Птичка певчая

      Бутхилла привлекал университетский факультет театра, завлекал, увлекал и все производные от этого слова. Они могли четко и без единой недомолвки передать его интерес к делу, которое он не побоится назвать в своей жизни первостепенным. Он по-настоящему кайфовал, представая перед кем угодно наблюдающим за игрой в том или ином обличье, и неважно — с метелкой на голове, в руках или между ног, в «позаимствованной для реквизита» дешевой пластмассовой маске с халтурно выполненным рисунком или с имитацией недостающей вещи. Как-то украденная у Дань Хэна из-под носа пачка мармелада-червяков послужила ему пистолетом.       А вот читать он ненавидел — у него в одном из миллиона карманов на любимой кожанке помещались неусидчивость, сто и одна позиция на эту жизнь, столько же аргументов на споры с преподавателями и список по отводу от себя всезнающих коллег-актеров-сокурсников. По его мнению и крайне нескромному — и несносному — характеру, если и воспринимать буквы, то только в сценариях через строчку. Или в сборнике туалетных анекдотов.       Ну зачем ему в запасе иметь каждое пройденное на всех ответвлениях литературы произведение? И так отыграет. Бутхилл из тех, кто плевать хотел на все структуры обучения через лучшее понимание внутренних чувств, которое, по словам преподавателей, приходило от начитанности.       Что за сюр?       Бутхилл проницательный — вот, чем взамен на буйный характер его одарила природа.       За это его любили прячущие свои лица в темноте зала зрители, преподаватели относились со смирением и снисхождением, потому что все удобные черты личности Бутхилла приносили университету хорошую славу. Не все, очевидно, но большинство. Молодые и те консервативные, кто смотрел на якобы талант. И просто очаровательно оказывалось наблюдать за похвалой второй стороны, принимаемой со всеми почестями.       В такие моменты Бутхилл удалялся с вечера и оставался наедине с табаком. Дешевым ужасно.       — Ну что, милашка, все старческие сплетни разузнал? — поинтересовался веселый девичий голос, смешанный с каким-то жадным предвкушением.       Его источник уселся на ступени рядом с задумчивым Бутхиллом и нагло потянул запястье на себя, чтобы затянуться почти полностью дотлевшей сигаретой в его пальцах. Бутхилл недоуменно вскинул бровь, но, увидев собранные в два хвоста яркие красные волосы, развел пальцы. Сигарета выпала из накрашенных стеклянным блеском губ и прокатилась по ступенькам, на что Искорка театрально хмыкнула.       — Занятно было бы услышать от них что-то новое, — равнодушно ответил Бутхилл.       — Скажи спасибо, что они не ходят на наши тусовки и не видели, как ты…       — Блять, замолчи, — взмолился Бутхилл и поднял голову к небу, усыпанному яркими звездами. — Эонов ради тебя прошу.       — Бедненький, стыдно? — Искорка расплылась в улыбке и положила щеку на согнутые колени. — А физические данные у тебя ничего такие. Возьми на заметку, если захочешь пойти сниматься в фильмах для взрослых.       — Представляю заголовки статей — «Лучший выпускник Пенаконийского театрального университета избрал путь порно-звезды, щеголяет в БДСМ нарядах по модному подиуму на Пир-Пойнте и гребет одну-какую-то-там-часть состояния КММ каждый месяц».       — А ты отчислись, звездочка, и можешь не смывать свой позор, — Искорка развернулась спиной и положила затылок на чужое плечо. — Состояния до конца жизни хватит, со мной поделишься, не зря же я новое платье на ступеньках пачкаю и советы тебе раздаю.       — И заранее добровольно уступить место?       — Ага.       — Больно разбивать твои надежды, — Бутхилл достал еще одну сигарету из кармана костюма, чиркнул зажигалкой, которая работала на последнем издыхании, и выдохнул в темноту горчащий дым.       — Как жаль, как жаль, — невесело — и все так же наигранно — ответила Искорка и беспечно подняла два пальца. Бутхилл послушно вложил в них сигарету. — Певчая птичка, как ты думаешь, насколько хватит твоей прелестной хрипотцы, а? Будешь потом рвать свои голосовые связки и доказывать агентству, что твое пение в двадцать три еще чего-то стоит?       — Птицы умеют не только петь, — Бутхилл почувствовал, как дрожат плечи Искорки от сдерживаемого смеха. Она ловко спрыгнула со ступени, на которой сидела, и оказалась прямо перед его лицом, едва соприкасаясь носами.       — Да-а-а? А что еще? — она озорно хихикнула. — Надоедливо чирикать на ухо по утрам? Нести яйца? Уже уютное гнездышко надумал вить и семьей обзаводиться? О, дай-ка я угадаю, с тем красноволосым красавчиком, по которому вокальные ясли плачут?       — Хочу тебе напомнить, — Бутхилл нахмурился и отстранился от лица Искорки, в тусклом свете оно выглядело больше безумным и пугающим, чем веселым, — Что Аргенти не играет в музыкальном театре.       — Да уж… — Искорка задумчиво сложила губы уточкой, отвела взгляд и пожала плечами. — Вот так друзья. Досадно.       