Возвращение колдуна

…Чан был странным. Пришедшим издалека. Из далёких-далёких земель, где, как говорили, солнце грело сильнее, а воды было столько, что на лодке луну плыть — и не доплыть, и ещё столько же плыть останется! В их Санбельри в жизни столько не видели — только реку Донг, да и до неё спускаться в самую долину приходилось, вот куда! Священник рассказывал, что Донг впадает в Большую воду, но ему не слишком верили, как не верили и Чану. Но Чану не верили в принципе, чужой был. В деревне его вообще не любили и поговаривали, что тот напускает порчу на неугодных. То у тётки Чуа весь рис на полях посох, и виноват в том был, конечно, Чан, которому она месяц назад зарядила веткой по спине, чтобы косо не смотрел. А то дядька Джихун ворчал, что спать не может — Чан ночами ходит и заглядывает в окна, и потому дядька Джихун железный капкан заказал и потом самолично видел, что Чан хромал! Тётка Ынхва, соседка Минхо, говорила ему, что Чан гвисинов привечает. Минхо в ответ отмалчивался — сам не видел, ничего сказать не мог, а просто так языком трепать не хотел. Тем более что Чан ему ничего плохого не сделал, даже помог как-то, когда увидел, как Минхо с тыквами мучается да пытается с вредителями справиться: посоветовал посадить в саду травку, которую те не любили, и ведь сработало. На следующий же год у Минхо урожай был больше всех в деревне! Он даже Чана угостить хотел, да только не удалось. Не получилось. Под зиму уже произошло странное: ветер повалил большое дерево на главной улице, да так, что ни одного дома не задело. Чудо какое-то, что то в полёте развалилось, думал Минхо, глядя на огромные куски ствола, лежавшие прямо посреди улицы. Сам он не усмотрел в этом ничего — ну, или почти ничего — сверхъестественного, но уже чуть ли не неделю спустя, во время похода к колодцу, увидел, как оживлённо обсуждают этот случай тётки. — А Чан-то, — ядовито начала одна, и по её лицу Минхо видел, как той не терпится поделиться и распустить свой длинный язык, — Чан-то наш, ты видала, Хиса-я? Священник брёвна окропил, а Чан весь трястись начал, и порыв ветра сразу налетел! Нечисто тут дело, я говорю тебе, ой нечисто! — Я вчера видела, — тут же кинулась раздувать жар другая, — как он ночью из дома вышел, встряхнулся, обернулся в ныктэ, в волка мне по плечо ростом, и исчез в лесу! А ты сама знаешь, какой ветер ночью гулял! Неспроста, колдовство всё это! — Неспроста, ой неспроста! — вновь поддакнула первая. Минхо постарался отключиться от их разговора, потому как слушай бы он дальше, его бы не то околдованным посчитали, не то тоже колдуном. Ну что с того, что из дома тётушек ни дома Чана, ни леса не видать было? Что с того, что тучи с вечера собирались и ураган шёл третий день? В лесу много деревьев опять повалило, а в деревне — ни единого. Самое крупное и так упало, а остальные устояли. Кое-как дождавшись своей очереди, он торопливо набрал воды, стараясь не смотреть никому в лицо и с трудом не проливая её мимо вёдер, и почти убежал домой. Настроение резко испортилось, и Минхо даже не пытался обманывать себя, будто не знает, почему. Верующим он никогда себя особо не считал, хотя в церковь ходил — ну как все, на праздники, но вовсе не каждый день, как тётки-соседки, и даже не по воскресениям. И крестик не носил так давно, что даже вспомнить не мог — то ли положил куда и забыл, то ли потерял. И вины своей Минхо в том не чуял вовсе, даже когда священник его стыдить пытался. Ходил в церковь? Ходил. На остальное времени не было. Один жил, как мать