунам, когда волна тщетно цепляется за край берега и оставляет клочки пены по пути своего отступления.   — С тобой всегда так спокойно, Эд.   — И поэтому ты сто лет вот так со мной не сидел.   — Позволено ли мне тосковать по вам, сэр Ланселот?   — Вам, моя Королева, позволено всё. Даже мой внутренний серый волк готов катать вас на спине совершенно безропотно. В отличие от меня, он нашему Королю на верность не присягал. И сейчас, когда ваши ресницы щекочут мне кожу, он радостно скулит где-то внутри. Хотя бы потому, что ресницы ваши сухие. Если уж вам охота тосковать, то тоскуйте по мне, в самом-то деле.   — Что мне делать, Эдуард?   — Будь счастлив. Это просто, не так ли? Поверь мне, все те вопросы, которые он хочет задать сейчас, он проглотит, как только увидит тебя снова. И это не потому, что Оксана промыла ему мозги. Просто… Потому что ты — это ты.   — Я могу сделать что-то для тебя?   — Будь счастлив, Антон. И держи меня иногда за руку, я же твой друг, правда?   — Мой лучший друг, Выграновский. Всегда. Даже если у тебя кончится завод быть хорошим-хорошим рыцарем Круглого стола. И я буду любить твою музыку. И твой голос на вокале. И как ты закрываешь глаза, чтобы остаться наедине с мелодией и ощущением струн под пальцами…   — И откуда ты только знаешь это всё, Тох? Хотя, погоди… Я сам, — приложив его ладонь к своей груди, он улыбался, хотя и наверняка знал, что он не видит этого. — Всякий раз, засыпая, ты оказываешься здесь. Или это когда я засыпаю?   — Эд…   — «Почему ты такой груууустный, Эд? — Да так, снежинка в сердце попала». Класс, правда? Там чертовски тесно, думается мне. В сердце у меня… Наверное, стоит проверить теорию и лечь спать. Тем более что микстура начинает выветриваться и, прямо, повторить хочется, — резко выпрямившись, он смотрел на него, и казался Антону практически трезвым и даже немножечко злым. — Облегчи мою совесть, я тебя умоляю… Хочешь — пошли его к чёрту, хочешь — назначь ему встречу. Другом твоим я от этого быть не перестану.   — Уверен? — зачем-то уточнил Антон. Склонив голову набок, он усмехнулся. А потом поманил его пальцем, приглашая склонить слух. И, через долгое, снова заполненное шумом дыхания мгновение, щекотно выдохнул ему в ухо: «Малыш, малыш… Я весь твой. Никто никогда не сравнится с тобой».   — Но мы забудем об этом, во имя нашего Короля, — добавил он, вставая и протягивая ему телефон.   «Сегодня тишина — самый страшный звук, Антон»   «Антон, пожалуйста»   «Шаст…»   Судя по подпрыгивающим в углу дисплея точкам, прямо сейчас Попов снова что-то писал.  «Я не знаю, как мне быть, Арс. Что делать — тоже не знаю. Я просто тебя люблю. Очень. Доживи до завтра, пожалуйста. И я тоже — просто доживу до завтра»   Беспокойное троеточие на мгновение исчезло, но почти сразу же запульсировало с новой силой. Антон зажмурился.   « Это важнее всего, лучик. Спокойной ночи, где бы ты ни был. Приснись мне, я очень соскучился… »   — Выпьем ещё? — иронично поинтересовался Эд, глядя на его просветлевшее лицо. Подняв на него взгляд, Антон Шастун, скорее, почувствовал его внутреннего волка.   Его глаза были завязаны, но он явно готовился прыгнуть.   Антон кивнул.  