Она выпрямилась, сделала последнюю затяжку и отправила бычок из пальцев куда-то в сторону урны. Как странно, что ее не посетила мысль веселья ради устроить пожар в этот скучный и крайне утомительный вечер.       — Интересно, а Аргенти спит? — Искорка принялась расхаживать туда-сюда со сложенными за спиной руками, словно погруженная в глубокие раздумья. — Достань свою рухлядь, которую ты за телефон принимаешь, да позвони ему. Смотри, у пташек брачный период длится недолго.       Бутхилл «рухлядь» достал, но лишь для того, чтобы посмотреть время.       — Нет, — он отправил телефон обратно в карман на рубашке.       — Ну, давай тогда тебе прямо до него такси вызовем? — теперь в руках Искорке маячила «лопата» в ярком кастомном чехле с ее же кукольным изображением — чертова Госпожа Самолюбие. — Мне аж самой интересно, что заставило твоего недотрогу так нагло тебе врать.       Она показательно вздохнула.       — Ах, и как только посмел?       — Это абсолютно его дело.       — Да ты что? — Искорка состроила «самое правдоподобное» удивленное лицо и опустила глаза в экран, по которому быстро начала стучать пальцем.       — Да твою мать, убери сейчас же, — Бутхилл предупреждающе указал на ее телефон, отчего Искорка захихикала, прикрыв нижнюю часть лица мобильным, словно лисица веером. — Я ему напишу. Позвоню, может быть. Дома.       — Повздорили, а я не знаю? — Искорка поманила Бутхилла за собой обратно в здание. Поднимаясь по лестнице мимо, она пихнула его туфлей в бедро, вызвав недовольное шиканье и от неожиданности совершенного действия поиски перил. — Мы бы у него такую вечеринку закатили.       — С казино, блэкджеком и шлю… — Бутхилл осекся, когда нырнул за Искоркой внутрь через почти закрытую дверь на первый этаж университета, и если полчаса назад здесь не было ни единой души, то сейчас ютилась толпа и занимала пространство верхней одеждой.       — А что, хочешь? — Искорка схватила его за запястье и дернула через людей. Пришлось обернуться на раздраженно покосившуюся на них женщину и изобразить на своем лице искреннюю вину, чтобы в извинения точно поверили.       — Давай когда-нибудь потом, — он поймал свою кожанку из рук Искорки, когда она вернулась из раздевалки в вызывающем красном пальто. — Чистоплотности Аргенти вместе с его вылизанной квартирой и расставленными в каждом углу фикусами это по душе не придется.       — Сопливый подростковый сериал, — Искорка вновь не стеснялась со своим ростом прошмыгнуть через гостей и турникеты на улицу. Дождавшись, она за рукав притянула Бутхилла в более спокойное место, где не сносила толпа, и после продолжила: — Негодяй и плохиш влюбляется в идеал и само совершенство, Амфореускую статую, в музейный экспонат. Погоди, желудок прочищу от этого зрелища.       Она отвернулась, чтобы сделать булькающий звук, словно ее и правда выворачивало.       — Полегчало? — насмешливо поинтересовался Бутхилл.       — Нет, — Искорка удостоила его раздраженным взглядом, словно адресованный вопрос был из разряда тех, которые умные люди держали при себе и стыдливо набирали в строках поисков под одеялом, чтобы не разрушить свою репутацию. — Сейчас вы на уровне отходняка от дешевой водки. Все, ладно, пошли, каким героем хочешь, чтобы я тебя обозвала? Я такую бездарность не смотрю.       — Тем, который прямо сейчас к своему возлюбленному не поедет, — Бутхилл сложил руки на груди и остался стоять на месте. Искорка, пройдя пару шагов, бросила на его взгляд из-за спины, а после махнула рукой.       — Так уж и быть, — безразлично бросила Искорка, — Заплатишь мне за сорванное веселье оплаченным такси и дорогим вином. Принесешь завтра и его, и Аргенти, пусть птичка золотую клетку покинет, да налетается вдоволь.       Ее тон сменился на жалобный и жалеющий:       — Прутья, наверное, так давят…       Из уст Искорки каждое слово звучало насмешливо и скрывало в себе так много скрытого смысла, что Бутхиллу не то, что копаться, — даже трогать не хотелось.       Их отношения настолько взаимовыгодны, насколько только можно представить, и обоих все устраивает абсолютно. Просто-напросто удобно. Хуйни Искорка не посоветует, может, избавит от желания жить на следующее утро, но зато машину вызовет. Платит, конечно, он. Если она добрая после ночи — всего половину.       У Искорки свои приоритеты, свои далекие от понимания цели, часто двусмысленные, потому что на веселье посмотреть и в ладоши похлопать хочется. Бутхилл не удивится, если она поставит какое-нибудь условие, чтобы он поцеловал Аргенти у нее на глазах, если не больше, иначе зачем звать их вдвоем туда, где алкоголь точно будет, и зная, что на Аргенти он влияет просто отвратительно, из-за чего тот больше не пьет? Бутхиллу ничего не составит труда, но вот его, со слов Искорки, целомудренному возлюбленному с пожизненным табу на каплю спирта в рот…       Что же, будь, что будет.       — Хорошо, — Бутхилл поравнялся с ней.       — Троекратное «Ура, ура, ура!». Несите хлопушки! — Искорка довольно подпрыгнула на месте. — Вы только постарайтесь, чтобы крылышки из пепла собирать не пришлось. Это совсем невесело.