померла. Не до того. И кормить самому себя приходилось, и двор с домом обихаживать, и в лес ещё успевать — Минхо готовил другим на праздники, чтобы вон хватало, и к началу зимы следовало запастись вдоволь орехами для пирогов. Неважно, что он хотел остаться дома, заняться чем-то спокойным и неторопливым — никто его не спрашивал, поэтому пришлось достать корзину из ротанга, используемую Минхо как хранилище для тканей, и выложить те временно на кровать. Полотенца, бельё — нужно было на днях сходить вниз, к ручью, постираться, но сейчас орехи казались важнее. И так затянул уже, могло бы и не хватить. Лес с каждым годом всё ближе и ближе подступал к деревне, но Минхо нужно было куда ниже и дальше, к орешнику на другом склоне. Солнце проникало сквозь листья, над головой пели птицы, и ровная земля сама собой ложилась под ноги, вела его в обход поваленных стволов прямо в нужную сторону. Не глядя по сторонам, Минхо шагал и шагал, напевая себе под нос мамину песенку про горы, и внезапно вывалившийся из кустов чуть ли не под ноги человек напугал его до крика. Тонкого, детского, за который Минхо немедленно стало стыдно, стоило ему сквозь взъерошенную, закрывшую глаза чёлку разглядеть лицо. — Чан-а! — укоризненно выдохнул он, держась за сердце — ждал, пока перестанет так стучать. Чан говорил, что старше, но Минхо ему не верил. Временами тот тянул разве что на пятилетку; впрочем, чужак Чан на «хёне» не настаивал в любую из сторон, кто бы старше на деле ни был, и Минхо в конце концов смирился, перешёл на приятельский стиль. — Минхо? — нахмурился Чан на мгновение, но тут же рассмеялся: — Что ты тут делаешь? — Орехи, — Минхо показал ему корзину. — На пирог. Поколебавшись мгновение заметно даже со стороны, Чан с сожалением покосился в кусты, из которых выпал, и решительно сообщил: — Я помогу. Есть тут одна рощица, где фундук ещё остался, вдобавок там мухванджа ещё есть, тоже себе наберу. — Не… — Если ты сейчас скажешь «не надо, уходи страшный колдун», то я послушаюсь, — серьёзно предупредил его Чан, но в глазах его заметно мелькали смешинки. — Я собирался сказать «если только ради меня, то не надо», — почти обиделся и одновременно удивился Минхо. Не всерьёз, конечно, обиделся. Удивился куда сильнее, и он даже сам не знал, чему именно — что Чан решил ему помочь, хоть они и разговаривали-то хорошо если раз в пару месяцев, или что Чан знал, как его «колдуном страшным» кличут. — Айщ, — ухмыльнулся тот. — Ну тогда пойдём со мной, Минхо-сси, давай мне корзину. — Минхо-я, если я младше и если ты используешь панмаль, — привычно поправил его Минхо. Бесполезно: Чан каждый раз в их редкие встречи кивал и до следующей умудрялся успешно забыть. И «Минхо-ним» даже как-то назвал, чем поверг его в пятиминутный приступ смеха. Впрочем, увидев, сколько орехов осталось в той рощице, Минхо оттаял и заулыбался. Боялся в глубине души, что склевали всё птицы, попрятали белки — но деревья совсем казались нетронутыми, на планы Минхо хватило бы с лихвой вдвое, даже если не всё обдирать подчистую. — Хочешь, тебе тоже испеку? — от широкой души предложил он. Чан, зависший у мыльного дерева и ощупывающий на нём орешки, удивлённо обернулся. — Мне? — переспросил он. — Тут много, — махнул рукой Минхо. — Но если нет, то я уже передумал. — Конечно да, — широко улыбнулся ему Чан. — Вечность пироги не ел, веришь? *** Минхо принёс ему пирог через неделю. Оставил на пороге закрытый тканью — Чана дома не оказалось. Через пару дней обнаружил миску, пустую и чисто вымытую, уже