Праздник жизни

      Столица встретила Квакити потными, вонючими, жаркими объятиями.       Квакити кивал на все причитания о страшном пекле и стоял на своём: дайте аудиенцию, дайте аудиенцию. Один чиновник в очереди, четвёртый или пятый, узнал, что Квакити когда-то изгнали из страны. «Он меня простил,» — заверил его Квакити. Это было предположение. Раз позволили приехать назад, значит, простили.       Город мучался от одышки, утирал мокрое лицо рукавом и молил о дожде, через силу продолжая катить свои телеги, кричать на площадях, ковать клинки и исписывать горы бумаги во славу имперской бюрократии. До дворца Квакити дошёл сам, оставив всю свою охрану и паланкин в снятой им вилле. От ностальгии зачесалось в носу: он ведь на этих улицах вырос, в пыли и гомоне. Он подкинул монет чернявенькому мальчишке — сам таким был, босоногим и наглым, а теперь и не помнит, когда в последний раз так долго ходил пешком.       В глазах рябило от красного — цвета божественного покровителя нынешнего императора. Ему построили огроменный храм в центре, мраморную махину, опоясанную алыми флагами. Другой новый храм, поменьше, был посложнее и приятнее глазу и, как ни странно, посвящён совсем другому богу: говорят, что этому крылатому божеству император был обязан лично.       Квакити пришлось ждать императора час с лишним, и это ему ещё повезло. Когда перед ним открывали тяжёлую дверь, сердце билось где-то в горле.       — Кому ты дал взятку, чтобы тебя пустили, Квакити?       Квакити медленно поднял голову, продолжая смотреть в мозаичный пол. На сложную композицию из замерших чиновников и генералов, собранных вокруг трона, он смотрел только краем глаза, она маячила в его поле зрения красно-золотым многоглавым чудищем. Всё оно — Техноблейд, всё это его глаза, сандалии, бороды, всё часть одного большого организма, всё одно его тело.       — Я думал, что я прощён.       — Я никого не прощаю, Квакити.       Он похвалялся, что вот увидит Техноблейда и поймёт, как он его совсем не боится. Что страх после того небольшого инцидента, когда Техноблейд чуть его не казнил, ушёл.       Квакити в ответ ему что-то мыкнул и кивнул. Как ребёнок перед отцом.       Это сейчас Техноблейд остепенился, а тогда он был очень удалым тираном и сам пошёл рубить головы бунтовщикам. Кого-то он помиловал в последний момент, и Квакити оказался в числе счастливчиков. У Квакити тряслись ноги, и он не мог унять их месяцами. Каждую ночь Техноблейд его отпускал, а потом догонял и рубил по кусочкам.       Квакити всё-таки выкололи глаз на дорожку, перед тем как выдворить из страны. Но это так, считай пальчиком погрозили.       — Я представляю Торговый клан. — Язык во рту — как перекати поле в сухой прерии. — Я тут не от своего лица.       Поначалу императорская морда была замечательным поводом для шуток. Свинья в венце! К тому же бастард. Ну, мама изменила папе с богом, поэтому вышел такой вот конфуз. Ему нужно было сидеть в клетке, а не на троне! Квакити это любил повторять вместе с ещё кучей хохм про различные мясные изделия — ну не повезло новоиспечённому императору с отцовским выбором обличия.       Когда Квакити впервые увидел его более-менее вблизи, то стало понятно, что всё это ничерта не смешно. Из поросёнка вырос огромный боров, двухметровый монстр с этой страшной свиной мордой, но что самое ужасное — с озлобленным умом, закалённым в унижениях. Техноблейд жаждал взять своё. Он был единственным наследником, он был сыном, мать его, бога, и он вернулся на родину триумфально, с отрубленной головой какого-то чёрного змея в качестве сувенира. У Квакити не было его впечатляющей родословной, у Квакити не было родословной вообще, но они узнали друг в друге этот голодный, жадный взгляд, который был у тех, кто считает, что боги судьбы им что-то несправедливо недодали. Может быть, поэтому Техноблейд отпустил его тогда, узнал родственную душу.       — Шлатт хочет о чём-то договариваться? — усмехнулся Техноблейд. — Ещё и тебя прислал. Провокационно, не буду лгать.       — Я единственный, кто знает город.       Техноблейд шутку не оценил.       — Забудем о прошлом, — сказал Квакити. — Послание от Шлатта из Торгового клана.       Он подошёл к многоглавому парчовому монстру согнувшись в три погибели, передал запечатанный свиток. Квакити так и не решился аккуратно сломать печать и прочитать, что там Шлатт написал, откладывал эту операцию до последнего момента. Техноблейд взял свиток кончиками пальцев и тут же передал в другие свои руки, даже не взглянув на него.       — Что-нибудь ещё?       — Вольные города не хотят войны, — начал было Квакити.       — Ясно, — перебил его Техноблейд скучающим тоном. — Ещё?       Как же, блядь, Квакити его ненавидел. Прямо так, с матом: можно вывезти босяка из улицы и всё такое. Техноблейду ведь, говорят, помогали боги, пока он странствовал непонятно где, наращивая мышечную и жировую массы. Квакити никто не помогал. Единственным патроном Квакити был старый извращенец Шлатт, который не забывал напоминать ему, из какой дыры он его вытащил и как Квакити ему всем обязан. Шлатт нашёл его в одном из своих борделей, а потом умненький Квакити стал неожиданно ему полезен.       Тогда Шлатт рассказывал ему в постели, поглаживая его зад, как замечательно, что старый пердун (император) наконец-то сдох (мирно отошёл в мир иной) без нормального наследника. Теперь-то Шлатт и другие владельцы Империи всё чётко порешают (разумно организуют) с какой-нибудь куклой на троне. Появление Техноблейда с претензией на императорский венец и головой дракона подмышкой Шлатта знатно шокировало, но вида он не подал. В отличие от других, поглупее, которые сразу начали возмущаться насчёт незаконности потерянного наследничка, и вообще кто он такой, и вообще он свинья, Шлатт лучше понимал, куда дует ветер, и занялся более тонкой игрой, лицемерно поддерживая Техноблейда и занимаясь организацией против него восстаний. Лучшим лицом популярного возмущения оказался Квакити. Умный, хитрый, амбициозный, а главное, его было не жалко. Деятельный Квакити чуть не начал междоусобную войну, ну а потом ему выкололи глаз и отправили восвояси. К тому моменту Шлатта в Империи уже не было.       — Как поживает ваша семья? — сказал Квакити.       — Хватит тратить моё время, — ответил Техноблейд.       Квакити всё-таки взглянул на него тайком, прежде чем уйти, пятясь назад в полусогнутом положении. Золотые цепи. Перстни на толстых пальцах. Тяжёлый алый плащ. Он был похож на статую в храме, которую нарядили на праздник, прежде чем зарезать перед ней быка. Сверкающая громадина. Пошёл бы он сейчас рубить головы своим собственным мечом? Помиловал бы кого-то широким жестом? Он снился Квакити разъярённым ураганом или палачом с брызгами свежей крови на морде, а не таким скучающим идолом.       Про семью Квакити не просто так спросил, кстати. Он исподтишка шарил глазом по императорскому окружению — ну, а вдруг он будет здесь. Не было его, конечно. Непонятно, на что Квакити надеялся: знал же, что супруги императора сидят в своих покоях и появляются на публике только по очень большим праздникам, и то за ширмами или с покрытыми лицами. Квакити впитывал все слухи, какие мог, но узнал только, где они живут, за какими страшно охраняемыми садами прячут их окна. О самой семейной жизни императора было мало что известно. Говорят, что она была счастливой. Квакити в этом сомневался, и не без оснований.       Когда Шлатт понял, что его небольшая игра заканчивалась, он удалился в небольшое царство, которое облепило берег моря и неплохо жило засчёт своих торговых портов. Квакити тогда ещё вовсю организовывал поход на столицу в провинции, не зная, какая армия уже выдвинулась ему навстречу, потому что Шлатт, видите ли, не видел смысла ему об этом сообщать — всё и так было ясно, раз генералы поддержали Техноблейда. У Квакити потом было достаточно времени ему за это высказать: бежать-то Квакити после несостоявшейся казни было особо некуда, поэтому пришлось последовать за Шлаттом. Тот пытался охмурить местного царевича Уилбура и подбить его на войну с Империей. С Квакити процесс пошёл быстрее.       