***

      Интересно, Аргенти никогда телефон из рук не выпускает? Иначе как объяснить, что дозвониться до него никогда не составляло какого-либо труда?       Бутхилл уяснил из разговора две вещи. Во-первых, его обожаемый и дорогой друг и правда собирался переводиться с обычного театрального факультета на музыкальный и планировал он это, с его слов, еще давно. Во-вторых, Аргенти даже записался на курсы и в ходе их диалога признался, что шло обучение туго.       Бутхилл редко, но серьезным быть умел: поспрашивал теории с занятий по вокалу, чем, честно говоря, Аргенти остался пораженным в самое сердце. Нет, правда, ему казалось, что на парах Бутхилл или спал, или играл в косынку. На крайний случай — вместе с Искоркой соревновались, у кого после бутылки вина дикция и пение останутся на лучшем уровне.       Но телефонный экзамен Аргенти сдал на «отлично» по мнению самопровозглашенного преподавателя — справедливости ради, он на все ответил верно, никаких дружеских подачек — поэтому прямо сейчас сидел на вечерней репетиции спектакля с внимательным и сосредоточенным лицом.       — Сложное же у тебя лицо, конечно, — заметили над ухом вместе с опустившимися на плечи ладонями. — Расслабься, морщинки появятся. На вокальной партии, так и быть, сведешь свои брови обратно.       — Наблюдать за этим равносильно наблюдению изнаночной стороны творения произведений искусств, — рассуждать о каждом жизненном аспекте всегда было в духе Аргенти, еще и таким слогом, что не поймешь — строит из себя кого или по жизни такой странный, поэтому он не остановился: — Мастера ведь тоже имеют свои ошибки на этапах создания, и неважно — фон или голый портрет, текст или его исполнение без наложенных эффектов.       — Мда-а-а, — удрученно протянула Искорка, — Много думаешь, аж голова разболелась.       — Никогда не думала, почему в пьесу, где никогда не было музыки, решили ее добавить? — задумчиво спросил Аргенти.       — Не ищи настолько скрытые смыслы, птичка, — Искорка подхватила прядь Аргенти и принялась накручивать на палец. — Если понятнее будет — представь, что исполняешь пьесу в двойном экстазе.       Искорка отвлеклась от красных волос и подняла глаза на сцену, а после ее взгляд сделался веселым.       — Вон, у Бутхилла спроси, он в этом толк знает, — она расплылась в улыбке, наблюдая за тем, как тот оживленно обсуждал что-то с Дань Хэном и привычно подворовывал у того мармелад. — Хочешь, сегодня побудешь вместо меня? Розу ты точно напоминаешь, никто не отличит.       — Ты смеешься? — Аргенти посмотрел на нее недоуменно, но в следующее мгновение его уже подталкивали за спину в эпицентр. Низкая и хрупкая, а силы немерено.       — Я всегда смеюсь, — констатировала Искорка. — Знал бы, если бы больше ходил с Бутхиллом ко мне на выходные, а не сидел обнимался с цветочными горшками. Может, ты им серенады об их неописуемой зеленой красоте поешь? Или коричневой. Они ведь у тебя еще не завяли от твоего пения?       — Надежности плану твои слова не добавляют, — скептически ответил Аргенти, но размашистый шаг сделать пришлось, иначе бы поцеловал пол. В непривычной на сцене тишине удар каблука о дерево звучал слишком громко, и потому несколько пар глаз уставились на случившуюся внеплановую постановку.       — Я тебя умоляю, какая надежность, — Искорка звонко рассмеялась. — В приоритете мое веселье, птенчик. Мы «Розу» весь прошлый курс ставили, уже по горло сыта всеми этими плясками, заодно научи Бутхилла танцевать, достал мне туфли портить, не расплатится после выпуска.       — Если ты думаешь, что я ничего не слышу, то ты омилеть как ошибаешься, — вклинился Бутхилл с мармеладом во рту, на что Искорка прыснула в кулак.       Выглянув из-за спины, она лицезрела недовольного своим положением и чужой рекомендацией к партнерству Бутхилла с упертыми в бока руками.       — Ты своими искажениями только образ портишь… — отпустил Аргенти полушепотом в пустоту и, смиренно вздохнув, направился к декорациям. Дань Хэн кивнул, мол, передает Бутхилла ему, на лице промелькнуло едва различимое облегчение.       У Бутхилла из-за неконтролируемого мата одно время складывался не лучший период обучения, сопровождаемый осуждениями преподавателей, редких возвышенных и помешанных на искусстве личностей, а вместе с этими двумя амбассадорами жалоб и подстрекательств на всякие доводы и пункты, где актер должен обязательно быть сдержанным, культурным и грамотно вести любой диалог, подключилось руководство. Бутхилл меняться не хотел, как не хотел избавляться от своего образа и его неидеальных изюмин. Он нравился себе, нравился людям, нравился публике, так какая разница, каким человеком он являлся вне сцены?       Он не поддерживал никакие стереотипы, ставил их под огромные сомнения и стремился узнать их на себе, складывая реалистичную картину мира. Объясняя и упорно это доказывая, лазейку найти удалось — в пределах стен учебного заведения исключительно забавное каверканье, которое никому не резало уши и подходило характеру и привычному поведению Бутхилла.       — Что, друг мой, сыграем в импровизацию? — Бутхилл добродушно усмехнулся и передал бумажный сценарий Аргенти. Тот пробежался по нему быстрым взглядом. — Надеюсь, женская роль тебя не смутит.       — Нет. Уже приходилось, — признался Аргенти.       — Как же я, милашку твою за ногу, жалею, что мы на разных факультетах, — теперь настала очередь откровений от Бутхилла с положенной на сердце рукой. — Такое зрелище не смог посмотреть.       — Теперь можешь и поучаствовать, — предложение без предложения, только ненавязчивая констатация фактов, от которого у Бутхилла загорелись глаза.       — Только Искорку не переигрывай, — нарочито громко шепнул Бутхилл на ухо Аргенти. Искорка, расположившаяся на том углу сцены, где сидел Аргенти, показала ему язык. — Обидится.       — Помолчи, иначе за сохранность твоей невинной розочки вечером не ручаюсь, — бросила она в ответ и прищурила глаза от ехидства.       Аргенти одарил Бутхилла молчаливым вопросом с каплей осуждения, но тот уже развернулся и отошел к плоскому дому из фанеры, присев за него на корточки и скрываясь из поля зрения. Только хрипловатый голос давал Аргенти указания:       — Начинаем со строк «Явится ли тот, кто развеет мои сомнения на этом балу нежных…»       — …Цветов, да озарит своими глазами-звездами ночного неба, — перехватил Аргенти вместе с первыми нотами фортепиано и сюжетно потерялся на сцене, словно одинокий и подхваченный ветром бутон.       Из-за кулис выглянул остальной актерский состав. Топаз покосилась на Бутхилла, после проскользила глазами на внезапную замену Искорки на Аргенти и подняла бровь. Авантюрин понимающе кивнул на подаваемые жесты рук, первый из который просил молчать, второй — что на сцену не нужно выходить и он бы предупредил в таком случае, а третий — сердечко из рук, посланное им обоим в качестве благодарности за понимание. Четвертый оказался фатальным, потому что благодаря нему Топаз смогла увидеть в прямом смысле тузы в рукавах у Авантюрина и адресовать ему крайне возмущенный взгляд.       Бутхилл мельком увидел, как закрылась дверь, на фоне Авантюрин шикнул в ответ на прилетевший удар от Топаз. Да, кажется, Дань Хэн должен был уйти еще полчаса назад, если бы не их разговор о детском мультфильме-детективе, который Бутхилл обрывками увидел на экране кресла в самолете лет пять назад.       Что происходило дальше — Бутхилла совершенно не волновало, потому что после чувственного сценарного монолога Аргенти он, по велению сценария, выполз из-за декораций на сцену.       — Алиса, — обратился к Аргенти Бутхилл в роли Говарда, его лицо озаряла скрываемая печаль, но на губах играла улыбка. — Милая Алиса, что тревожит тебя?       Бутхилл подхватил Аргенти под поясницу и развернул к себе, убирая красную прядь с чужого лица и проходясь по щеке тыльной стороной ладони. Он бы улыбался как довольный кот, позволяй ему это роль, но Говард был только нежно влюблен и все его невинные касания несли в себе смысл зарождающихся чувств.       Аргенти не уступал — калейдоскоп из удивления, так похожего на девичье, тронувшее щеки смущение и плохо скрываемое желание довериться.       — Я ничего о тебе не знаю… — прошептал Аргенти, вкладывая в реплики таящиеся внутри Алисы тревогу и страх.       — Когда придет время…       — Неужели тебе есть, что скрывать? — Аргенти смотрел с отчаянием, с умоляющими глазами, словно Бутхилл и правда перед ним провинился. Он пропустил удар сердца и от удивления не нашел слов, чтобы продолжить играть, так и стоял, застыв, с приоткрытым ртом. — Скажи мне, Говард!       Даже сквозь напряженную музыку и ударяемые о стены низкие миноры послышался тихий смех.       — Хорошо, — Бутхилл выдавил из себя улыбку. Даже не пришлось обращаться к актерским навыкам. — Но, очаровательная и любопытная Алиса, подари мне танец. Пусть луна станет свидетельницей моей искренности перед тобой.       Аргенти остался в размышлениях, как и следовало в сценарии, помедлил с ответом и поднял голову к прожектору с голубым свечением, теоретически служившему на сцене луной.       Бутхилл приблизился к его уху, да так, чтобы ни из зала, ни с того края, где за ними наблюдала Искорка, никто не уловил адресованные слова Бутхилла Аргенти, а не Говарда Алисе:       — Не беспокойся, я буду петь вместе с тобой.       Аргенти ответил ему согласием, склонив голову, отряхнул от деревенский жилет на плече и положил на него руку. Бутхиллу очень хотелось смеяться и куда-то выпустить накопленный адреналин, который переливался за все установленные границы, потому что он себе и представить не мог в подобное русло повернувшие события. Может, подхватить Аргенти на руки и просто закружить, пока он смотрит на него ошарашенными глазами, слышать заливистый хохот Искорки, пока она чуть ли не валится назад со сцены, и потом смотреть запись на телефоне Топаз не будет такой уж плохой идеей?       Но Бутхилл только сделал от Аргенти шаг назад, подхватил его руку в свою, такую же прохладную, как и его собственная. Тоже волновался.       В зале мягким переливом нот зазвучала песенная композиция, и Бутхилл повел Аргенти на себя, вынуждая следовать. Он подстроился быстро, как и голос его зазвучал с голосом Бутхилла в унисон. Аргенти был на их постановке перед окончанием курса, иногда посещал репетиции — строки были ему не новы, оставалось подпевать и привносить разнообразие в привычные протяжные в строках слова о мириадах звезд, как глаза Говарда, и кометой Алисой, которую не смогла удержать в своих объятиях россыпь небесных тел.       