на своём пороге, да не просто так — в полотенце оказались завёрнуты короткие тёмные, почти чёрные, чётки без креста, Минхо даже не сразу понял, из чего. Взял в руку и удивился — лёгкие бусины, перекатившись по нитке, глухо стукнулись и подскочили. Потом до него дошло: из орешков мыльного дерева, которые тогда Чан и собирал, чётки и были. Когда Минхо их держал — а он положил их на окно и, думая о чём-то, всю зиму часто с тех пор вертел в руках — по телу бегали мурашки, на душе теплело, а ум становился яснее. Мысленно Минхо не раз благодарил Чана за этот подарок. *** Хоть они почти и не виделись, всё чаще Минхо слышал о Чане от остальных. То лошадь сломала ногу, потому что Чан на неё посмотрел, то пожар случился под самый дождь — и капли, казалось, испарялись, даже не долетая до огня. Мистика, чудо, ужас — и во всём опять был виноват Чан! Минхо боялся спорить. И возражать-то было нечем, но ему ничего плохого Чан никогда не делал, так, может, в том и дело было? Хотя и делать-то некогда было: они по-прежнему совсем не виделись, поглощённые своими зимними заботами. — Бобылём живёт, — доверительно сказала ему тётка Хваса. Минхо, сам неженатый, будучи ровесником Чана, почему-то такому же осуждению не подвергался — но он был свой, все его пращуры издавна здесь и жили и ни в чём дурном замечены не были. Не то что Чан: чужой, может и не человек вовсе. — Может, болеет, — предположил Минхо. В конце концов что, обязательно было жениться? За Чана и не отдали бы никого. За Минхо бы отдали, но он сам не хотел. Не лежала душа ни к одной из местных девчонок, и он уже смирился, что до конца так и останется без жены и детей. — Нет, — уверенно отвергла этот вариант тётка Хваса. — Не в этом дело. Не идёт к нему ни одна, вот он и портит девок. У Минхо со словом «портит» была единственная ассоциация, причём не самая приятная, и он насупился. — Тоже не нравится? Только ты его бить не ходи, — неправильно поняла для себя тётка Хваса причину его недовольства, — а то сыновья Хана вон сходили уже — и что ты думаешь? Как заворожённые домой вернулись, забыли, зачем шли! И их испортил, как есть испортил! В голове Минхо возникли совсем уж стыдные картины, и он поспешно опустил взгляд, будто тётка Хваса по глазам всё увидеть могла. Разве можно было вообще о таком думать? Мужчина — и с мужчиной? Разве Чан так мог? Такое? Священник бы на него войной пошёл. Айщ, не за то Минхо тревожиться следовало, не за реакцию священника, а за себя, к которому Чан прикасался иногда, под руку брал тогда в лесу или за пояс держал, через валун перебраться помогая, — но он не тревожился отчего-то. Бояться Чана ему казалось сродни тому, чтобы бояться щенка. Тот, может, и скалится, но укусить всё равно до крови не укусит, вот и Чан вёл себя так же. Безобидно. — Айгу, — бросила в сердцах тётка Хваса, махнула на Минхо рукой и пошла себе дальше, искать другие свободные уши. *** К весне Чана перестали сторониться и начали избегать. Переходили на другую сторону дороги, крестились и пытались крестить его. Чан корчил такую рожу, что Минхо с трудом не смеялся в такие моменты. И еду Чану менять перестали. Временами — когда мог, когда самому хватало, — Минхо оставлял что-то ему на пороге, но всегда по ночам, пока не видели соседи. Настроение в деревне ему перестало нравиться уже давно, но только в последний месяц и он тоже начал опасаться за себя. Поначалу Минхо ещё пытался игнорировать дурное предчувствие, но ближе к лету, стоило ему шагнуть настречу к Чану, как вместо улыбки он встретил