Уилбур был статным, красивым романтиком. Шлатт его иначе как «красавчиком» не называл. Говорят, у него было что-то с морской принцессой, дочерью подводного владыки, на вопросы о которой он загадочно улыбался. Он умел загадочно улыбаться, пока его чёрные глаза блестели из-под длинных тёмных кудрей. У него были музыкальные пальцы, жилистые руки и резные губы. Шлатт его смешил, но не впечатлял; Квакити, однако, вызвал у него интерес. Для принца, выросшего в достатке маленького счастливого царства, грязная история Квакити была увлекательной диковинкой.       По вечерам Уилбур играл на кифаре, и вокруг него всегда сидела стайка девушек и смотрела на него, мечтательно подперев щёки кулачками, а Квакити сидел чуть поодаль, прикрыв глаза, как будто ему вовсе не было интересно наблюдать за тем, как они там кормят друг друга заморскими фруктами с серебряного блюда. Волны шумели за колоннам, точили чёрный камень берега, девушки хихикали над его остротами. Уилбур ребячился, пока у него было время, пока он был ещё всё-таки принцем, пусть и потихоньку принимавшим бразды правления от немощного старика-отца. Ответственность, конец затянувшегося детства висели над ним в воздухе, как этот тревожный солёный бриз.       Уилбур улыбнулся, подозвал Квакити, взял его за руку.       — Квакити пострадал от тирана, — объяснил он девушкам и провёл пальцем по его щеке, рядом со стеклянным глазом.       Квакити стряхнул его руку.       — Вот увидите — тиран ещё пострадает от меня!       Уилбур засмеялся.       — Мы все хотим восстановления справедливости, — сказал он. — Но он ведь далеко, в своей столице, и его поддержала армия...       — Он не так силён, как кажется. Он знает, что он никто, бастард, пусть и полубог. Он неуверен в себе, он ненавидит себя, и потому жаждет власти. Такие плохо кончают.       — А что ты, Квакити? — взглянул на него Уилбур своими тёмными проницательными глазами.       — А что я... — улыбнулся Квакити и пожал плечами. — Я кончаю хорошо.       Шлатт был слишком прямолинеен с Уилбуром, недооценивал его, думал, что молодой царевич поведётся на его топорные обещания. Квакити же увидел в нём образованного, талантливого и тщеславного человека. Квакити не клянчил и не обещал сверх меры, он играл на создании интриги и на тонкой лести, и Уилбур сам должен был почувствовать себя гением политики, придя к нужным Квакити выводам. В итоге уже велись тайные переговоры с другими царствами побережья, уже начинались приготовления в войсках.       Техноблейд ударил первым. Квакити и Шлатт бежали на юг. Уилбур остался. На то, чтобы взять всё его царство, Техноблейду понадобился месяц.       Шлатт развернул краткое письмецо. Они обосновались в Вольном городе, в южной жаре и лености, где было принято сидеть на вышитых подушках и пить кофе. Квакити от него уже тошнило.       — Наш красавчик неплохо устроился, — хохотнул Шлатт.       — В плену?       Уилбура доставили в столицу. Говорят, что к нему относились очень уважительно, несмотря на то, что никого больше из его семьи не оставили в живых.       — Снова будет принцем, — Шлатт кинул свёрток на резной столик и отхлебнул кофе. — Техноблейд его в мужья берёт. Свадьба скоро.       — Это тебе кажется смешным? — прошипел Квакити, давя в себе какую-то поднимающуюся волну, то ли слёз, то ли тошноты.       — У Техно есть вкус. Я бы тоже взял.       Техноблейд поступил оригинально, взяв себе первым мужа: обычно лучше всё-таки сперва позаботиться о жене. Такие вот мужские браки были позволены только царственным особам, которым позарез нужен был наследник. Мог ли Техноблейд с его божественным проклятием иметь детей, никто не знал, но теперь это было и неважно — Уилбур предоставит свою кровь для императорского рода, или, точнее, что-то немного другое.       Однако никто ведь не запрещал использовать таких супругов в каких угодно целях. В итоге Техноблейд обзавёлся и женой, но что-то же они там наедине с Уилбуром делали два года до второй свадьбы.       Квакити Техноблейда за это тоже ненавидел. За то, что у него была такая власть. Что ему привезли Уилбура и кинули в его постель.       