Ему приходилось думать над движениями на ходу, подталкиваемый Бутхиллом, его хваткой, понятными знаками и направлениями рук, дополнять свою партию языком тела, выражая неловкость и в то же время наивное согласие. Сейчас существовали Говард и Алиса, и по закону жанра — вторая должна была ошибиться и заживо сгореть в чужих объятиях, но Аргенти касался Бутхилла постоянно, а Бутхилл не отпускал кисть ни на секунду и не разрывал с Аргенти зрительного контакта.       — О чем говорила Искорка? — в танце, когда им удалось соприкоснуться друг с другом грудью, спросил Аргенти, а после отошел, подхватывая Бутхилла за вторую руку.       — Мне было бы понятнее, если бы ты сказал, когда, — попросил его Бутхилл, после того, как Аргенти в очередной раз оказался в окольцованным и прижатым к нему спиной.       — Про вечер, — он отозвался на просьбу, но продолжить пришлось после очередного куплета: — Ты куда-то хотел меня позвать?       — Немного развеяться, — наскоро ответил Бутхилл и развернул Аргенти в очередном пируэте. — Хочешь?       — Не откажусь, — их вновь разделяли две выпрямленные руки и сложенные в замок пальцы.       — Удивлен, признаюсь, — рука вновь оказалась на спине, и тогда Аргенти положил голову на его плечо. Удобно…       — Я, кажется, никогда не был против. На вечеринках пить не обязательно.              Бутхиллу пришлось развернуться к зрительному залу, чтобы продолжить разговор и произнести на ухо Аргенти:       — Кажется, я тебя не только в платье упустил, каюсь. А ведь ты мой лучший друг.       Не улыбаться не просто получалось, пусть для этого не предназначена обстановка и не эти эмоциональные порывы Говарда и Алисы задействовал сюжет, но Бутхилл прикрывался выпавшей из хвоста челкой и вольно обнажал перед Аргенти душу. И у него не было ни единого шанса не ответить на это легким жестом приподнятых губ за ниспадающими прядями, вместе с этим для немногочисленных зрителей выглядя нужно смущенно.       Исполнить пришлось еще два полноценных куплета, потому что все паузы между строками припевов и куплетов пришлись на специально затяжное начало, которое Аргенти и Бутхилл пусть и исполнили, как следует, но в важные для отдыха временные промежутки выбрали обсудить предложение Искорки.       Последующее пришлось исполнять непрерывно, ознаменовывая между Говардом и Алисой вспыхнувшие чувства, думать над элементами энергичнее медленного вальса и со всем накопленным мастерством падать-падать-падать в любовь, отказываясь хвататься за спасительные ветки. Да и ветки эти сухие, а они горели ярким пламенем падающей звезды, сжигая на своем пути все, до чего докоснется голубой хвост.       Фортепиано становилось тише и перестало издавать хоть какие-то мотивы вместе с тем, как Аргенти спиной припал к фанерному дереву, а в миллиметрах от него оказался Бутхилл. Голова самую малость кружилась, и потому руку с плеча Бутхилла Аргенти никуда не убрал, как и тот с его поясницы, заботливо придерживая. Простоять еще немного, пусть перед глазами стабилизируется картинка, а в мозг поступит кислород — одновременно петь, играть, разговаривать и складывать движения в танец для Аргенти стало нововведением в его актерскую жизнь.       Бутхилл уперся лбом в лоб и порывом приподнял сложенным пальцем подбородок Аргенти. Ноги бы стали предателями, как и внезапно потерянная способность вдохнуть свежий воздух — хотя, скорее, почти выветривийся одеколон Бутхилла — но их спасли звонкие удары ладоней друг о друга и звонкий голос:       — Ого, время уже восемь, собираем шмотки и валим, пока здесь ночевать не пришлось, — Искорка дернула Бутхилла за его жилетку на себя с самым ярко-выраженным намеком, на который она только способна, и он в тот момент выглядел так обескураженно, что Аргенти и сам поддался и несколько секунд уже без чужого лица перед своим приводил мысли в порядок. — Павлинчик, камушек драгоценный, вас это тоже касается! В машину прыгаем и ко мне, надеюсь, твой ненаглядный зубрила из меда еще не уехал спать. Классно поете вместе, кстати!       — Он математик, — поправил ее Авантюрин и сложил их рукава с Топаз сверху, чтобы продолжить дома.       — Да мне что, дело есть, кто он там? — Искорка подмигнула. — Главное, что в рот берет просто бесподобно, аж глазки закатываются.       — Я сам за это сегодня выпью, — без стеснения подхватил Авантюрин вместе с двумя худи, одно из которых он вручил Топаз.       — Хочу спросить, когда ты за это не пьешь? — поддержала разговор Топаз, и они трое скрылись за дверью.       — А декорации…       — Забей, пошли, — Бутхилл похлопал Аргенти по плечу, прерывая все его дальнейшие вопросы и желания все вернуть на место. — Нам еще с этими милашками завтра здесь в девять утра собираться.       — После пьянки, — сам себя проинформировал Аргенти с нервной усмешкой.       — Приглашаю тебя посмотреть на этот новый вид спектакля в первых рядах, — Бутхилл перехватил его настроение и направил в более приятное русло. — Преподов в известность поставлю.       А потом бросил через плечо, когда скрывался в гримерке, чтобы снять с себя деревенский наряд:       — Мне понравилось петь с тобой, — дверь закрылась, но приглушенно и вместе с шелестом ткани Бутхилл закончил начатую мысль: — Надеюсь сыграем еще, когда ты переведешься. Не верю, что не сможешь.       Аргенти припал к стене спиной.       — Да, я был бы только рад.