вдруг откровенную агрессию. Злобу, рык, словно от зверя, и испуганно отшатнулся. С утра уже, на следующий день, после того, как всю ночь расстроенно прокрутился на кровати без сна, выйдя на крыльцо, Минхо, чуть было не наступил на тканевый небольшой свёрток. Удивлённо подобрал, развернул — и чуть было не выронил из рук. Грубо просверленный, на какой-то простенькой шерстяной верёвочке, у него в руках лежал плоский широкий камень, и какой это был камень! Светлый, переливающийся всеми цветами, Минхо глаз отвести не мог — чуть сдвинешь руку, и всё иначе, — и выглядел он так ярко, так чуждо и незнакомо, и так красиво… что даже думать не имело смысла, чей он. Только один человек имел обыкновение оставлять ему что-то на пороге. Только один. Минхо немедленно надел камень и вернулся в дом, прикрыв за собой дверь. Что Чан хотел сказать, он, конечно, понял и принял подарок в качестве извинения, но не расстраиваться не мог, и заставить себя куда-то по делам пойти — тоже. А то вдруг ещё Чана встретит и его обходить придётся. Обижать. А обижать его Минхо просто так не хотел. Да и вообще не хотел. *** К середине лета обстановка накалилась совсем. *** С утра погода царила замечательная. Жара чуть ослабла, и после обеда Минхо устроился подле окна с иглой, штопая дыры. Мечталось о прохладе, но он точно знал, что до сезона дождей так и будет продолжаться, только терпеть и оставалось. Ни листочка не колыхалось, тишина охватила, казалось, всю деревню. Позже Минхо думал, что должен был заподозрить неладное сильно раньше, но его не смутили даже приближайшиеся голоса. Только треск. Только тогда он вскинул голову: огонь летом? Его окна выходили самым краем на общую площадь — и отблески шли с нее. Уже чувствуя плохое, Минхо кинулся к окну, высунулся — и в лицо ему ударил неизвестно откуда взявшийся порыв ветра. Тот же самый порыв ветра прошёлся по деревьям вокруг, без малейшей трудности сгибая их пополам, сорвал с крыш куски черепицы и завертел их вкруг… С площади до Минхо донёсся глухой и кровожадный говор. Высунувшийся ещё дальше, он наконец увидел. Посреди, там, где раньше росло то самое дерево и от которого остался лишь пень высотой в человеческий рост, горел костёр. Горели набросанные вокруг в изобилии ветки, трещали огнём до небес, разгоралось всё сильнее, и столпившиеся поначалу деревенские перепуганно отступали всё дальше. Взгляду Минхо медленно открывались и полыхающие ветки, наваленные чуть ли не до пояса привязанного к пню человека, и сам человек, и его неожиданно злая, мстительная улыбка… — Чан-а!.. — вскрикнул он. Дыхание оборвалось от подступившей паники. Как же так? Как так? Вновь вдохнуть не получилось: приоткрытый рот заткнул самый настоящий из ниоткуда налетевший ураган, втолкнул Минхо обратно в комнату и захлопнул следом окно так, что зазвенело всё в комнате. От силы воздушного потока рыбий пузырь в створке надулся и треснул — и, словно испугавшись причинённого ущерба, ветер мгновенно стих, как будто его и не бывало никогда. Вскочив, Минхо кинулся к двери, толкнул её — и оказался ошеломлён новым порывом, вырвавшим дверь из его рук и захлопнувшим с разгону обратно, прижавшим её к косяку так, что никаких сил не хватало выйти. Не сдаваясь, Минхо бросился к окну, собираясь вылезти, броситься на помощь — но створки застряли, и камень, так и висевший на груди с тех пор, вдруг потяжелел и стал весить чуть ли не цельный гын. Замерев, Минхо старательно приник к щели в пузыре, вслушался — вдруг ошибся, вдруг приблазнилось, вдруг