Когда-то Уилбур без задней мысли предлагал ему бросить Шлатта. Уилбур говорил, что даст ему какой-нибудь мелкий титул или крепкое судно с ярлыком на торговлю — а уж с его хваткой Квакити быстро станет одним из самых богатых купцов. Квакити проглатывал слова о том, что уж лучше лежать в борделе, но зато в столице, чем быть бароном в этом провинциальном захолустье. Да и потом, и это он уже говорил вслух, он мальчишкой толкался в толпе на парадах и смотрел вверх, на императорскую ложу. Старый император в золотых регалиях, рядом неподвижные фигуры его трёх жён, замотанных в слои прозрачного шёлка, и куча мужчин вокруг в парчовых тогах с золотыми нитями, и каждый говорит что-то императору на ухо. Ему бы туда, смеялся Квакити. А деньги купца — это не власть. Это просто деньги.       Потом, когда они с Уилбуром получше узнали друг друга и вместе рассматривали карты земель Империи, которые Уилбур намеревался присоединить себе, Квакити его поцеловал. Уилбур не отпрянул от него, но загадочно улыбнулся и ничего не сказал.       — Ваше высочество, — Квакити посмотрел на него из-под ресниц взглядом, который обычно безотказно работал на Шлатте. Сейчас его было труднее исполнить, с одним стеклянным глазом, но он наловчился.       Уилбур положил руку ему на щёку.       — Позже, Квакити, — сказал он, улыбаясь.       — Вы обещаете? — спросил Квакити, и Уилбур только поцеловал его в ответ.       Квакити бредил снами, где Уилбур был в золотом венце, а Квакити — в парчовой тоге, и в императорских покоях кудри Уилбура рассыпались на расшитых простынях, а его красивые губы делали красивое правильное «О», когда Квакити брал его медленно, с оттяжкой, целуя колени его длинных ног, закинутых на плечи.       Шлатт не мог понять, почему Квакити разбил кулак о стену, когда узнал о свадьбе Техноблейда.       Уилбур пропал в пасти дворца. Не было понятно даже, жив ли он вообще и не убил ли его Техноблейд ненароком, не переусердствовал ли, задушив в своих объятьях.       Их со Шлаттом существование на юге тянулось, как караван, ме-едленно сквозь пески. Шлатт окончательно постарел, ещё больше пил и ещё больше брюзжал. Квакити тихо надеялся, что все богатства Шлатт оставит ему — а кому ещё, больше-то никого и не было, все разбежались, утекли куда-то, остались совсем уж невнятные новенькие прихлебатели. Дом пропах спиртом и парфюмом молоденьких, несчастных мальчиков, которых Шлатт всё таскал к себе в постель и которым Квакити утром раздавал по серебряной монете. Как-то раз он увидел одного, чем-то похожего на Уилбура: не такого высокого, смугловатого, но с чёрными кудрями и длинными пальцами.       Квакити пригласил его к себе. Дал ему лиру и сказал играть. Тот покорно что-то исполнил и долго извинялся, когда Квакити заплакал. Квакити сидел на краю постели, скрючившись, сцепив зубы, вцепившись в свои волосы. Он не хотел ничего больше, чем убить Техноблейда.       Так что Квакити пошёл к тем самым окнам в охраняемом саду. Только сумасшедший бы туда полез, поэтому охрана там совсем расслабилась.       За прозрачными шторами горели свечи. Квакити разбежался, прыгнул, схватился за мраморный подоконник и втянул себя в комнату, чуть не упав там на пол, на мягкий ковёр.       Комната была хорошо освещена, обставлена вокруг письменного стола. Свитков на нём было немного, но им явно пользовались. К нему прислонилась кифара, и Квакити взял её в руки так бережно, как будто она могла рассыпаться — о боги, неужели это та самая, которую Уилбур так любил и на которой мог так ловко играть… Квакити обернулся. Уилбур был здесь.       Они обнялись.       — Квакити! Как ты тут оказался?       Квакити держал его за плечи и не отпускал, пока Уилбур не отстранился от него, мягко опустив его руки. Такой же, как и был, живой, с улыбкой на губах, в белой рубашке с открытым воротом… Квакити не знал, чего он ожидал. Синяков, ран от свиных зубов. Потухший взгляд несчастного наложника. А он смотрел и не мог понять, это была игра света или щёки Уилбура и правда чуть растолстели на столичных харчах.       