***  

Флорова понятия не имела, за что любит эту нефантастическую четвёрку: когда-то все они, по сути, её ровесники, были просто мальчиками-из-подвальчика, играющими драйвовые, но вторичные песенки на импровизированных концертах в клубах, принадлежащих приятелям их старших товарищей. За пиво. А потом их щедро окатило из изобилия — и в их жизни появились популярность, лейбл, гастроли и даже импровизированная студия звукозаписи. Прямо в квартире у Выграновского, который теперь гордо именовался ещё и продюсером/саунд-инженером.   Она пустила их в своё сердце.   Она позволила им звонить в любое время и приходить в любых состояниях.   Они все, как один, звали её «мать», имея собственных матерей. И доверяя ей свои мальчишеские пока ещё секреты.   Она придумывала для них фотосессии, а они подписывали под это дело Паше или Стасу, послушно позволяя ей малевать на их лицах звериные морды.   Прямо сейчас она смотрела на Арсения — и её сердце буквально разрывалось. Её кексик запутался. И чем больше он бился в этом своём ментальном силке, тем больнее ему становилось. Она понятия не имела, что именно этот обиженный на собственную же дурацкую выходку парень написал в комментариях, и Эд уже прислал своё разоблачение. Но она, — как и все они сегодня, не сговариваясь, — оттягивала момент истины, чтобы дать себе шанс просто быть добрее.   И чтобы дать ему пережить аффект в полной мере. Если что его и извиняло, так это аффект.   Вот он сидит, раздувая ноздри, сминая и так тонкие губы в ниточку и не издавая ни звука. Почти не дышит. Ему некуда деть руки, хотя его смарт лежит прямо перед ним на подлокотнике кресла: Арсений смотрит на него, не мигая. Дисплей давно погас, но Оксана была уверена, что в памяти Попова чётко отпечатана та самая картинка, которая вошла ему под кожу пять минут назад.   Он просил. Он получил по заслугам. Но как же его жаль…   Ей хотелось обнять его, успокоить его. Помочь ему выговориться, хотя это куда сложнее, чем сунуть пьяному два пальца в рот, вызывая неукротимый поток желчи. Но она просто смотрела, давая ему время. Время на аффект. Чтобы его слишком уж творческое нутро могло впитать этот яд без остатка. Как знать, может, спустя несколько дней или месяцев, эта боль процветёт исписанными тетрадными листами и гитарными риффами?  Вот он постукивает носками ботинок друг о друга, будто ожидая чего-то — звонка, сообщения, реакции… Чего угодно, только бы поскорее. Но не происходит решительно ничего, потому он закрывает глаза, роняя затылок на подголовник кресла, в котором сидел не единожды.   — Чтоб я сдох, мать… — говорит он тихо, но отчётливо. И от этой его больной интонации её ирония улетучивается.   — Плохо тебе? — осторожно поинтересовалась Оксана, вооружаясь телефоном. Кажется, самое время понять, чего же он натворил, если даже самый верный вассал этого воображаемого Короля готов бросить ему вызов. — Совсем?   — Край, Оксан… Я сперва делаю, потом думаю. И потом делаю ещё хуже, потому что… Потому что, не знаю, почему. У меня нет ответов, только вопросы.   Залюбовавшись на Мамину радость (по этому имени у неё чаще пинговался Выграновский) и ещё немного — на ангельские кудряшки Антона, она решилась-таки прочесть.  «@Arseniyspopov: Не скучаете там без меня, друзяшки? @anton.shastoon  Я берегу себя, милый. <3 Повесься на бархатную верёвку, пожалуйста.»   Жалость к нему скукожилась, подобно шагреневой коже. И если бы он видел Оксану прямо сейчас — эти её серые-серые глаза, — он понял бы, что дело совсем дрянь.   — Ну, ты и гад, Арс… — выдохнула она, чувствуя, как сжимается горло. — Ты ёбу дался, такое писать?!   — Не буду с тобой спорить. И оправдываться не буду… Всё так и есть. Я заранее согласен с твоим приговором и готов топиться поехать.   — У меня просто слов нет. И руки о тебя марать совершенно не хочется, если честно. — Отлично, — сухо прокомментировал Попов, не открывая глаз. — Давай, гони меня в шею, мать. Будешь со всех сторон права.   — Ты, на секундочку, не подумал, что… Один Великий, с кем я говорю о «подумать»?! Ты чирикал мне тут, как кенор-переросток, что любишь его, что повёл себя хуже дебила, и что сам не знаешь, как этот слоёный пирог с говном теперь съесть. И что в итоге? Что это за неебаться вишенка на торте?! Твоё «сдохнуть» против «его»? Уже представил заголовки вечёрки и тащишься, как недоделанный Ромео?   — Даже не начинал…   — Мне хочется тебя ударить. Больно.   — Валяй. У тебя дивный шанс опередить Выграновского, он явно тоже на это нацелился.   Повинуясь собственной ярости, всякий раз норовящей превратить её из девушки в берсерка, Оксана подошла к нему, всё так же безучастно расплывающемуся в кресле. Взяв его за горло, она сжала пальцы, чувствуя в ладони жёсткий край кадыка. Арсений открыл глаза и смотрел на неё, не сопротивляясь.   — Ещё бы я боялся… У тебя дивное понимание того, как надо в шею гнать, — сказал он с усилием, вибрируя под её рукой, будто диковинный музыкальный инструмент.   — А ты бойся, Арсений. Бойся. Потому что я могу сделать так, что жизнь твоя действительно будет скучной. И трахать ты будешь одних каракатиц. Ну, или волынку — как тот осьминог из анекдота.   — Ты слишком любишь меня, чтобы твои проклятия сработали.   — А ты заебал пользоваться чужой любовью к тебе. Отдача замучает.   — Ну, так вырви мне горло — и дело с концом… У тебя получится.   — Знаешь, почему нет? — Оксана перехватилась выше, зажимая основание челюсти, чуть придавливая твёрдые уголки вниз. — Потому что ты сам умеешь сделать себе больно. Очень больно. Намного больнее, чем моя слабая рука или мои пёстрые доводы. Ты глупость сделал. И чёрт с тобой, потому что ты, хотя бы, понимаешь, что это глупость. И глупость непростительная.   — Хочешь знать, о чём я думаю?! Представлял ли я его мёртвым?! Хотел ли я этого?!   — Вообще нет. Ты не хотел, зайчик. Не хотел, конечно же. Ты даже не подумал о том, что это возможно. Ты наверняка казался себе саркастичным героем, остроумно ввернувшим строчку из песни в камент на всеобщее обозрение. Ты думал о себе, а не о рыдающим мальчике в твоей долбанной квартире!   — Я уже это сделал. Дальше что? — Они тебя спровоцировали, конечно. Но это ли твоё истинное лицо, кексик? Если да, то лучше бы Антону бежать от тебя со всех ног. Кстати, ты никогда не думал, что мог бы и сам сфотографировать что-то такое? Чтобы твои бляди умирали от зависти…   — У меня нет бомжсвитера, увы. И привычки думать — тоже.   — Теперь у тебя нет ещё и парня, который тобой слишком, по твоему мнению, дорожил, — отпустив его, Оксана убрала руки за спину, чтобы не вцепиться снова. — Надеюсь, ты доволен тем, как всё разрулилось?   — Нет! — рявкнул Арсений, потирая ставшее свободным горло.   — Покричи, покричи… Может, дури в тебе станет поменьше.   Сев на своё место, она снова открыла фотографию, наделавшую столько шума. На этот раз — в приложении. Чтобы посмотреть, что пишет народ, и немного отвлечься от собственной клокочущей внутри ярости. Отписались не только Серёжа и Паша: даже Маша заглянула на огонёк, сказав, что очень крутой ракурс и вообще дружба — это прекрасно.   — В тусовке все умеют читать хэштеги, кроме тебя, идиота.   — Ты всерьёз думаешь, что я слепой?   — Я сказала слепой? По-моему, я назвала тебя идиотом. Потерявшим душевное равновесие на фоне многодневной пьянки и собственной неукротимой паранойи. Арсений Арсений… А Антон крутой. Мне нравится.   — Нравится — замуж выходи, — парировал Попов.   Оксана просто отложила телефон и уставилась на него немигающим взглядом.   — Ну, что? — поинтересовался он, но она будто перешла в режим этакого ментального сверла, впиваясь в него, казалось, всеми колючками своего неукротимого сарказма, но не говоря ни слова. — Мать, ну… Перестань, а?   Под этим взглядом ему хотелось встать и уйти, хотя прямо сейчас, по-хорошему, идти ему было некуда. Но Оксана смотрела и смотрела, норовя просмотреть его насквозь, и только тогда успокоиться.   — Бог мой, да лучше бы ты кричала… Называй меня, как хочешь, только говори уже! Хватит с меня того, что Антон не отвечает…   Глотнув вискаря, Оксана улыбнулась, но улыбка эта ничего хорошего не предвещала. Впрочем, сегодня Арсений уже не ждал добрых предзнаменований. — Тогда сиди и слушай. Ты отбиваешься так, будто во всём этом виноват кто-то, кроме тебя. У мальчика такие ноги, что грех не показать… А у тебя язык ебанутый настолько, что пора отрезать. Помолчи, Арс. Тишину послушай, ну.   — Я ненавижу, когда мне не отвечают… — признался он, и Оксана чувствовала, как поверх ярости её кроет первобытная материнская нежность к этому утырку.   — А ты написал?   — Написал… И я ещё напишу, только он не ответит.   — И правильно сделает! — отставив виски, Флорова приложилась к коле, чувствуя, что от шипучки пить хочется только больше. — Поставь себя на его место, если тебе не слабо. Представь, что ты ждёшь Антона дома. Ты не видел его пять недель…   — Я, прикинь, и так не видел его пять недель, — буркнул Арсений, но Оксана только махнула рукой.   — Стихни, сделай милость? Ты не видел его пять недель, и вот сегодня он должен вернуться. Где там живёт его папашка? В Воронеже? Ну, не важно… И у тебя всё готово, ты даже сгонял в Икею за новым постельным бельём. И даже одеяла заправил в пододеяльники, чего прежде с тобой никогда не случалось. Ты ёрзаешь, потому что он вот-вот позвонит, чтобы сказать, к какому автобусу ты должен будешь подскочить, чтобы отнять у него чемодан и всё такое. А он не звонит. И твои звонки сбрасывает.   — Охуеть, ты придумала…   — Ты несёшься на вокзал, но его там нет. И ты бегаешь, как сраная болонка, от автобуса к автобусу, не понимая, чего в тебе больше — злости или тревоги. И розы в твоём букете смотрятся уже не то, чтобы уместными. И времени уже много. И когда ты будешь нервно курить, наворачивая круги неподалёку, он пришлёт тебе смс. «Милый, не звони мне больше. У нас с тобой, походу, всё». Я бы посмотрела, как окурок выпадет у тебя изо рта, Арс. Спорю на что угодно, это было бы больно.   — Если ты слушала меня, я пытался сказать, что свалил именно потому, что боялся оказаться на его месте. В беспросветной тоске и с горьким окурком во рту. Когда не знаешь, что хуже — быть брошенным или потерять возможность быть с ним.   — Лучше от этой возможности добровольно отказаться тогда, когда он и не думал тебя бросать? Чтобы посмотреть, как будет больно ему?   — Да не собирался я смотреть! Он забыл бы об этом, так же быстро — глаза бы я ему не мозолил. И всё! Цветы надо рвать, пока они похожи на цветы, а не на гербарий!   — Ты дурак, Арс… Но ты же любишь его.   — Не знаю, — огрызнулся он, пряча лицо в ладони и шумно выдыхая. — Хотел бы я сказать, что нет.   — Ладно, ты не хотел второй раз грызть себе лапу в знакомом капкане. Хотя, я бы их не сравнивала… Ладно. Но зачем ты… Как ты додумался до прямых цитат из собственных песен на всеобщем обозрении?   — Ты про коммент, что ли? Это эмоции. Он не такая нежная фиалка, чтобы идти и вешаться, в самом деле!   — Уверен? На все сто? А если бы он был не у Эда?  — Не уверен, Оксан. А если бы он был не у Эда, этого пиздеца вообще не случилось бы.   — То есть, во всём виноват Эд, так?   — Не без этого, — уклончиво ответил Попов. — Но мы с ним ещё эту тему перетрём…   — А смысл, Арс? Ты же бросил его. Проехали. Он уже не твой парень, и может фотографироваться в чьих угодно свитерах. По-дружески или не очень — не твоё теперь дело. Так что, написывай — не написывай, а он вряд ли тебе ответит. Я бы, на его месте, нашла, чем заняться в обществе Выграновского. Даже если из чисто спортивного интереса. Чтобы тебе соли на хвост насыпать. И, заметь, они выбрали самую лайтовую форму, чтобы тебя подраконить. А то, как ты лихо повёлся, говорит только о том, что ты ой, как себя переоцениваешь.   — В каком это смысле?  — В таком, что ты нихуяшечки его не бросил. Обидел — да. Унизил — тоже да. Но по-прежнему считаешь, что он — твой. И что бы ты ни написал, блядства твоего это не извиняет. Вот уж не знаю, как можно верить твоим словам после всего, что ты обычно вытворяешь…   Оксана знала, что делает. Хотя злить его, ударяя раз за разом в слабое место, казалось ей лёгкой степенью кощунства. С каждой её репликой Арсений становился всё мрачнее: каждые полминуты он проверял свой смарт на предмет обновлений, но тишина на том конце этой виртуальной коммуникации никак не делала его увереннее в правильности поступка.   — Как думаешь, что он сейчас делает?   — Я не хочу об этом думать. — Почему? Ты же взял себя в руки, отбежал на безопасное расстояние… Что тебя больше задевает? Идея о том, что они кувыркаются прямо на диване в гостиной — и обоим нет дела до тебя? Или, может, картинка того, как он не может успокоиться, потому что вспоминает и плачет, плачет и вспоминает? А, Попов? Кого тебе жальче? Его? Или, может, себя?   — У меня кончились сигареты… — сообщил он упавшим голосом. Оксана только пожала плечами.   — Не конец света. Бери мои, — она бросила ему бело-золотистую пачку мальборо, целясь в пах, хохмы ради. Но Арсений поймал её на лету.   — Только ты можешь курить те же сигареты, что и Хессу Макс, мать.   — Спасибо за комплимент, но я всё ещё не слышу ответа на свой вопрос, кексик.   — Себя, — признался он. — Мне всегда жальче себя, разве ты не знаешь? Только, если я начинаю думать, что он мучится, меня разрывает. Да, ты можешь думать, что я влюблён только на словах. Конечно… Но Антон… — Арс вздохнул и прикурил сигарету. — Антон и так поверил мне не сразу. И не в букетах или конфетах дело. Что он меня любит, было понятно с первого поцелуя. Но откуда тебе знать?   — Ну, ты же знаешь, что моя любимая фамилия — Парвиайнен, правда?   — Я даже знаю, что дело не в «Энсиферум», да.   — Вот и я знаю чутка побольше, чем ты себе думаешь. Но ты продолжай, продолжай…   — Мне нечего сказать, Оксан. У меня была стройная такая теория в голове, хотя я всё это, наверняка, спьяну сочинил… В наших отношениях я был тем дебилом, который придумывает, как назвать детей. Походу, это делает меня ещё большим мудаком, правда?   — Истина, кексик. И как же? — поинтересовалась она с плохо скрываемой иронией.   — Антти Лянси и Орвокки. Не спрашивай, почему именно так, ладно?   — Ладно, ты и без того не очень-то складно излагаешь…   — И всё моё неоднократно тобой упоминаемое блядство — тоже из-за того, что я влип по уши. Я каждый раз пытался спрыгнуть. Каждый ёбаный раз… — затянувшись, он выпустил дым через ноздри. Оксана невольно залюбовалась его лицом сейчас, когда он никого не изображал, погружаясь в очередной сеанс переживаний. Проговаривая свой страх.   Арсений умел быть красивым не для фото. Но прямо сейчас ей хотелось фотографировать его. Вместо этого, она просто пыталась сохранить в памяти это выражение его лица. Почти незнакомое и пугающе настоящее. — Думаешь, мы не ссорились из-за этого? Ссорились. А потом мирились. И я всегда просил прощения, Оксан. Всегда, хотя каждый раз мне казалось, что он устал меня прощать. Знаешь, как он сказал, когда я только попытался замутить с ним?   — Боюсь предположить, говори уж сам.   — «Ты проблемный, Арс». Это самый правильный диагноз за всю историю моих отношений с кем-либо, Оксана.   — Снимаю шляпу. Ты должен был нас познакомить и давно.   — Перед тем, как уехать в этот долбанный тур с Кридом и компанией, я почти насильно перевёз его к себе. Зачем? Чтобы вернуться к нему. Чтобы он ждал меня там. Да-да, почти так, как ты только что живописала… Чтобы открыть дверь своим ключом среди ночи, бросить сумку в дальний угол прихожей и обнять его, когда он спит. И тереться о его руки своей небритой счастливой мордой. Не веришь мне — тебе этот сценарий Выграновский подтвердит. Я его задолбал своими откровениями в общем турбасе. Он любил меня, Окс. Но верил мне ещё меньше, чем я — себе. Он ждал от меня чего-то такого со старта, потому он, в некотором смысле, оказался готов к тому, что произошло.   — Ты, конечно, мудак… Но мне очень тебя жаль.   — Обними меня, мать. Он молчит уже целую вечность, и мне тошно от себя самого, правда. Антон Шастун любил меня… — затушив окурок, Арсений улыбнулся, будто проглатывая свои собственные горькие доводы.   — В отличие от Алёны, заметь! — воткнув последнюю шпильку в его кровоточащее саможалением сердце, Оксана сменила гнев на милость и принесла своему кексику ещё немного выпить.   И обнимашек.   — Да хер с ней, с Алёной… — уткнувшись в её глухо зашторенную очередной густо-синей рубашкой грудь, Арсений замолчал, позволяя Оксане приглаживать его свежевымытые чёрные волосы.   Он уже не был ни в чём уверен. Хотя… Ему совершенно точно хотелось оказаться в том дне, где он решил, что пора со всей этой любовной лирикой заканчивать.   — Хер с ней, Арс. Ты говори, говори…   — Третий день напиваюсь в лоскуты, и третий день понимаю, что не могу без него. Понимаю, что я дебил редкий… И что прямо сейчас мне совсем другие обнимашки нужны. Но спасибо, что ты рядом, мать. Антон, Антон… Он ни во что не вмешивался, но он был внутри моей головы, Оксан. «Хочешь в бар? Барсик, конечно иди. Только мужская компания? Окей, я посижу дома — мне всегда есть, чем заняться». Он любит рыбу и брокколи, но никогда не просил меня есть эту чёртову рыбу. Он целовал меня так, будто это — последний поцелуй в нашей истории. Даже после чесночного майонеза.   — Какой ты всё ещё ребёнок, Арс… А тебе почти четверть века, — тихонько проговорила Оксана, разбирая его волосы. — И жестокость в тебе тоже детская… Мало тебя пороли дома.   — Он боялся меня потерять. Я боялся, что он уйдёт, как только я окончательно поверю в то, что он никуда уже не денется от меня. Мне не нужно было бегать за ним, стоять на цыпочках и казаться лучше, чем я есть. Как только я начинал звездить — он смеялся надо мной. Но все его попытки казаться строгим, гордым, немного заносчивым… Такие забавные. Стоило мне обнять его — он забывал об этом. А мне хотелось обнимать его всякий раз, когда он пытался меня урезонить.   — Кто-то говорил, что он не может заставить тебя взбодриться…   — Ты этому кому-то веришь? Я — не очень. Не ты ли смеялась надо мной весь вечер сегодня? Я же не отрицал, что ты права, мать. Если бы я не хотел этого разговора, я бы сюда не припёрся.   — Ты сам во всём виноват, дурачок.   — Я сам во всём виноват, да. Но мне хотелось бы, чтобы он сказал мне, что я дурачок. И пусть решает, что делать со мной дальше.   — Как ты себе это представляешь?   — Живенько так представляю, мать… Приглашу его куда-нибудь, вывалю, вот, как перед тобой, все эти сентиментальные сопли с сахаром, а он плеснёт мне пиво в рожу. И будет прав. И, как только он поставит пустой стакан на стол, я обниму его так, что кости захрустят. И никуда не отпущу, даже если он будет на весь город орать, что я идиот. И без разницы, куда именно мы поедем — к нему, ко мне, к чёрту на кулички… Я всё равно буду целовать его в такси — он не запомнит дорогу. И мне плевать, кто будет меня искать — Серёга, Крид или Господь Бог. Дня на три уйду на дно вместе с ним. И пусть решает, что ему со мной делать. Скажет, что нам надо расстаться — дам ему нож, пусть зарежет.   — Звучит как приключение. Но станет ли Антон встреться с тобой, пирожочек?   — Если ты в очередной раз собираешься рассказать мне о неотразимости Эда Прекрасного нашего Рыцаря Выграновского… Хорошо, если мне удастся завязать с Антоном диалог, и всё будет настолько плохо, я начну с конкретики. С ножа.   Оксана рассмеялась, притягивая его ближе и ничего не отвечая. Она прекрасно знала Эда и была уверена: он способен на что угодно, кроме подлости.   — Антон никогда тебя даже вилкой не уколет, дурачок… — прошептала Флорова одними губами то, во что действительно верила.   Они просидели вот так почти час, за который Арсений вывалил на свою не слишком-то подготовленную к подобным откровениям подругу массу слов, которые предназначались вовсе не ей. И в этом была ирония ситуации: Оксана улыбалась, ныряя пальцами в его влажные волосы, и комментировала его высказывания шёпотом — она лучше него знала, что всё это он должен был сказать своему Антону — и много раньше, чем теперь, когда уже успел наделать непростительных глупостей.   — Думаешь, уже слишком поздно пытаться всё вернуть? — спросил он без особой надежды в голосе, но Оксана не думала ковырять его заново.   — Думаю, что пытаться никогда не поздно. Даже если ты сделал ему больно… Ты же лучше всех знаешь, как сделать так, чтобы он улыбался снова.   — Он и без того не очень-то мне верил. Только бы простил на этот раз…   — Но ты же умеешь быть убедительным, Арс.   Его телефон чирикнул, и Попов выпутался из рук своей утешительницы, закусывая губу.  — Вот сейчас и проверим моё везение, мать.   «Я не знаю, как мне быть, Арс. Что делать — тоже не знаю. Я просто тебя люблю. Очень. Доживи до завтра, пожалуйста. И я тоже — просто доживу до завтра»   Он проглотил это сообщение как шарик пломбира, чувствуя, что внутри всё холодеет, пробегая текст глазами снова и снова. В какое-то мгновение Арсению даже показалось, что он уснул и вот-вот проснётся на плече у Оксаны или в турбасе. И даже сейчас он не знал, какой вариант был бы лучше.   — Мой Антон… — проговорил он, принимаясь строчить ответ, пока иллюзия вновь обретённого счастья не истаяла окончательно.   «Это важнее всего, лучик. Спокойной ночи, где бы ты ни был. Приснись мне, я очень соскучился… »   — Вижу, с везением у тебя всё в порядке? — поинтересовалась Оксана. Он только кивнул в ответ, поглаживая погасший дисплей айфона кончиками пальцев. — До утра подождёшь?   — Ммм… Наверное. Не знаю. Хотел бы я уснуть — и чтобы уже было утро. Но я же не заслужил, правда?   — Истинная правда, кексик. Потому, давай ты ещё немного накатишь, прежде, чем я, так и быть, отволоку тебя в твою холостяцкую берлогу. Ну, если ты не сможешь добраться сам.   Попов согласился, принимая из её рук стакан с виски. И ослепительно улыбаясь.  