сейчас всё погаснет, исчезнет, перестанет! — Гори, одержимый! — донеслось провозглашённое явно голосом священника, и поддержавший его гул голосов убедил Минхо в том, что не погаснет. Не исчезнет. Не перестанет. Чувствуя, как заранеее начинает уже трясти, он ждал в ответ криков боли, агонии — но услышал смех. Яростный, лающий. Издевательский. Чан смеялся им в лицо — своим мучителям, своим убийцам, ещё сильнее убеждая их в своей нечеловеческой природе. Кусая до крови губы, Минхо изо всех сил всматривался сквозь мутный паюс и тонкую щель, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. — Спаси душу свою, покайся! — тонким, неожиданно трясущимся голосом выкрикнул священник. Всполохи огня качнулись, на миг открывая взгляду Минхо лицо Чана. И показалось, точно показалось, будто смотрел тот прямо на него — через всё разделявшее их расстояние, яростными и безумными глазами. Стоило только моргнуть, как огонь скрыл его снова. Или туман — или это были слёзы, из-за которых Минхо уже не мог видеть больше ничего, и ему оставалось лишь напрягать слух, стараясь уловить хоть что-то сквозь громкие завывания ветра. Оглушая и ослепляя его окончательно, сверкнуло и сразу громыхнуло следом, и раздались визги, топот в разные стороны. — Я вернусь! — раздался крик, и вот этот голос точно принадлежал Чану. — Даю слово! Пока Минхо промаргивался, огонь на какое-то время ослаб, а потом вдруг под его взглядом вспыхнул разом с новой силой: высоко-высоко, вновь до небес, охватил и Чана, и пень, и ветки, потянулся во все стороны — и опал, оставив после себя лишь тёмный силуэт. Ещё порыв ветра, и силуэт распался на мелкие хлопья, которые тут же понесло, закружило, раскидало и развеяло дочиста. В течение нескольких, очень долго длившихся мгновений тишины, пока Минхо пытался поверить в то, что видел, ураган вновь исчез, как его и не бывало. Тёмные тучи рассеялись, открывая чистое, голубое небо и солнце, мгновенно осветившее всё вокруг. *** Минхо пил. Рисовое крепкое, терпкое, сладкое вино, несколько корчаг с которым он купил в селе у реки. Это был не первый раз в этом году, когда он напивался до потери сознания, и всегда — в одиночку. Дома. И всегда компанию ему и его пьяным жалобам составлял свист ветра. *** К осени — где-то как раз к октябрю, через год после того памятного похода за фундуком, Минхо опять потащился в лес. Как раз вновь за орехами. Нацепил на шею радужный камень, на руку намотал чётки, вытряхнул из корзины белье и потащился. Чего оттягивать. Голова после вчерашних возлияний раскалывалась, но Минхо по опыту знал: после ходьбы отпустит. Разойдётся. Ещё немножко — и вот-вот отпустит; дорога сама ложилась ему под ноги. Прохлада делала всё лучше, но он всё равно обливался потом. Сосуды давали о себе знать, да и в боку всё больше и больше в последние дни ныло. Надо было уже завязывать с вином, но Минхо не мог. Не отпускало. Позавчера — почему он опять и потянулся к корчаге с самого утра — ему снился тот самый день. Чан горел на костре, только во сне Минхо почему-то стоял перед ним совсем рядом и, не отрываясь, смотрел прямо в лицо. — Я вернусь, Минхо, — сказал ему Чан. — Я буду жить вечно, я даю слово. Минхо кивал, словно болванчик. — Ты будешь вечно помнить меня, — сказал Чан ещё. — И вечно служить мне. Минхо кивнул снова… и проснулся. Камень на груди неумолимо потеплел и спустя минуту начал жечь грудь: пришлось снять. Забыв, в лес он чуть было не ушёл без него, спохватился в самый последний момент, занеся ногу над порогом. Было больно. Спустя