Квакити ему что-то рассказал скороговоркой про какой-то договор, который Шлатт хочет теперь заключить с Империей, и что он его послал…       — Тише, — сказал ему Уилбур и кивнул на сводчатую дверь, закрытую шторой. — Ники спит в соседней комнате.       Ники. Жена Техноблейда, которую он выбрал из местных княжён на всеимперских смотринах и которая, говорят, была вне себя от радости. То, что Техноблейд позволял своему мужу и жене жить вот так, в соседних комнатах, отделённых только шторой…       — Мы с Ники очень дружны, — сказал Уилбур и загадочно улыбнулся, как будто читая его мысли. — Она бы тебе понравилась. Очень честная и непосредственная душа.       — Техноблейд умеет выбирать супругов, — промямлил Квакити.       Уилбур предложил ему сесть. Ноги у Квакити не гнулись. Он вторгся туда, куда не следовало, он увидел то, что не должен был видеть. Тихая комната сомкнулась вокруг него каменными тисками.       — Как вы?       Уилбур пожал плечами.       — Неплохо. Мы думаем, что Ники беременна. Пока не объявляли, так как не уверены, но похоже…       — От… вас?       — Нет, от Техноблейда. Даже интересно, что получится. Как ты понимаешь, в маму или в папу — это большая разница в нашем случае.       Уилбур поднял кифару и поставил её на место.       — Это та самая?       Он кивнул. — Техноблейд приказал её привезти. Чудом сохранилась, ведь замок мой горел, вон, она и сама обгорела немного. Сначала я пел для него один, но теперь мы поём с Ники дуэтом, и у нас неплохо выходит. Он очень любит музыку, так ему легче засыпать.       — Вы не хотите его убить?       — Зачем ты пришёл, Квакити? — перебил его Уилбур, зацедив слова через зубы, по-настоящему зло. — Не видишь, что у меня другая жизнь? Думаешь, это он меня держит взаперти? Я сам не выхожу отсюда, мне незачем.       — Я не могу поверить, — затряс головой Квакити.       — Я был готов поплатиться жизнью за мои ошибки, как поплатились сотни людей, — сказал он, уже спокойней. — Моя совесть чиста.       — Вы могли бы выпить яд, чтобы не достаться завоевателю, — ядовито произнёс Квакити, озлобившись в ответ. — О вас бы песни слагали.       — Что мне до этих песен? Песни нужны, чтобы ласкать слух императора перед сном. Больше они ни на что не годятся.       — Значит, вам с ним нравится? У него от отца, может, и волшебный член достался, что он так мозги вправляет?       Уилбур дал ему пощёчину. Квакити их столько получал от Шлатта, что даже не удивился.       — Ты с кем так разговариваешь, уличная шваль? Члены ты будешь обсуждать с твоими коллегами-портовыми шлюхами. А я ведь о тебе думал, дрянь. Да! Когда стоял рядом с ним, замотанный в три слоя вуали, я думал, как я тебя убью. Кто мне говорил, что на востоке рушится империя, а из наследников там только безмозглая скотина? Эта скотина спалила мой город дотла, а меня поставила раком.       — Я такого не говорил, — тихо ответил он. — Это вы говорили.       — Не прикидывайся дураком.       — А кто рисовал карты, а? Провинции обводил пунктиром…       — Достаточно, — Уилбур вскинул руку, и Квакити замолк. Всё-таки понятно, кто тут царевич, а кто — босяк в дорогих одеждах.       Когда стало понятно, что Техноблейд не будет дожидаться, пока против него будет организована хитроумная система союзов, которую придумал Квакити и авторство которой себе постоянно приписывал Шлатт, Квакити предложил Уилбуру бежать на юг вместе с ними. Будете, мол, царевичем в изгнании, а там уж что-нибудь придумаем. Уилбур оскорбился и сказал, что будет сражаться со своим народом. Досражался.       Хотя он тут, похоже, и правда неплохо устроился. Сидит здесь, нога на ногу, чувствует себя вполне комфортно. А главное — с чистой совестью. Своих не предавал, честно принял бой и проиграл, за что у него теперь каждый день тарелки со свежими фруктами из новой прибрежной провинции и музицирование с красивой женщиной.       Не надо было Квакити приходить. Не надо было видеть его таким. Квакити улыбался, как помешанный, окружённый этим странным холодным спокойствием.       Непонятно, что первым появилось из-за шторы — пузо или свиная харя, и как он так подкрался, и слушал ли их разговор.       