***  

Эдуард понятия не имел, чем должен закончиться этот странный вечер. Прямо сейчас он видел перед собой явно уставшего от переживаний Антона, и картина эта разбивала ему сердце.   Простит ли Гвиневра своего Короля? Пощадит ли чувства своего Рыцаря?  Коньяк впервые не казался горьким, словно кто-то взял и выключил вкус. Так, янтарная жидкость, холодно болтающаяся в стакане… Он смотрел на Шастуна, всё так же неуютно обнимающего себя за плечи, и не знал, что должен сделать, чтобы всем было хорошо. Разве не за этим нужны друзья?   — Опять ты ёрзаешь, Выграновский, — тихо сказал Антон со своего места. — Как там, в баре. Только теперь у тебя какие-то невысказанные мысли, а не страстное желание сбегать в уборную.   — Вечер откровений, мальчик мой. А я просто пытаюсь усидеть на своём месте, не срываясь в пропасть. У меня дурацкая ситуация, скажу я тебе… Мне нужно выбрать между стеной огня или стеной льда, хотя в обоих случаях выбор не то чтобы радует.   — И какая из них я?   — Ты? — он задумался на мгновение.— Ну, это же логично, нет? Тош, подумай сам…   — Понятно. Значит, я слишком холодный?   — Не слишком. В самый раз. Иногда очень хочется согреть тебя, но я успешно борюсь с этим.   — А Арсений — слишком горячий?   — Да, но мы с тобой понимаем это в разном… контексте, — Эд хотел бы, чтобы алкоголь в его стакане вернул себе волшебные свойства анестетика, чтобы от него вязало язык и грело в горле, но, увы… Магия дубовой бочки и спирта сегодня была бессильна против его внутреннего отчаянного напряжения. — В моём понимании он слишком часто жжёт напалмом, у него постоянно всё пригорает и взрывается. Он порет горячку и любит погорячее. А тебе он просто кажется чертовски привлекательным, не так ли?   — Не знаю, Эд. Он почти идеальный. Но мы с ним ни по одному гороскопу не сходимся. Я же Овен.   — Да в пизду этот зодиак, как Скорпион тебе говорю! Сходятся те, кто прилагает к этому усилия. Знаешь… — он облизал губы, пытаясь удержать вкус, но тут же потянулся к стакану, чтобы обновить. — Иногда это как вручную прикрутить гайку. И держать её пальцами. Возможно, на морозе. Просто, чтобы не сорвало. Дурацкое сравнение, не очень-то для тебя понятное.   — Меткое, — отозвался Антон. — Отец не захотел держать свои гайки. В итоге, стал воскресным, когда мне было пять, а брату — три. Не знаю, и знать не хочу, что он плёл матери, когда уходил. Может, то же самое, что и… Ну, ты понимаешь. У него нет новой семьи, он живёт для себя. А для меня живёт отчим, которого я всегда буду звать отцом. И к которому я обращаюсь, когда мне совсем туго.   — Как бро, к слову?   — Илюха-то? Живёт хоккеем, это нормально для нашего города и его возраста. Мечтает куда то там попасть.   — Он хороший парень.   — Ага. Потому что не знает об этом эпике с нашим отцом. Для него отец — это Юхани, без вопросов. У нас с мамой всегда был такой вот идиотический секрет, да. А у Юхани всегда был свой собственный маленький мальчик. Ты не представляешь… — Антон поёжился, и Эд понятия не имел, холодно ли ему на самом деле. — Он за нас был готов любого изничтожить. А папашке моему вообще фиолетово и на меня и на братца. Как так?   — Жизнь — дерьмо, — резюмировал Эд, прикладываясь, чувствуя, что чумеет от количества выпитого, но это отнюдь не приятное расслабление. — Но, местами — дерьмо поистине удивительное. Здорово, что у тебя такой отчим. Это редкость.   — Мне везёт с чужими мужчинами, Эд. И никогда — со своими. Драма. Выбрал бы тебя — ты бы, наверное, тоже стал мудаком меньше, чем за полгода.   Собравшийся было закурить, Выграновский отложил сигарету, чувствуя, как пальцы становятся неуклюжими и влажными.   — Не стал бы, — коротко парировал он, предпринимая новую попытку подышать дымом. Зажигалка вспыхнула с третьего чирка: все эти долгие мгновения Эду казалось, что на его лице можно было прочесть всё, если не больше. — Я бы не стал. Малыш… Тош, — уронив голос почти до хрипа, он улыбнулся навстречу его удивлённому взгляду. Он смотрел на него своими огромными глазищами, в которых не было привычного, клубно-бэкстейджного интереса. Был только вопрос и немного удивления. — Я так не умею, хотя мне положено такое уметь. Я зануда. Я ношу старый свитер просто потому, что он удобный. Я всё делаю искренне — играю, дружу, улыбаюсь и даже трахаюсь. У меня большое сердце. Огромное. Как два боксёрских кулака. И оно кровоточит ради тебя сегодня, Антон… Какой из меня мудак, с таким-то раскладом?   — Почему я люблю его, а не тебя? — спросил Антон. Спросил задумчиво — ровно так же, как и смотрел на него минутой раньше.   Затянувшись, Эд попытался сморгнуть этот вопрос, но улыбка придворного дурачка с его лица категорически не сходила.   — Почему солнце на востоке всходит? Почему после лета наступает осень эта ебучая, длиной в бесконечность? Почему снег белый? Потому что. Потому, мать твою, Антон, что. Есть вещи, которые нельзя изменить. Просто потому что.   — Иногда… — он снова обхватил себя за плечи, и Выграновский чувствовал, как где-то внутри снова появилась тянущая, казалось, все жилы бесконечная пустота. — Мне хочется, чтобы солнце вставало на западе.   — Бойся своих желаний. Особенно, если твоё солнце на западе должно встать только ради того, чтобы позлить Короля Артура. Ты же знаешь, что плата за такое может быть непомерно велика, — он взмахнул тлеющей сигаретой, роняя искры на стол.   — От моей чести и достоинства остались одни воспоминания, сэр Ланселот.   — Если бы только это…   — И что же ещё?   — Моя голова, Гвиневра, — сказал он грустно, но вполне серьёзно. — Моя голова.   — На такие жертвы пойти я не готов. Иди сюда…   Он не спрашивал, зачем. И даже не начинал надеяться на то, что его солнце хотя бы один раз взойдёт не там, где всегда. Он просто отставил выпивку, затушил сигарету и сел рядом с Антоном, позволяя ему обнять его за пояс, прижимаясь щекой к его плечу.   Щека была сухая — и это стоило всех переживаний этого долгого вечера.   — Антон… Не уходи никуда. Да, квартира, в которой ты бывал не раз, напротив. Но, чёрт-дьявол… Мне будет спокойнее, если ты останешься здесь. Можешь лечь в мою постель — я всё равно вряд ли буду ночевать дома. Даже если и так, то на диване хватит места для троих меня.   — Дашь мне свою футболку? Как в какой-то там мелодраме…   — Бери любую. У меня их полно. Мне не жалко.   — Куда ты пойдёшь?   — В бар. Чтобы дать тебе шанс заснуть первым без этой вот… дилеммы, — соврал он, не моргнув и глазом. — Чтобы моя голова оставалась при мне, как и твоя дружба. Я же сто лет назад зауважал тебя, знаешь, за что?   — И за что?   — За разборчивость. Ты уже тогда знал, кто тебе нужен.   — Прости, ладно?   — Давно простил, мальчик мой. Улыбайся чаще — и этот счёт будет оплачен. Тааак… — протянул он, склоняясь к его волосам и стараясь как можно незаметнее вдыхать знакомый запах, прошибающий слои его воспоминаний и впечатлений, обнажая ему самому неведомые слои до самого детства. — Схожу куда-то, где никто мне не друг. Поищу себя самого на дне стакана.   — Не стоит отпускать тебя, правда?   — Правда, но… Ты же не станешь меня удерживать? Не надо, Гвиневра… — он мягко сплёл их пальцы, надавливая и тут же отпуская. — Даже без повелительного тона и этих вот обеспокоенно нахмуренных бровей, ты всегда будешь моей Королевой. Утро будет намного круче вечера, клянусь бородой Мерлина и богомерзким заведением Юсси Вуори.   «Я найду тебе твоего Арсения, малыш. Слишком я хорошо знаю, где его сейчас можно тёпленьким взять. И дай-то Бог, чтобы я вовремя вспомнил, что он виноват только в том, что не умеет выражать сильные чувства по-человечески», — думал Эд, надеясь, что не делает этого слишком громко.   — Ты потрясающий друг, Выграновский. Слушаю тебя — и мне будто бы полегче. Хотя ты же ничего не обещал и почти не уговаривал меня. А мне уже не хочется уезжать из города. Не хочется прятаться. И почти не стыдно, что мы с тобой всех обманули.   — О да… Мы сегодня стали сенсацией, Шастун. Как думаешь, это скоро забудется?   «Мы всех обманули, точно. Все будут думать, что Арсений получил по заслугам — как минимум, до завтра. Будут предполагать, располагать и чирикать об этом между собой. Обсуждать всё то, чего у меня не было. Не могло быть. Иначе я бы не ценил тебя настолько, Антон. Когда ты проснёшься, он уже будет здесь. И ему будет стыдно. И немного страшно, что всё, что он сам себе напридумывал — а он напридумывал, я-то знаю, — может оказаться правдой. И он будет медлить минут пять, прежде чем разбудит тебя поцелуем, Антон».   Этот мысленный диалог заставлял его улыбаться. Эд слушал дыхание парня, собираясь с мыслями.   Жалея о том, что он никогда не будет достаточно пьян, чтобы поступить неправильно — с собой, с ним и со своим лучшим другом, будь он неладен. Выграновский мог быть кем угодно: гитаристом, хорошим текстовиком и аранжировщиком, собутыльником и даже подельником — если дело касалось мелкого хулиганства. Мог пуститься во все тяжкие, не особо выбиваясь из студийного и житейского графика: даже Антон знал, что в такие моменты его выдавали только глаза. Мог закадрить или сам закадриться. Но не быть мудаком, нет. Хотя, признаться, ему частенько хотелось уметь то, что у Арсения получалось проще, чем моргать.   Его кожа покрывалась мурашками всякий раз, когда его касались холодные пальцы Антона. И всякий раз он думал, что нельзя быть мудаком, ставя на его место собственную сестру. Хотел бы он, чтобы он оказался в такой ситуации? Сто раз нет! Но пусть бы рядом с ним всегда был кто-то, кто сможет утешить. Не подобрать сопли, нет. Просто послушать, сказать что-то веское и уложить спать, как в детстве. С молоком и печеньем, с поцелуем в лоб и плотно закрытой дверью — после.   Нельзя, Эд. Нельзя. Забудь.   — Сенсация — это очередное появление в эфире твоего свитера, Эд. Меня там никто и не заметил… — он рассмеялся, выдыхая ему в грудь, пряча лицо и щекотно касаясь волосами. — Кому до этого есть дело? Ты же мой…   — Маша. Алёна. Стас! — оборвав его, Выграновский присвоил себе сырой кусок фразы, мысленно наслаждаясь звучанием. — Стасу даже понравилось. 3 тысячи лайков, дурачок!   — Мне хорошо с тобой, — коротко признался он. — Не знаю, зачем я это говорю, правда. Прости. Посиди вот так ещё немного, ладно? Эд…   Он знал. Он понимал. Он был уверен в том, что стоит ему сейчас взять его за подбородок, заставляя смотреть в глаза — и поцелуй неизбежен. И что потом? От этих мыслей прошивало жаркими иглами даже теперь, когда алкогольная анестезия начала было действовать. Чувствуя, как возвращается знакомое, отдающее тянущей тяжестью в пах, напряжение, Выграновский чувствовал себя трезвым. И немножечко злым.   — Опасно, Антон. Но я посижу, конечно же… — его голос казался незнакомым даже ему самому. Это был голос Серого Волка, впервые ступившего на лесную тропинку и заговорившего с Красной Шапочкой.   «Только бы ты и дальше меня обнимал», — добавил он про себя, понимая, их обоих выносит на участок дороги с односторонним движением, потому единственный способ вернуться — вжарить двести. По встречной. Прямо сейчас. Но он медлил, позволяя себе залипать и колебаться. Позволяя ему говорить что-то, что слушать было почти невыносимо.   Не потому, что он чирикала о дружбе. Их большой, почти вечной дружбе, длиной в тридцать шесть месяцев или около того — сейчас в их головах путалось почти одинаково, да и имеют ли значение цифры? Не потому, что Антон в очередной раз благодарил его за что-то.   Нет.   Потому, что он трогал его своими расписными руками. Щекотно выдыхал по коже и почти что касался губами его беззащитной груди.   Эдуард знал, что из этого «ничего» можно запросто сделать «что-то». Знал, что он может вскружить эту светло-кудрявую голову и заставить её забыть об Арсении. Но тогда каждый день стал бы, словно последний. Потому что голова не равна сердцу, а глупое сердце Шастуна принадлежало его вокалисту. Выграновский мог взять тело, но на кой-чёрт ему возвратно-поступательные без души?   Ему было больно, но в этом остром ощущении было что-то важное, что ему хотелось прожить. Хотелось оставаться ему другом, не вмешивая в этот пряный коктейль запахов, звуков и эмоций своё личное, о котором он предпочитал говорить только в формате пьяных шуток на тему Камелота.   Он ждал, пока коньяк сделает своё дело, перебарывая кофеин, позволяя Антону устроиться у него на плече и позабыть о футболке. Его макушка пахла шампунем и чем-то ещё, что выносило ему мозг, отчего желание втащить Арсению при встрече было невыносимым.   «Я заберу его у тебя, если ты не одумаешься».   «Я заберу его — и он ещё спасибо мне скажет».   Спустя долгих тридцать минут, Эд укладывал Антона в свою постель, стряхивая с себя тяжесть его тела с видимым сожалением. Не удержавшись, он устроился рядом на несколько минут, позволяя ему совершенно по-детски взять его пальцами за передние прядки волос.   Сонные, огромные глаза. Ни тени улыбки.   — С тобой всё будет в порядке, сэр Ланселот?   — Не знаю, — сказал он правду, немного помедлив. — Пожелай мне удачи, Гвен.   Пристав на локте, Антон посмотрел на него из-под стремительно тяжелеющих век. Впервые за все помянутые месяцы, Выграновский не отодвинулся ни на микрон, чувствуя, как от напряжения внутри немеют кончики пальцев…   Антон не очень-то мог припомнить это выражение внимательных глаз напротив. Эд был датым, чуть улыбался, но оставался при этом ужасно сосредоточенным: казалось, он хочет сказать о чём-то, но одёргивает сам себя. И эта складка между его бровей… Таким иногда возвращался с тренировки его брат: садился на весь вечер у телевизора, врубал футбол и односложно отвечал на все его вопросы, пока он не хватал его за плечи, чтобы завалить на диван и устроить ему сеанс щекотки. Только после этого Илья снова становился собой, рассказывая о своих дневных приключениях, вроде: «Сводил Лену в кино, а она всё равно весь вечер трещала о Диме. Что только у баб в голове?».   — Не знаю, о чём ты думаешь, Эд. Но удачи тебе, — сказал Антон, коротким поцелуем касаясь завитка улыбки в уголке его рта.   Ему хотелось… Но разве так поступают с друзьями?   Чувствуя сладость его ровного дыхания, он едва удержался, балансируя на краю собственной дружбы. Дождавшись, пока Антон Шастун послушно закроет глаза и скользнёт на зыбкую почву сна, Эд натянул куртку и захлопнул за собой дверь. Выйдя на улицу, Выграновский понимал, что ему крайне неуютно даже просто ноги переставлять. В бар, действительно? Да чёрта с два! Есть проблема, требующая безотлагательного решения.   «Я заберу его у тебя, если ты не одумаешься. Я заберу его — и он ещё спасибо мне скажет», — крутил он в своей голове, словно мантру.  

