жёлтый

Когда это происходит в первый раз, он всё ещё не может освоиться после своего возвращения. Он все время касается подушечками пальцев каждой поверхности - пытается убедиться, что это реально. Что реальность не скрутится перед его лицом и не унесёт вдоль того пути, что он протаптывал 30 лет. Что он стоит на своих двоих, что хижина - всё ещё его дом, пусть и изменившийся за столько лет. Долгих, беспощадных. Наполненных одной мыслью и знакомыми очертаниями. Даже слишком знакомыми. Наполненных столькими вещами, и при этом ни одной нормальной. Ему непривычно видеть вокруг себя стены - давно он не находился в "нормальных" помещениях. Но по сравнению со стенами, что всё же доводилось видеть Пайнсу - великими, невероятно прочными и непробиваемыми, такими, что ты не видишь их начало и не видишь конец, стены их дома кажутся ему бумажным листом, который можно порвать в одно неловкое движение. Он слышит равномерный стук - каждые две секунды по два быстрых раза. А ещё ему приходится много и часто говорить. Со всеми, со своим братом, с племянниками, с работниками хижины, да в конце концов, с самим собой. Чаще всего дискуссия внутри него заходит в тупик, предпочитая даже не пытаться обработать информацию, и тогда ему приходится пересилить себя. Взяться за то, что он однажды начал - дневник. Он всё ещё не может спокойно спать, глушит свой горький кофе чашками, сидит до поздна за размышлениями, разговорами и записями. Диппер разговаривает с ним больше всех, и Форд должен признаться, что он - славный малый. Диппер спрашивает его обо всем на свете, часто ссылается на записи в потрёпанных временем дневниках, рассказывает, что и где он дополнил. Но также он спрашивает много бесполезных вещей, как предполагает Форд, в силу усталости от большого потока информации или того, что он всё же ещё ребенок. Диппер спрашивает его резко, пока они сидят до рассвета за разговором, абсолютно глупую вещь: "Какой твой любимый цвет?" И ему хочется рассмеяться, сказав небрежно, что это все глупости и что на такое даже не стоит тратить время. Что он повидал столько невообразимых человеческому глазу цветов, которые невозможно увидеть на земле, что даже при всем своём желании не сможет выбрать один. Что понятие "любимый цвет", довольно растяжимое, непостоянное, и вообще по сути своей довольно глупое. Зачем такие вещи нужны таким, как он? Но что-то останавливает его. Что-то неизменное, упрямое, что-то, что просится наружу(хоть и должно оставаться похороненным глубоко внутри). Гудит оглушающе в его черепной коробке и не даёт ему отмахнуться. –Желтый. То стучало, должно быть, его сердце. *** Следующий раз настигает его спустя некоторое время(по ощущениям, спустя целую вечность и начинающуюся заново жизнь). Стэнли потихоньку возвращается в строй, с каждым днём вспоминая все больше вещей. Даже мелочи способны вызвать у него небольшой ступор, а следом волну всплывшего из глубин сознания воспоминания. И он правда рад за брата. Город постепенно принимает свой прежний вид. И тяжело осознать, что огромного, очень важного куска его жизни теперь нет. Его ночного и самого главного кошмара, его вдохновения и ощущения, что все в мире скоро уляжется прямо на его ладони. Нет его слабости, которую он каждый раз проклинал сквозь сжатые до скрипа зубы. Нет кусающихся языков разноцветного пламени, каких он не встречал никогда до и каких не встретит никогда после. Нет его роковой ошибки, проклятья, которое он должен был унести с собой в могилу(наверное, всё же унесёт). Есть только ощущение, что вот-вот он сможет вдохнуть свободно и забыть все происходящее, как один из его страшных снов. Ну, что-то не дышится. И не забывается. Он невольно прокручивает в своей голове встречи там, где соприкасаются душа и тело. На забытой богом земле, без капли веры. Заставляет снова появиться перед глазами фантомные искры, что летели в разные стороны от прикосновения, совсем невесомого, точно пушистая россыпь снега. Чистый горизонт и миллионы световых частиц. Вокруг абсолютно чужой и незнакомой ему орбиты. Тяжко даётся мысль о том, что ему все это нравилось - так всегда, когда ты узнаёшь правду. Ему стоило думать лучше, не терять голову от ощущения, что он "приручает" дикого медведя. Когда очевидно, что ничто из этого не было по-настоящему. Когда всё, чем ты был - очередной галочкой в списке охотника за трофеями. Когда ты видишь под своими ногами быстро пробегающую по темным доскам тень, и всё, что ты знаешь - нужно бежать. Его воспоминания - сплошной грех. Порочащий, но невероятный. И пусть даже всё это было лишь одной большой ложью. И пусть ему кажется, что больное сознание выдумало чашки с крепким до першения в горле чаем и непроходимые еловые ветви вокруг. Но самый главный порок - даже одна мимолётная мысль о том, что кое-что может и осталось где-то внутри сознания его брата. И тогда это происходит снова. Когда все привычно поглощены легкой будничной суетой, когда на них никто не смотрит и не обращает внимания. Диппер спрашивает его во второй раз. Но в его глазах - проблеск понимания(которого там быть не должно) и недоверчивый прищур. Он стоит напротив, смотрит снизу вверх. Словно проверяет его, прощупывает, действительно ли Форд откровенен с ним. Он не понимает, зачем мальчишке всё это. И в голове у Форда мысль, что нет ничего легче, чем солгать. Ляпнуть любой другой цвет, который не вызовет бурной реакции у мельчишки, услышав который он не забьёт тревогу, обвинив того в сумасшествии и нежелании отпускать прошлое. Какая же это глупость и банальщина. Но последнее оставшееся с давних времён убеждение держится за его душу, привязанное швами невидимыми крепко-накрепко. Корнями непоколебимыми, разросшимся плющем. А ещё сложно признаться, что на самом деле для него самое страшное - это забыть. Форд не хочет разочаровывать его. Не хочет, чтобы возросшие ростки доверия вновь были растоптаны им самим. Брови надламываются, он смотрит на племянника устало и с неприкрытым сожалением, но тот продолжает сверлить в нем дыру взглядом, словно хочет убедиться, хочет, чтобы мужчина произнес это вслух. Стэнфорд вздыхает, улыбается даже как-то слишком вымученно, говорит смиренно: –Желтый. Диппер замирает в оцепенении. А Форд не собирается даже стараться лгать.