полгода — всё ещё больно настолько, что, Минхо боялся, что никогда не полегчает. В деревне, словно и правда Чан наколдовал, всё вдруг стало светлее, радостнее. И сами деревенские словно ожили, подобрели… Минхо поверить им не мог. Как можно было сжечь заживо человека — и жить после этого как ни в чём не бывало? До рощи он не дошёл — остановился как вкопанный, услышав рычание. Спустя мгновение увидел и его источник: на тропу перед ним выступила огромная дикая собака… или нет, ныктэ, волк. Сердце пустилось вскачь, словно проклятое. Застучало, дыхание вновь перехватило — прямо как тогда, и ветер знакомо зашелестел верхушками деревьев. Отчего-то Минхо даже не думал убегать. «Еще немного, — сказал он себе, — ещё немного, Чан-а, и я приду. Только подожди». Собака… волк навострил уши и вдруг заинтересованно наклонил голову, дёрнул носом. Когда он бросился навстречу, Минхо мысленно распрощался с жизнью, но волк всего лишь вскинулся передними лапами ему на плечи, чуть было не сбив с ног, и широко лизнул в лицо. — Айщ, — вскрикнул Минхо и непроизвольно рассмеялся, попытался заслониться руками. — Плохой мальчик, айщ, хватит! Немедленно отступив, волк замер перед ним на четырех лапах и, вновь наклонив голову, жалобно заскулил. — Хороший мальчик, — вздохнул Минхо. Под протянутую ладонь волк немедленно сам подставил лобастую башку: чеши, мол! — Хороший. До рощи и потом, домой, он дошёл в сопровождении — под охраной. Только завидев забор дома, волк ткнул на прощанье его носом в бедро и исчез, поминай как звали. Разобрав орехи, Минхо вернулся к привычному креслу в углу, потянулся за остатками вина в корчаге… и медленно убрал руку обратно. Почему-то полегчало. Почему-то вновь появлялись силы быть. *** В годовщину смерти Чана Минхо не смог выйти из дома. Не ожидая неладного, он толкнул дверь — и знакомо не хватило сил её распахнуть, хотя себя Минхо слабаком никогда не считал. Взвыл ураганом ветер. На этот раз выбраться через отрытое нараспашку окно Минхо не стал даже пробовать — только прошёл к креслу и уселся, ожидая, пока не случится чего-нибудь… чего-то. Дождался быстро: вновь громыхнуло, тётки за окном заголосили в панике и страхе, запричитали, зарыдали… только тогда дверь будто сама собой медленно приотворилась на несколько сантиметров. Спустя десяток минут Минхо уже знал: молния ударила в дерево, и то, падая, пришибло насмерть священника. Того самого. Единственного, можно было сказать. *** В течение следующих нескольких дней Минхо то и дело застревал дома на неопределённый срок, а настроение в деревне неумолимо портилось. Сначала, тогда, священник, а затем глава тонъе, староста — и следом за ним тонсу, представители каждых десяти домов. Уже на третьей смерти тонъе принялся распадаться, тонсу — сбегать, но казавшаяся совершенно случайной смерть настигала их в любом месте, включая даже село внизу, в долине, у реки. И там ветер оказался слишком силён, настолько, что скинул дядьку Хана с моста прямо в бурлящий Донг. Не выплыл, но Минхо и не ждал. Ждал он скорее того, что его самого начнут обходить стороной, и дождался: тоже одинокий, тоже странный, а с последних месяцев ещё и с волком по пятам, словно с собакой… Неудивительно, что деревенские решили, будто всему виной в этот раз Минхо. Собирая заранее вещи, Минхо гадал, успеет ли, и всё тянул — до упора, жалея расставаться со знакомым до последнего камешка домом, с каждым растением и цветком в саду, с ткаными ещё матерью полотенцами… И дожалелся. Как-то ночью его разбудил жалобный