***  

Дверь в салон открылась с ноги — и дверной колокольчик только жалобно тренькнул, захлёбываясь тревогой. Оксана обернулась от неожиданности, но тут же просияла в улыбке.   — Аааа, вот и Мамина Гордость! — прокомментировала она, тут же оставляя Арсения и направляясь к новому гостю. Выграновский посмотрел на неё, чуть склонив голову. Заметив, что он тоже изрядно дат, Оксана мгновенно убрала руки, готовые для объятий, за спину.   — Привет, Эд, — сухо прокомментировал появление друга Арсений. — И перестань раздувать ноздри, тебе не идёт. Мы всё уже выяснили, всё хорошо.   — Правда? — Эдуард наморщил лоб и тут же стал казаться совсем пьяным и абсолютно безобидным. — Как мило… А я и не знал, братуль. Думал, ты тут обижаешься на всех, водку пьянствуешь. А у тебя, оказывается, всё хорошо!   Встав со своего места, Попов потянулся и вальяжно прошествовал навстречу своему чуть ссутулившемуся гитаристу.   — Успокойся, сэр Ланселот. В королевстве всё под…   Выпрямившись, Эд встретил его коротким апперкотом*, умышленно обойдя классическую цель — подбородок — и бросив основное усилие на нос противника. Расстояние между ними было изрядным, и сломать не получилось бы, при всём желании. Да и желания ломать не было.   Просто хотелось крови.   —… твою мать, а… — выдохнул Арсений, перехватывая ладонью брызнувший во все стороны, наливающийся болью нос, надеясь, что пирсинг остался на месте. Часть крови попала в носоглотку и прокладывала путь в желудок, оставляя премерзкое послевкусие. — Ты ебанулся, что ли?!  Поцеловав чуть саднящие костяшки своих пальцев, Выграновский ухмыльнулся. И тут же обнял Попова, устраиваясь подбородком к нему на плечо.   — Это ты ебанулся, Король. Но мы это исправим.   Оксана наблюдала за этой мизансценой молча, не комментируя и не вмешиваясь, хотя тысяча слов и сравнений крутились в её голове. Она была готова помочь Кексику умыться, едва у него появится такая потребность, а пока что просто смотрела во все глаза на эту странную парочку, чуть шатающуюся в клинче посреди её салона.   — Ты только что втащил мне, Выграновский! — не долго думая, Попов приложил друга по рёбрам, но это было зря: тугая кожа куртки погасила весь запал этого неуклюжего ответного приветствия.   — Я мечтал об этом с самого раннего вечера, если честно, — Эд вернул ему любезность, чуть сильнее сжимая локоть, которым обхватывал шею Арсения. — И имею сильное желание повторить, если ты не угомонишься.   — Мы можем выйти… — просипел вокалист, явно не собираясь успокаиваться.   — Ты же ляжешь, Арс.   — Какого чёрта тебе нужно?   — Успокоиться хочу. Не на шутку завёлся…   — Отпусти меня!  — Отпусти его, — не выдержала Оксана. — Эдик…   — Мать, ну ты-то понимаешь, что ему надо было втащить?   — Понимаю, и ты уже сделал это. Пускай приведёт себя в порядок. И дай, наконец, я обниму тебя, несмотря на этот уродский хэйрстайл… Отпихнув от себя Арса, Выграновский тут же уклонился от встречной попытки приложить его по лицу.   — Иди, умойся, кровохлёбка!   Сегодня его не успокаивала даже Оксана, ласково приглаживающая его волосы: Эд сверлил взглядом своего вокалиста, даже когда он проследовал в глубь помещения, склоняясь над раковиной.   — Ты заслужил не меньше за свои фотофокусы, если честно, — огрызнулся тот под плеск воды.  — Я похож на Пятачка. Я, бля, брат Ханнеса теперь! Какого хрена мне делать с этим уёбством посреди лица?!   — Приложи холодное, — машинально посоветовала Флорова.   — Забей, к утру само сойдёт. Если, конечно, пару роскошных фонарей не задует, как вариант, — отозвался Эд.   — В следующий раз отвешивай свои живительные пиздюли пониже моего подбородка, будь добр.  — Не будет тебе никакого следующего раза. Я просто… — Эд потерял дыхание, и Оксане показалось, что он даже немного изменился в лице. — … Просто заберу его у тебя, понял?   — Да ты точно погнал. Мать, есть что холодное?   — Ммм… Тушка форели в морозилке. Не спрашивай, зачем она мне здесь, — быстро нашлась Оксана.   — Пойдёт. Я возьму? Пока меня не разнесло окончательно…   — Бери, только в полотенце заверни.   — Нет, буду прямо в чешуе к лицу прикладывать!   Обернув синим, как большинство обиходных предметов в окружении Оксаны, махровым полотенцем мёрзлую форель в вакууме, Арсений вернулся. Как раз, чтобы увидеть, как Эд ловко изображает два шота — себе и Матери.   — Жахнешь? — поинтересовался бывший бармен, не оборачиваясь.   — Из твоих рук — хоть цианид. Наливай…   Попов выдержал положенные для проформы пять минут с форелью поверх носа, потом ощупал переносицу на предмет повреждений. Неприятно, но не смертельно. Взяв свой шот в исполнении Выграновского, он действительно жахнул, тут же отставляя тару и упираясь в гитариста крайне неуютным взглядом.   — Что? — уточнил Эд, понимая, что злости почти не осталось. Она вся ушла в удар. Оставалась только тоска, от которой где-то внутри было пусто.   — А теперь повтори ещё раз, что ты там сказал. Кого и какого чёрта ты у меня заберёшь, дорогой мой дружище. Обоснуй мне, пожалуйста.   Ещё час назад Выграновский был готов сказать ему всё и ещё чуть-чуть. Вывалить разом хренову тучу доводов в пользу того, что он родился мудаком и движется по пути мудака на крейсерской скорости. Но прямо сейчас он молча улыбался, глядя в голубые глаза напротив, медленно наливающиеся не злостью, но грустью. — Так что? — уточнил Арсений дополнительно. — Вот прямо так и заберёшь?   — Забрал бы, — спокойно сказал Эд. — Если бы он захотел.   — Не хочет? — в голосе вокалиста было участие и совсем немного тревоги. Ровно настолько, чтобы у Выграновского скулы свело. — Я был бы не против, если бы он захотел. Хотя… Нет. Я был бы против. Двинул бы тебе в рожу, наверное. Но он не хочет, потому и я воздержусь.   — Почему мне смешно тебя слушать, Арс?   — Без понятия. Зато я точно знаю, почему ты говоришь, но не сделаешь. Ты его не любишь.   — А ты? — спросил Эд, чувствуя, что даже этот его встречный вопрос идеально встаёт в теорию Попова. — Ты любишь, что ли?   — Как умею, — отозвался тот. — Люблю, да. И это взаимно, насколько мне известно. Антон красивый мальчик, и я прекрасно знаю, что ты не отказался бы. Пару раз не отказался бы. Но ты долго запрягаешь, дружочек. Слишком дохуя ты думаешь, Эд. И вся эта ебучая работа мысли твоей отражается на лице. Взгляд больного сенбернара, трещина поперёк лба — всё, Выграновский поплыл по волнам бесконечной своей памяти, перебирая варианты и просчитывая ходы. Он дружит с тобой. С тобой спокойно. Ты надёжный. И ты красивый, да. Чёрт, быть может… Да я не удивлюсь, если и он не отказался бы с тобой пару раз. И у вас даже был шанс, но… — Арсений фыркнул, с досадой глядя на пустой стакан и чувствуя на себе крайне заинтересованный взгляд превратившейся в слух Флоровой. — Ты, бля, мой друг. Мы все трое — друзья. Но он любит меня больше. Наверное, за это я могу простить рыдания в твою подмышку и все эти сегодняшние ваши фотосессии.   — Охуеть теперь, ты ещё и прощаешь кого-то! Ты, Арсений! — Выграновский треснул кулаком по столу, на котором сидел. — Вообще-то, если мы все — друзья, то мы немного обижены на тебя. Точнее, я в курсе, с кем дело имею. А он да… Он любит, ты прав. Только… что мне стоит разубедить его? Рассказать, какой ты эгоистичный мудак, например.   Теперь улыбались оба. Оксана, сжалившись, налила обоим.   — Расскажи, ага. Твоё здоровье, проповедник.   Запрокинув голову, Арсений принял ещё. Эд не спешил с этим, понимая, что и без того выпил изрядно и в любой момент может поплыть окончательно. По волнам своей памяти, да. Посмотрев, как плещется в стекле янтарная жидкость, он усмехнулся.   — Ну да, ты снова прав. Он любит тебя именно таким.   — Нет-нет. Не так. Он не любит тебя именно потому, что ты — другой. Иногда ты такой правильный, что хочется засосать тебя прямо на сцене, Эд. Чтобы вывести тебя из этого стрёмного твоего равновесия.   — Оно тебе надо? Я думаю и за тебя тоже… — огрызнулся Выграновский беззлобно.   — Когда сидишь за микшером — отлично. Но не лезь туда, где тебе нет места. Хочешь забрать его у меня? Валяй. Но я не отдам. Попробуй, забери у меня руку или ногу — та же история.   — Да ты поэт!   — Если я скажу, что ты мог бы вырвать мне сердце с тем же успехом, твой внутренний эстет будет удовлетворён, Эдуард? Какая разница, что я скажу? Все эти красивые фразочки — они не для твоих ушей.   — На моих ушах такая лапша не зависает, конечно.    — Тебе обидно, да. Потому что ты точно знаешь, как надо его любить. В какой момент поднести букет, когда купить конфеты, а когда брутально нажираться с ним под разговоры о жизни. И ты, скорее всего, прав — я же с этим не спорю. Не хуже меня ты сечёшь моменты, когда он становится мягким, как масло — можно голыми руками брать. Это не какая-то там высшая математика, Эд. Это инстинкты. В этом смысле мы все — пугающе одинаково устроены. Скучно до зевотины. Тебе обидно, что я получаю всё нахрапом. Всё, что ты мог бы сделать красиво, я делаю так, как мне хочется. Это — жизнь. Жизнь — это импровизация. Даже если майонез капает на твою футболку, в которой сегодня ты думал выйти на сцену. Тебе обидно, что ты не умеешь так.   — Три ноль. В твою пользу, Попов. Удиви меня ещё чем-нибудь…   Арсений не бил, нет. Он вполне дружелюбно говорил то, что Эду не очень-то хотелось слышать. Но они оба были в той кондиции, когда не соглашаться с очевидным было некомильфо. В них обоих было слишком много сыворотки правды с самой простой в мире формулой. А ещё — тёмной энергии взаимных недомолвок, которая давно требовала выхода.   — Хочешь в нокаут? Окей. Ты его не любишь. В смысле, конечно же, ты относишься к Антону Шастуну очень хорошо — он напоминает тебе сестрицу, а ещё он неглупый и у вас много всяких общих интересиков. Мне всё это известно. Да, ты трахнул бы его. И, может, я откушу себе язык, если вспомню на трезвую башку этот разговор, но ему даже понравилось бы. Я тоже неплохо знаю, с кем дело имею, правда? Но у вас ничего не получится, потому что… Потому что. Ему нравлюсь я. Он хочет быть со мной. Даже если он говорит, что устал, он хочет, чтобы я вернулся. Или хочет вернуться сам. Да, он имеет право обижаться на то, что я повёл себя как козёл. А я уже сто раз пожалел обо всём, включая свой комментарий — до твоего праведного гнева и попытки вправить мне мозг мануально. И мы договоримся, потому что любим друг друга. А ты просто его не любишь, иначе не попёрся бы сюда среди ночи. Остался бы с ним и никогда не подпустил бы близко мудака, вроде меня.   — Ещё не вечер, — уклончиво заметил Эд, меняя выдох на крошечный глоток алкоголя. Прекрасно понимая, что этим не залить бушующее внутри пламя — только хуже сделать.   — Но тебе нравится сама идея. Нравится твоя позиция жертвы, в которой ты ничего не должен решать. Да, я мудак! Я попытался сбежать от него, не понимая, что от себя не убежишь. Но я всегда делаю что-то, пока ты просто сидишь и, бля, думаешь до бесконечности. Ты хочешь быть хорошим и для меня, и для него, и для Господа нашего, но это не получится. Присунуть парнишке, который тебе нравится, и у которого случились непонятки на личном фронте — даже с заделом на возможные отношения, — это честнее, чем предлагать ему дурацкий розыгрыш. Ты же наверняка знал, что я ляпну что-то не слишком-то умное в своём аффекте. Как знал и то, что меня до костей пронимает…   — Лайфхак мудацкого видения жизни потрясает меня масштабами… Знаешь, ты прав в каждом первом слове, но я не мог ожидать, что ты умеешь быть настолько жестоким. Четверть века, Арсений. Взрослый мужик, а реагируешь как инфузория. И, признаться, я не был готов к тому, насколько он влюблен в тебя. Хочешь честно? Ты и сам не очень-то представляешь.   — О, поверь мне… Он тоже. Но я всё расскажу. Таково моё мудацкое желание теперь.   — Ты его не ценишь. Ни капельки. Это обиднее всего.   — По мере возможности, я исправлю и это, не горюй. Считай, что начал ценить — как только увидел его в твоём свитере. Городская моль слагает о нём легенды, а тут запоздалый бенефис… Ты же знаешь, как правильно — и не делаешь. Вот, что обиднее всего, друг мой.   Эдуард слушал его упражнения в остроумии вполуха, понимая, что именно досаждало ему всё это время.   Шастун — красивый, но недоступный из-за своей тотальной погружённости в Арсения, — был для него идеальным объектом. Он мог вступиться, ударить, оградить — сделать всё, что сделал бы на его месте любой нормальный мужчина. Но он не решался брать ответственность. Да, он спас его, быть может, заставив исчезнуть жестокие слова, которые могли бы изменить его жизнь даже слишком круто. Но он же и был первопричиной их появления.  Забрать Антона? Миссия невыполнима. Гвиневра останется с Артуром, хочет она того или нет, просто потому, что такова логика легенды. Потому что солнце не может всходить на Западе, ни одного дня. Потому что.   Арсений, конечно, мудак. Но он всегда делает, а потом думает. Делает, делает и делает, даже если это «делание» приносит боль и ему самому, и тем, кто подпустил его слишком близко.  — Сто евро, чтобы знать, о чём ты думаешь прямо сейчас, Выграновский, — достучался до его сознания Арсений. Видеть его улыбающееся лицо было странно, потому что, идя сюда, подобного исхода Эд не предполагал. В его представлении, они с Флоровой должны были отчитывать его остаток ночи, чтобы к утру он вернулся на прежнее место в жизни Антона, поджав свой облезлый хвост.   — Скажу бесплатно — у меня нет никаких мыслей, кроме той, что ты бываешь чертовски прав.  — Потому не надо пугать меня, мой расписной друг. Я постараюсь не дать тебе ни единого шанса, но если ты прямо сил нет, как хочешь — рискни. Всяко, я никогда не был святым, и Антон тоже имеет право…   — Только попробуй сказать ему так, Кексик. Задушу тогда тебя ко всем шведским хуям, бля буду, — отозвалась Оксана.   Арсений фыркнул.   — Пока что, мать, я говорю это своему другу, который напрягся, как электричество. Я-то знаю, что сэр Ланселот держит свой меч в ножнах, даже когда рука сама тянется хотя бы гарду погладить. Вот я так не умею, и если уж ему так хочется…   — Пожалуйста, заткнись. Кексик… — выдохнул Эд. Упущенное время мстительно пролистывало перед ним все моменты, каждый из которых мог бы стать поворотным. Все до единого: вот здесь мог быть поцелуй, а вот здесь можно было предложить что-то и поинтереснее. Антон доверял ему, и он в любой момент мог обратить это доверие против их дружбы. «Ты не любишь его», — звучало в голове голосом Арсения. Но они оба знали, что и это — не ответ на вопрос. Беда была в том, что Антон любит другого слишком сильно. С такой беспокойно пульсирующей дырой в душе ему было бы трудно остаться без друга. Без кого-то, кто ценит его не за влажность глубин и симпатичную бестолковку. Кто способен держать себя в руках, даже если очень хочется взять и наделать глупостей.  — Заткнись, Кексик… — повторил Выграновский.  — Чего бы мне ни хотелось, он всегда говорил мне: «нет».   Эд сам не любил выбирать и не хотел бы ставить Антона перед выбором, поскольку… Что он мог дать? Спокойствие? Как верно подметил Арсений, это не совсем то, чего хотел Антон со снежным характером. Он хотела огня, как и любая Снегурочка.   А чего хотел он сам?   — Ты немного объебался, но я тебе помогу, Арс. Ты, быть может, не прочухал пока, но я же тебе завидую. Прикинь?   — Моя пироженка… — выдохнула Оксана, прежде чем накатить. Скрестивший на груди руки Арсений удивлённым не выглядел.   — Адмирал Ясенхуй снова в родной гавани, Выграновский. Хочешь поговорить об этом?   — Жажду. Я вижу, как он на тебя смотрит. Слышу, как он говорит о тебе. И в толк не возьму, как он разглядел эту Вселенную в моём лучшем друге. Я же знаю тебя, как облупленного. И ты меня знаешь. Где? Откуда? Ты же ни разу не принц, и даже не конь его. За что тебе такое отношение, если ты даже ухаживать не умеешь?   — Зато я знаю, когда поцеловать, чтобы последнее слово за мной осталось. Со мной не скучно. И я его люблю, хотя мне и страшно от этого. Наверное, всё это чего-то, да стоит.   — Почему он не видит во мне и половины того, что есть?   — Меня спрашиваешь? — ухмылка Арсения была точным отражением той, что кривила губы Эда. — Он видит, что ты хороший. Но дать тебе нечего. Не торкает. Потому что ты ни разу не решился перестать. Перестать быть хорошим. Взять. Твой Волк никогда не прыгает, он просто топчется на месте с завязанными глазами. И да — он тебя не любит. Хотя ценит. Как тебе, нравится быть дооценённым? Это так важно, чтобы тебя ценили? Остынь, твой бугор в штанах — это не симптом любви, уж я-то знаю. Бывал я в этом порту…   — … нет там никакого буфета, — Оксана посмотрела на часы, прикидывая, сколько времени займут эти прения. Вечер перетёк в ночь, драка — в беседу, а запасы полночного горючего в её салоне со сладким названием заканчиваться и не начинали.   — Именно, мать. Нет, Эдуард… Без дураков, спасибо тебе. Ты всё делаешь, чтобы у меня получилось: спеть, пробиться, быть счастливым. Вернуть отношения. Но тебе бы остановиться вовремя, а ты пытаешься мне угрожать. Смешно…   А тело Эда всё ещё помнило то странное ощущение, с которым он вытряхивался из собственной квартиры. Это волевое усилие, которым он держал себя в руках, прекрасно понимая, что вполне может сделать всё так, как привык делать сам Арсений — просто поддаться собственному желанию.   — Знал бы ты…   — А вот тут я знаю, друг. Знаю. Ты хотел бы быть мной в некоторых моментах. Потому что я делаю глупости весьма органично. Мне они прощаются. А тебе за твои всегда приходит в голову извиняться — и ты выглядишь глупо и трусовато. Утро всегда с тебя спрашивает, потому что ты слишком много думаешь о последствиях.   — У меня есть предложение, Кексик. Не пошли бы мы отсюда к тебе, пока ещё не совсем ночь и ваши откровения не превратились в пьяное братание с кровопусканием, лобзаниями в губы и как там у вас это обычно бывает, — Оксанна похлопала Эда по плечу, хотя обращалась к его визави. Она знала, что сейчас больше нужно её участие. — Проделаете всё это там, нет?   — Где Антон? — поинтересовался Арсений. Эд пожал плечами и усмехнулся в очередной раз.   — С трёх раз угадаешь?   — Ключами махнёмся?   Выграновский молча полез за своей связкой.   — А теперь можно и ко мне, — зафиналил Попов. Хотя ему было неспокойно по-прежнему.   В такси он сел впереди, по-хозяйски укладывая ноги на приборную панель. Оксана почти сразу отвернулась к открытому окну, закурив.   — Оставишь? — попросил Эд, прижимаясь виском к её плечу. Он закрыл глаза, но она успела заметить его грустный взгляд.   — Конечно.   — Я хочу, чтобы ты свела мне одну тату, мать.   — Без проблем, ты же знаешь.   — Это была идиотская затея с самого начала.   Оксана только кивнула. Она не знала, но догадывалась. Чувствовала второе дно этой простой фразы. И в чём-то с ним соглашалась, хотя и не смогла бы никогда выбрать, кого из этих двоих сделать более счастливым. Эд не пропадёт. А Арсу очень нужно быть любимым. Вот и вся правда.   «Малыш, малыш… Я весь твой. И так будет всегда. О большем никому не обязательно знать», — думалось Эду. Он прекрасно знал, что Арсений исчезнет ближе к утру, а ему самому предстоит долгий разговор с Оксаной.   Так и получилось, спустя наполненных алкоголем, сигаретным дымом и приглушённым ворчанием Крида в динамиках четыре часа.   — Ты и правда не смог бы? — прямо спросила Флорова, едва Арс хлопнул дверью. Выграновский вздохнул, понимая, что просто не будет. — Ты же просто хотел взбодрить этого идиота?   — Я не знаю. Считай, что признался в тайном желании. И всё.   — Этого мало, чтобы сделать что-то, нет?   — Это вообще ни о чём. Но какой смысл бодаться с Арсением, когда он верит в то, что говорит? И второе: он прав уже в том, что Шаст его любит. Лю-бит. Понимаешь? Я не слепой, я вижу это очень даже хорошо.   — Тебя тоже есть, за что любить, мой хороший…  — Не сомневаюсь. Но вряд ли Шастун рассматривал меня в этом ключе. Я действительно его лучший друг, однажды начавший с предложения «немного потрахаться».   — Он отказался?   — Естественно.   — Вряд ли потому, что ему уже тогда нравился Арс.   — Видимо, я уже тогда не был достаточно интересен.   — Ты любишь его? — прямо спросила Оксана, затушив окурок. — Просто скажи мне, я не собираюсь развивать эту тему.   — Я не знаю, Окс. Хотел бы я знать… Он должен быть счастливым. А я уже привык быть один. Арс прав ещё и в том, что мне чертовски сложно решиться. Так что я просто буду рядом.   Оксана закурила снова, не сказав ни слова. Но в её взгляде и без этого читалось: «Идиоты вы оба». Она курила, а Эд молчал, положив голову к ней на колени и чувствуя, как она перебирает его волосы, разбирая непослушные волны.   Ему хотелось говорить, а ей — слушать. Но он слишком привык думать, потому продолжал молчать о своём.   Дождливое настроение — штука заразная.  