***

      Ютиться пришлось в одной иномарке, с открытыми окнами, чтобы не задохнуться, деля кислород на шестерых, и с громкой, бьющей по ушам музыкой, выбранной Авантюрином. Искорка, вытянувшись на чужих ногах и почти высунув ноги из машины, громко подпевала и даже не извинялась, когда заезжала кому-нибудь по лицу. Они скурили несколько сигарет на всех, отказались только Аргенти и Веритас.       А еще дом у Искорки и правда роскошный. Добираться до университета, конечно, умрешь, но для таких встреч подходил великолепно. Учитывая, что состоялись они едва ли не каждую неделю.       По пути пришлось заглянуть в магазин, а потом упаковываться в салон обратно, потому что питалась Искорка исключительно доставками и пивом. Увидев, как потряхивает машину, Веритас вместе с пакетами в руках около багажника обреченно вздохнул, но в качестве успокоения получил от Авантюрина звонкий поцелуй в щеку.       — Я оплачу мойку, — пообещал Авантюрин и передал Веритасу ключи от машины. Рацио ответил ему глубоко проникнувшим в рот языком.       Бутхилл свалился на диван вместе с Авантюрином, на кухне и так достаточно народу. Они настраивали колонку, шутливо включали какую-то убогую музыку для проверки и просто на побесить, и если Авантюрин еще увернулся от прилетевшей с подачки Топаз подушки, то Бутхиллу от Искорки попала точно в цель.       — Блять! — вскрикнул он и заглушил даже музыку.       Аргенти над ним по-доброму посмеялся, как только понял ситуацию, стоя в дверном проеме с едой и пустыми бокалами.       — А тебе вообще такое не простительно, — обиженно буркнул Бутхилл и отложил подушку в сторону.       — Прошу меня простить, мой дорогой друг, я не смог удержаться, — Аргенти попытался вернуть благосклонность. — Что ты будешь?       Голос Аргенти звучал так заботливо, что складки между бровей на хмуром лице сами собой разгладились, а легкая боль в носу перестала беспокоить.       — Коньяк. Может, пару бутербродов.       — Хороший выбор, чтобы сразу напиться, — отшутился Аргенти и удалился обратно на кухню.       Вопрос, когда Бутхилл ел, всплыл у него в голове. Он заставил замолчать и с каким-то странным чувством в груди восхититься внимательностью Аргенти.       — …лло, прием, — перед глазами маячили пальцы и звенели на запястьях золотые побрякушки, — Планета вызывает Бутхилла. Эоны, я чуть не умер, — Авантюрин прикрыл лицо рукой и сказал на ухо, — Мы с Веритасом переживали конфетно-букетный не так романтично и красиво, даже завидно.       Бутхилл оперся локтем на колено, продолжая сверлить одну точку.       — Конфетно-букетный это тоже мало напоминает.       — А располагает, будь здоров, — расслабленно произнес Авантюрин, словно само собой разумеющееся, и, наконец, включил в колонке располагающую к атмосфере ужина музыку.       — Только если.       Бутхилл опрокинул в себя стопку коньяка залпом сразу после тоста Авантюрина, который стоял на стуле коленями и опирался рукой о стол. Возле его пальцев приземлились карты, так, на будущее, на несколько игр вперед, пока голова не перестанет варить от количества алкоголя и никто не соберется включить на телефоне камеру и записывать каждое совершенное действие и сказанное слово. У них в общем чате целая коллекция. Бутхилл подумал, что было бы здорово добавить туда Аргенти.       Пока никто не видел, он достал свой телефон и добавил в беседу новый контакт. Раз он не собирался отказывать Бутхиллу в приглашениях, а остальные приняли его радушно, даже успели обнять за шею и бока, пока шли до круглосуточного, напевая случайно завертевшуюся на языке песню, то проблем точно не должно возникнуть.       Аргенти здесь хорошо смотрелся, за этим столом, даже со стаканом вишневого сока, со своей исключительной манерой речи и осведомленностью как в искусстве прошлого, так и в задаваемых трендах и способах хорошо провести вечер. С его слов, он и правда только слышал и видел издалека, но применять не приходилось. Искорка сказала, что он и правда похож на птичку в золотой клетке, вот только запер он себя сам.       А потом речь зашла о выступлениях.       — Им всегда нужно ставить время заранее, — Топаз, никак не намекая, даже не пошевелив ни одним из возможных указателей в виде глаз и рук, которые заняты очень внимательным просмотром выпавших карт, ног и их имен, очень понятно имела ввиду Авантюрина и Веритаса.       — А сама-то, — самодовольно бросил ей в ответ Авантюрин. Топаз закатила глаза. Что, раскрыться придется? — Да, кстати, ты ходишь первой.       — Милашка Топаз, что за тайны? — оживилась Искорка, до этого добросовестно доедая салат из тарелки. Ее вело куда-то в сторону слишком раннего незапланированного опьянения, потому что она с Бутхиллом в последний раз клали в рот притащенный Авантюрином снэк перед началом репетиции и более ничего.       — Ох, там такая женщина… — ответили Топаз и Авантюрин одновременно, вот только если Топаз говорила искренне, то Авантюрин просто пародировал, стараясь попасть своим мужским голосом в ее мечтательный женский.       — Как жалко, — Искорка отмахнулась. — Честно, хотела, когда напьюсь, подарить тебе самый волшебный поцелуй в твоей жизни. А вы встречаетесь?       — Нет, — Топаз переложила карты в рукаве и, сложив их в одну тонкую колоду, оставила на краю стола.       — Тогда и проблемы не вижу, — Искорка отставила тарелку. — Выиграю — я тебя целую, проиграю — оставим это удовольствие другим. Шансы у меня не велики, сколько там… — она пару раз щелкнула пальцами, якобы вспоминая вертящийся на языке ответ.       — Шестнадцать и семь десятых процентов, — направил Веритас.       — Да-да, именно столько. Точно математик       О, Бутхилл знал, к чему это все приведет, особенно с такими шансами на успех. Искорка, да чтоб тебя… сама очевидность и зрительница в первых рядах со своим нескончаемым потоком веселья и вагоном незанятой памяти на дорогущем телефоне. Она еще и поддастся специально.       Просто пиздец.       Пришлось подставить под локоть Аргенти стопку, и это, очевидно, сработало потому что тот в миг обернулся и увидел на чужой белой рубашке темное пятно. Глаза его расширились, и Бутхиллу стало во второй раз за этот день перед ним неловко, вот только сейчас он по-настоящему провинился, а не отдувался за грехи своего героя.       — Эоны, я… — Аргенти не нашелся словами, но, прерывая уже собравшегося возразить Бутхилла, все-таки выпалил первую банальнейшую вещь в этой ситуации: — Прости меня.       — Порядок, не переживай, — Бутхилл поднял с ног стопку. Благо, коньяка в ней было слишком мало, чтобы запачкать диван. Остальное содержимое впиталось в брюки.       Однако, одна проблема осталась — запасной одежды у него с собой не было. Ладно, решит потом. Когда вернется — быть может, уже нормально не поиграют и за выполнением условий не уследят. По крайней мере, зачинщики так точно. Главное, чтобы в вишневый сок Аргенти ничего не решили подлить.       — Что, в платюшке теперь сидеть будешь? — издевательски спросила Искорка, явно пронюхавшая его план и попавшая в яблочко на видном месте в глубине его мыслей.       — Обтягивающее привлекательно, — парировал Бутхилл. — Если не жалко — можешь одолжить.       — Исключительно тебе назло.       — Потом украсишь комнату моими фотографиями, — Бутхилл вылез из-за стола. Аргенти он успокоил руками на плечах, когда оказался напротив, и улыбкой сверху вниз. Пусть останется тут.       — Обязательно, — Искорка откинулась на стуле и потянулась. — Сейчас принесу.       Она усмехнулась прикидывая, какое из ее платьев вообще на эту шпалу налезет хотя бы наполовину, потому что затея и правда ничего такая. — Веритас, у тебя не будет ему запасной одежды? — опередила ее Топаз, как пока что самый стойкий оплот трезвости, — на ее счету числилась всего половина бокала вина. — Вы более-менее одной комплекции.       — Будет, но надо сходить до машины, — Веритас поднялся, взял с комода ключи и скрылся в коридоре.       Аргенти наполнил бокал коньяком и последовал за Веритасом. Да, Бутхилл просил его остаться на месте, но внутреннее понятие чести, которое Аргенти тоже трактовал по-своему, заставляло чувствовать неуют просто от осознания того, что такого извинения мало. Принесенный коньяк хотя бы будет чем-то больше, чем его потерянность на лице и «Прости меня».       Они пересеклись с Веритасом в коридоре. Оценив обстановку, Рацио просто вручил одежду в руки Аргенти и без каких-либо дополнительных уточнений попросил отдать. Из гостиной слышался внезапно завертевшийся бурный спор Авантюрина с Топаз, подначивания Искорки и летящие один за другим друг в друга аргументы.       — Второй этаж. Я пойду, — проинформировал его Веритас и, не дожидаясь ответа, оставил Аргенти в одиночестве. Определенно лучше, если сейчас он окажется там.       Аргенти поднялся и нашел на полу полоску света, в ту же дверь, которая позволяла ей пробиваться и растекаться по ковру, он и постучал.       — Охуеть, ты что, стучишься? — донесся удивленный голос Бутхилла. По тому, что Аргенти вообще никогда такой не слышал, он мог смело сказать, что это была какая-то новая ступень. — Уволь меня от сердечного приступа и войди нормально.       Аргенти начал понимать, что ждали здесь точно не его.       — Мне кажется, нормальной одежде ты обрадуешься больше, чем платью.       Несколько секунд на той стороне молчали.       — Тебе, честно говоря, я тоже рад. Заходи.       Аргенти открыл дверь и слегка поморщился от яркого света. Перед ним, развалившись на мраморной столешнице в просторной ванной комнате, сидел Бутхилл. На ногах у него лежало полотенце, в руках телефон, а по бортику ванной остались развешанными рубашка и брюки.       — Дай угадаю, это Веритаса, — Бутхилл отложил телефон в сторону и поджал ногу, поудобнее уложив ее на гладком камне.       — Предусмотрительно, — вместо ответа сказал Аргенти, передал одежду и поставил рядом принесенный коньяк.       — В грязной одежде даже в беспамятстве ходить не хочется, — Бутхилл протянул пальцы между пальцев Аргенти на ободке стопки, принимая ее из чужих рук, и сделал глоток. — Опережу и попрошу у тебя прощения. Пролить коньяк на себя с твоей помощью было моей идеей. Вынужденной.       На последнем слове он сделал акцент.       — Я не могу вообразить в своей голове картину со страшным исходом, которая могла бы случиться, — спокойно и без раздумий ответил Аргенти.       — Я тебя не понимаю, — Бутхилл лег спиной на такой же мрамор, но на стене, а головой облокотился о подвесной шкаф.       — Я же знал, куда еду, — Аргенти остановился напротив, в глаза так смотреть и правда легче.       Честно говоря, Бутхиллу казалось, что в сок пару капель, да подлили, и сердце в груди, ускорившее свой ритм, подгоняло его к этому выводу.       — Почему-то сейчас я уверен, что мы общаемся два дня, а не полгода, — приглушенно признался Бутхилл.       И им вновь пришлось помолчать, потому что как минимум Бутхиллу было тяжело собрать свои мысли воедино. Он опустил взгляд на полотенце. Хотелось еще чем-нибудь занять руки, пальцы так и покалывало от желания.       — Помнишь, что было в сценарии дальше? — мягко начал Аргенти.       — Предательство, Говард предпочел Алисе карьеру, потом…       — Нет, — Аргенти перебил его, — До этого.       — Они все-таки посмотрели на розу. Вместе. Без задней мысли.       — Еще раньше, то, что мы с тобой не доиграли.       Бутхиллу хотелось провалиться сквозь столешницу, через стиральную машину под ним, пролететь со свистом этаж ниже и оказаться под фундаментом. Да, ему нравился Аргенти, да, он испытывал тепло в груди, стоило ему показаться в поле зрения, заговорить или сделать вообще что угодно.       Бутхилл еще давно понял, что целоваться с коллегами на сцене, держать их за руку, изображать влюбленных под такие же влюбленные взгляды зрителей, — это просто, примитивно и это уже часть его жизни до окончания его карьеры. Такие же чувства он испытывал в постели по пьяни — легко представить, что вас снимает камера, ничем не отличалось восприятие действительности с чужими людьми.       Бутхилл мог сделать что угодно с кем угодно, если потребуется, и его достоинство вместе с совестью не колыхнется       Но сейчас перед ним стоял Аргенти, смотрел этими прелестными глазами — вот, что точно следовало нарисовать повесить в Центральной галерее Пенаконии, — и не мог сказать одно слово «поцелуй».       У Бутхилла никогда чувства из симпатии не перерастали в любовь, и то — симпатию с горем пополам симпатией назовешь. Красивая обложка, приятный характер и… все.       С Аргенти он мог составить целый список, потому что совершенным находил в нем все. Он словно… не от мира сего. Его родители боги, раз породили на свет этот идеал красоты. И чести. И, наверное, рыцарства, потому что Бутхиллу с ним спокойно и комфортно, до такой степени, что потерять страшно. Это, вероятно, перебор. Это слишком.       Каменная стена и роза в одной оболочке, сила и хрупкость, надежность и… любовь.       — Я бы хотел закончить тот эпизод до конца, — прошептал Аргенти, привстав на носки и положив руки Бутхиллу на щеки.       Бутхилл рвано сжал его в объятиях, смял в руке рубашку и накрыл его губы своими. Тесно, тепло и слишком хорошо. Аргенти сейчас точно чувствовал вкус коньяка, да и пусть, он пьянил одновременно с этим не хуже, даже лучше. Раз в сто.       Если можно было бы променять алкоголь и сигареты на губы Аргенти — он бы согласился, не думая.       Он прошелся по небу, и тогда спина Бутхилла усыпалась колкими мурашками. От накатившей слабости, смешанной с удовольствием, риск повалиться на пушистый белый ковер около ванной росла прогрессивно и с множителями, превышающими все допустимые нормы. Аргенти, впрочем, среагировал быстрее, резко выставив сбоку руку и случайно прикусив губу Бутхилла сильнее желаемого. В ответ Аргенти получил сдавленный стон, и вставлять сквозь поцелуй какие-либо извинения не пришлось.       А вот вылизывать рот хотелось до потери пульса, так, чтобы помада образу больше не понадобилась. Им бы прилетели все награды за лучшую игру, Бутхилл уверен, пусть зал взорвался бы аплодисментами, а у них все равно были бы только они вдвоем и никого больше. Да к чертовой матери всех остальных, кому они вообще нужны?       Если однажды придется играть только одному Аргенти, потому что от него отвернется весь мир, — он сыграет все, что тот пожелает.       Бутхилл отстранился так же резко, как и притянул Аргенти к своей груди, но из объятий не выпускал, только дышал глубоко-глубоко и ощущал, через руки и одежду, как билось чужое сердце. Тоже быстро.       Бутхилл уложил руку ему на голову и зарылся в густые пряди.       — Я просто напомню, что они обнимались после, — зачем-то решил уточнить Бутхилл.       — И любовались звездной розой, — на выдохе дополнил Аргенти.       — Они тут тоже есть.       — О, да? — Аргенти тихо посмеялся. — Как здорово.       Бутхилл выпустил его из своих рук, но поймал в них лицо. Красивое настолько, что словами не описать. Аргенти сдержанно улыбнулся на то, с каким жадным вниманием его разглядывали.       И как жадно после поцеловали вновь.       Они мало кого видели остаток вечера. Тихо прошлись мимо гостиной, даже не заглядывая, но все споры в ней поутихли. Знак хороший.       И сад Аргенти правда понравился. Они провели в нем на качелях добрую половину ночи, пока совсем не похолодало. С такой же осторожностью пришлось искать свободную комнату, отогреваться и только после засыпать.       Будильник на утро стал проклятием.       А вот фото их с Аргенти в саду, которую Бутхилл увидел, пока старался заставить веки не закрываться, сохранил. Единственную из этого чата.       Открыв диалог с Аргенти, он сфотографировал его спящего и отправил незамедлительно. Ему на память.