скулеж и попытки скрестись в дверь. — Сейчас выпущу, волчок, погоди… — Минхо завозился, поднимаясь кое-как, выпутываясь и стараясь не упасть обратно на футон. — Сейчас-сейчас. Он так и называл волка волком, без особых изворотов, не желая задумываться. Волк слишком часто вёл себя так, как будто у него уже было имя, и Минхо казалось, что придумывать другое значило бы его оскорбить. Скулёж повторился, ещё более жалобный, поторапливающий. Пришлось вставать, распахивать дверь. Только с новым порывом ветра — теперь почему-то в спину, — только с шумом и гомоном людей где-то явно неподалёку Минхо вдруг проснулся. Люди гомонили. Трещал огонь. Скуля, волк вцепился в подол его ночной рубахи и со всей собачьей дури потянул его к выходу. Возможности взять собранное у Минхо не оказалось. Даже обуться он не смог: волк не пускал, чуть ли не роняя с крыльца. Пришлось идти как есть, переходить на бег, чувствуя, как камни колят босые пальцы, как бьёт по пяткам… — Вот он! — закричал кто-то в спину. — Побежал туда, вниз! Волк, оскалившись, зарычал на освещённый заревом силуэт деревни — подожгли дом, — и Минхо припустил ещё сильнее. Тропа вновь сама легла под ноги. Лес всегда любил Минхо, не кружил его, как других, не подсовывал трещины между камнями, не выгонял, помимо волка, навстречу других зверей. Минхо отвечал ему тем же: старался не убивать больше необходимого для еды, не рвать слишком много с одного куста или дерева, не вырывать гриб, портя грибницу. А с волком и вовсе охотиться перестал: тот повадился приносить и оставлять ему дичь на пороге, напоминая тем самым Минхо одного покойного колдуна. Воздух в лёгких кончался слишком быстро. Гомон за спиной, поначалу стихший, вдруг возобновился снова, вновь затрещал где-то огонь, и Минхо окончательно перестал смотреть под ноги. Отчаянно уже не хватало сил, но он всё бежал и бежал, глотая слёзы обиды и разочарования. Ждал, готовился — но всё равно чувствовал себя преданным теми, кому собственноручно готовил еду. Волк потянул его правее, но Минхо знал, что там овраг, что ему надо вниз, прямо, и кое-как засопротивлялся — на неосознанном желании выжить, не разумом, а чистыми инстиктами управляемый, он стремился прямо под жалобный волчий зов. — Держите его! Вон он! Минхо рванулся сильнее на чистой панике, оставляя большую часть одежды в волчьей пасти. Прямо. Быстрее. Как можно дальше от людей! Камень на груди предупреждающе потяжелел. Волчий плач сзади перешёл в вой и резко оборвался. Земля, послушно ложившаяся с каждым шагом под ноги, вдруг исчезла, и Минхо покатился кубарем вниз. Мгновение, два — перед глазами у него осталась картина освёщённой пламенем вершины горы, горящего леса и панически мечущихся людей — а потом вдруг сознание погасло. Ещё самым остатком зрения он успел уловить силуэт рядом с собой, и всё. Всё кончилось. *** Знакомые ласковые руки приобняли его, аккуратными, почти невесомыми прикосновениями прошлись по всему телу, нежно погладили по волосам. — Доброе утро, Чан-а, — мурлыкнул Минхо, потягиваясь. В голове стоял болезненный туман, не дававший сосредоточиться, тянувший обратно в сон, и он, чувствуя себя в безопасности, с удовольствием уткнулся обратно в пахнущую мокрой псиной подушку. Знакомый смех окутал его теплом с ног до головы. — Спи, Минхо-я, — приказал ему знакомый голос, и Минхо, словно околдованный, тут же поддался этому приказу. — Спи, джаги. В его сне горели люди, ураган уничтожал дома, вырывал с корнём посевы, раздувал пламя, но его это не тревожило вовсе. Он спал.