***  

Антон всегда просыпался легко — так было и на этот раз. Он услышал щелчок входной двери, после которого его сердце взлетело куда-то вверх, вколачиваясь, казалось, в гортань. Сев на постели, он щелкнул включателем ночника и тут же обхватил колени руками, замыкаясь в любимой позе, в ожидании стука в дверь или чего-то в этом роде. Судя по неуверенным шагам в коридоре, хозяин дома вернулся не слишком-то трезвым…   Дверь открылась без стука, и Антон уже был готов возмутиться, когда увидел Арсения. Он не замер в проёме, не взял драматичную паузу, а прямо направился к нему своей не слишком уверенной походкой, не дожидаясь приветствия и вообще какой-либо внятной реакции.   Сгребая в охапку, запуская ладони под уютную, принадлежащую Эду, футболку и зарываясь лицом в его волосы. Его щёки были колючими и горячими, от него пахло алкоголем, сигаретами и немного металлом — вдыхая этот коктейль из его ночных приключений, Антон был готов разреветься. Обхватив его за плечи, утянутые кожаной курткой, худыми руками, он прижался к нему изо всех сил, не издавая ни звука и почти что теряя дыхание.   — А я за тобой, Антош… — сказал он громким шёпотом. — Не хочу думать, каким тебя ветром занесло в эту хату, но… Ты прости меня, ладно? Люблю тебя, соскучился… Много думал, чтобы понять, насколько я мудак — и да, мудак. Но всё равно люблю и соскучился всё равно.   Он пять недель не слышал этот голос, а сейчас он звучал почти что неузнаваемо, задавая вопросы, не требующие ответа. Впрочем, шанса ответить у него не было, потому что их губы встретились почти сразу же, едва Арсений немного ослабил хватку. В какой-то момент в его светлой голове промелькнула мысль, что кувыркаться в постели Эда — это не слишком-то правильно — разве так поступают с друзьями? Но уже через минуту от неё осталась лишь тень.   А спустя ещё полчаса, он расслабленно вытянулся, позволяя собственному плечу затекать под головой Антона, обнимающего его так крепко, как только он мог.   — Я тебя очень люблю, Шаст. Мне страшно, но я справлюсь. Мы справимся. Дадим этому шанс? — поинтересовался он так, будто вот-вот готовился запеть одну из самых популярных, да и во всём мире, песню.   — Ты проблемный, Арс, — улыбнулся Антон, целуя его в шею и заставляя зажмуриться от удовольствия. — И я тоже редкостный дурак, но попробовать можно. Мы же друг у друга есть.   Арсений действительно запел, а он рассмеялся — легко, будто ни разу в жизни не плакал.  

We’ve got to hold on to what we’ve got

'Cause it doesn’t make a difference If we

make it or not We’ve got each other and

that’s a lot For love — we’ll give it a shot  

Ohh We’re half way there Woah livin' on

a prayer Take my hand and we’ll make it 

— I swear Woah livin' on a prayer Livin' on a prayer

 

 Конец.