Broken Pledge

— Почему ты так меня ненавидишь? Вопрос летит в лицо Эймонда словно удар кулаком. Противоположные мысли создают хаос в его голове: с одной стороны он хочет согласиться с Эйгоном, с другой же считает, что его брат не может ошибиться сильнее, чем сейчас. ​В конце концов Эймонд решает ничего не говорить, не начинать борьбу с Эйгоном из-за того, что он только что произнес. Старший брат не может сдержать слезы, глядя на него. Позже эти слезы будут преследовать Эймонда. Эймонд думает, что его куда больше ранит не выражение боли на лице Эйгона, а отсутствие этого самого выражения. Словно Эйгон заранее ожидал его ответа, как будто он уже принял себя без его любви. Эймонд часто задается вопросом: «Почему он не может ответить на вопрос своего брата, каким бы риторическим он ни был?» Он не ненавидит Эйгона. Он знает это в глубине души. Чего он предпочел бы никогда не знать, и что он давным-давно загнал вглубь своего сознания, так это то, насколько сильно он любил Эйгона. Насколько на самом деле он был предан своему брату. Он был верен своей семье, как его наставляли мать и дедушка, верен своей милой сестре Хелейне и храброму брату Дейрону, жившему так далеко от них. Но Эйгон… Он подставил бы свою шею под лезвие меча, если бы Эйгон попросил. Он сжег бы все Семь Королевств, земли, небеса и моря, если бы его брат произнес эти слова. Он позволил бы Вхагар проглотить всех: солдат, беспомощных женщин и детей, если бы это заставило его брата спокойно спать по ночам. Он с радостью стал бы жестоким рыцарем, убийцей детей, убийцей родственников, лишь бы заставить Эйгона улыбнуться. О, он так любил эту милую улыбку, которой Эйгон делился только со своими детьми, когда думал, что никто не смотрит. Эймонд считал, что улыбка его брата была причиной того, что он просыпается по утрам. Однако улыбки Эйгона никогда не были посвящены ему. Он никогда не заслуживал и не имел право на них, поскольку все, что делал Эймонд, причиняло боль Эйгону: вскрывая ножом раны, которые нанесли ему мать и дед, вонзая и проворачивая в них острое лезвие снова и снова, делая их еще глубже, пока Эйгон не начнет задумываться: «А заботится ли о нем вообще Эймонд, его родной по крови брат?» В ту ночь даже не было драки, прежде чем Эйгон произнес то, что не мог выразить словами ранее. Эймонд вспылил, ворвавшись в его покои и обвиняя Эйгона в оскорблении их матери, в пренебрежительном отношении к обязанностям наследника трона. Это было не то, чего Эймонд не говорил или о чем не думал раньше, но это был первый раз, когда Эйгон не отмахнулся от его слов шутками и ответными обвинениями в его сторону. И Эймонд оказался беспомощен перед этим. Беспомощен перед его искренностью. Он неохотно признается себе в том, что причинил Эйгону боль так, как это делала мать. Сделал это, несмотря на то, что ранее Эймонд считал себя выше этого, игнорируя и не отвечая на направленные в его сторону жестокие шутки и подколы брата и их племянников, которые те устраивали ради своего удовольствия. — Я только хотел помочь ему, — Эймонд повторял эти слова как мантру, когда воспоминание о слезах Эйгона не давало ему заснуть — Почему он не видит этого? Почему не хочет проявить хотя бы каплю благодарности к матери, которая хотела только наказать его, к Лорду Командующему, который заботился о его интересах и ко мне, когда я всего лишь хотел защитить всех нас? Он входит в покои Эйгона на следующее утро, не беря во внимание право на личную жизнь брата. Его глаз дергается при виде полуприкрытого голого тела старшего брата. И Эймонд так сильно ненавидит себя за это, вместо того, чтобы почувствовать отвращение от представшей перед ним картины, краснеет, словно девушка. Его брат на этот раз не испытывает никаких угрызений совести по поводу своей добродетели, его лицо искажено от раздражения, вызванного нежеланным присутствием Эймонда. Взгляд Эйгона жесткий. Старший брат смотрит на младшего сверху вниз, ненадежно балансируя на выступе окна, впервые за много лет вновь возвышаясь над ним. Эймонд снова ощущает себя ребенком: бесконечным разочарованием для своего старшего брата, жалкой заменой истинной родне, которую тот когда-то так страстно обожал — заменой бастардов-Стронгов. Ярость все сильнее бурлит внутри Эймонда из-за слабости, которую он снова чувствует, окунувшись в воспоминания. Она же пропитывает ядом слова, которые он произносит, сильнее, чем того хотел Эймонд. — День и ночь я спрашиваю Богов о том, за что они прокляли меня неблагодарным расточителем-старшим братом, лишив возможности первородства. Ведь я бы чтил семью и ее традиции, которые он посмел обесчестить. Эйгон холодно смотрит на него, прежде чем ответить. — Всегда дело в том, чего у тебя нет, не так ли? Корона, которой ты не можешь обладать. Сестра, на которой ты не можешь жениться. Похвала, которую, по твоему мнению, заслуживает лишь тот, кто родился первым. Ты, проклятый второй сын. Ты потерял лишь один глаз, но я думаю, что ты полностью слеп, мой дорогой брат, поскольку не видишь, что все, чего ты так желаешь, уже находится у твоих ног. Как и все то, о чем я всего лишь мог когда-либо мечтать. — Ты смеешь насмехаться надо мной в то время, когда тебя собираются сделать королем еще до того, как труп нашего отца успеет остыть? Лицо Эймонда горит от стыда, а голова затуманена яростью. В этот момент вся любовь, которую он когда-либо испытывал по отношению к своему брату, словно покидает его тело, позволяя негодованию поднять свою уродливую голову. — Если ты желаешь корону отца, я отдам ее тебе с радостью, хотя бы для того, чтобы избавить себя от всех вас, — рычит Эйгон — Какой-то семьи, какого-то брата. Возможно, им следовало отправить тебя в Старомест. Он знает, что именно гнев подстегивает их обоих на резкие слова, но даже от этого осознания ему все еще больно. Эймонд представляет, как это могло бы быть, будь слова Эйгона правдой: Дейрон рядом с Эйгоном. Дейрон, умный и обаятельный, красивый, в отличие от отвратительного монстра, которого сделал из него Люцерис. Возможно, Дейрон смог бы удержать Эйгона на правильном пути. Возможно, если бы к Эйгону проявили любовь, Эйгон стал бы хорошим королем и хорошим братом. Однако в реальности все гораздо сложнее, поскольку ни Дейрон, ни Эймонд не могут изменить холодное отношение их отца к Эйгону, сыну, которого тот ждал годами, как и презрение их матери к ребенку, которого она родила, когда сама была еще ребенком. Но прямо сейчас, когда он смотрел на казавшееся ему крошечным тело Эйгона, Эймонд думал, что сможет изменить все это, если признается, что любит его. Что он на самом деле не имел в виду все те бессердечные слова, которые ранее произнес. Он думал, что может сделать его счастливым или, по крайней мере, попытаться. Слова, которые Эймонд так жаждет произнести, застревают где-то в горле, пока Эйгон ждет, давая ему еще один шанс. Вина охватывает его, когда Эйгон насмехается над его трусостью, прежде чем повернуться к нему спиной как всегда разочаровавшись. — Убирайся вон с моих глаз. Его слова — свидетельство его собственного поражения. Эймонд молчит и ничего не делает, а после исполняет его желание, без боя уходя прочь.