Нет, похоже, не слушал: на Квакити он посмотрел глазами из снов, с секундой яростью, а потом на Уилбура. Они пообщались без слов, взглядами, сказали друг другу что-то вроде: «Что он тут делает?» «Не знаю. Он уже уходит».       Все слова запершили у Квакити в горле. Техноблейд был в совсем простом хитоне, живым, домашним, толстым. Он посмотрел на него опять, уже с ленцой и даже с каким-то интересом, чуть наклонив свою большую голову. Впервые Квакити услышал его сопящее дыхание и рассмотрел тяжёлые складки вокруг его глаз.       Некоторые из его снов о Техноблейде были эротическими, где Техноблейд его насиловал перед тем, как убить, а иногда насиловал и убивал одновременно. Было сложно поверить, что он на это способен, уставший после долгого жаркого дня, но у него всё ещё был шанс. Прямо здесь, на ковре, или вон, на столе Уилбура. Это было бы правильно, закономерно, предсказуемо. Квакити машинально посмотрел на него из-под ресниц взглядом, который всегда действовал на Шлатте. Техноблейд хрюкнул и отвернулся.       Нет, у него теперь тоже была совсем другая жизнь: недолюбленного брошенного сироту теперь любили со всех сторон. Статуэтки свиней на каждом прилавке стояли, перевязанные красной ленточкой — говорят, приносили удачу. Зачем отцу Империи убивать и насиловать — ему каждую ночь пел самый красивый мужчина на свете.       Как стыдно: у Квакити был с собой кинжал, спрятанный под одеждами. Он представлял, как ударит им Техноблейда в его жирное горло, как из него прыснет кровь, которая быстро зальёт ложе (Техноблейд представлялся ему спящим, голым, после очередного совершённого над Уилбуром непотребства, потому что даже в своей фантазии Квакити не мог вообразить, что сможет его одолеть) — но Квакити забыл о своём оружии. Даже не попытался наброситься на Техноблейда в самоубийственной атаке, даже не схватился за рукоять в бессильном гневе.       — И что мне с тобой делать, Квакити?       — Отпусти его, Техно, — вздохнул Уилбур.       Квакити сжал челюсть до скрипа зубов.       Понятно, почему с Уилбуром у него не зашло дальше поцелуев — он брезговал. Брезговал им, потасканным, несвежим, с которым только забавно было играть и хихикать. А с императором не побрезгуешь. К императору Уилбур подходил вкрадчиво, с трепетом, едва касаясь его локтя.       — Шлатт просит вернуть ему золото, которое тут у него осталось, — говорил Техноблейд своим скучающим монотоном. — А тебя он послал в один конец. Выдал мне.       Квакити смотрел на ковёр.       — Меня за золото? — сказал он.       Техноблейд засмеялся сухим смехом, застрявшем в горле. — Ты столько не стоишь. И я не буду ему ничего отдавать. Он может и сам приехать, если ему так нужно.       На их голоса вышла Ники. Разбудили всё-таки. Она щурилась на свет и куталась в свой алый халат, от которого её кожа была совсем розовой.       — Это кто? — нахмурила она бровки.       С ней картина счастливой семьи была довершена. Они с Уилбуром организовались по бокам у Техноблейда, отца семейства, и обрамляли его тушу, как на картинке, хоть портрет срисовывай. На Квакити пялились три пары глаз с интересом и жалостью, как на диковинного зверя в клетке. Интересно, брал ли Техноблейд в постель их обоих сразу? Они так стояли втроём. Точно брал. Они ему дуэтом пели, сказки по ролям рассказывали, шептали ему сразу в оба больших уха. Техноблейд вобрал их в себя, поглотил, съел, сделал головами своего многоголового красного чудища, и Уилбур теперь думал и смотрел заодно с ним, как часть него. И был счастлив.       — Ты родился подданным Империи, Квакити, — сказал Техноблейд. — Тебе тут всегда будет место.       Квакити скривился. Ему было кисло и горько одновременно.       — Идите вы нахуй оба, — выкрикнул он, с матом, потому что улицу из него Шлатт даже не пытался вывезти. — Что вы, что он. Ненавижу вас.       Он начал задирать ногу, чтобы оседлать подоконник.       — Ты можешь выйти через дверь, Квакити, — сказал Уилбур с жалостью. — Тебя выпустят.       Квакити показал неприличный жест — вздёрнутые два пальца, которые символизировали член, — и полез в окно.