Liberty

Дождь. Вечно этот проклятый дождь в Йокогаме, когда мир рушится. Мерзкая, проникающая в кости морось, смешивающаяся с гарью, впитывала в себя всю мерзость мира, всю копоть и пепел, чтобы обрушить это месиво с небес. Она пробиралась под одежду, цеплялась за кожу, стекала за воротник ледяными ручейками. Это было погребальное шествие всего города, плач по тому, что должно было случиться. Осаму Дазай бежал. Бежал так, что легкие, обожженные каждым вдохом, рвало на части, а сердце колотилось о ребра, как обезумевшая птица в клетке. Каждый стук выбивал из него одно-единственное имя: Одасаку! «Раньше. Приди раньше. Успей». Эта мантра выжигала все остальное. Она вытравливала рассудок, стирала логику, превращала в прах все его хитросплетенные стратегии и планы. От былой осторожности не осталось и следа – только голая, животная потребность быть там. Сейчас. Немедленно. Пусть это окажется чудовищной ошибкой, больной шуткой, кошмарным сном. Он готов был на все, лишь бы услышать то ворчание, увидеть ту сигарету, вечно торчавшую из угрюмо поджатых губ. Он не умрет. Не может. Абсурд. В их мире, пропитанном ложью, смерть была дешевле грязи, что размазывалась по подошвам его ботинок. Но Одасаку… Он был иным. Ода казался вечным. Неуклюжий, с вечно печальными глазами, с его ужасным вкусом к низкопробному виски и навязчивой, почти болезненной идеей о «хороших людях» в самом сердце ада. Единственный якорь в кровавом хаосе их существования. Его смерть? Немыслимо. Дазай, давно растерявший все иллюзии, разуверившийся в людях, в небе, в самом смысле существования, – верил в это. В нерушимую, незыблемую неуязвимость Оды Сакуноске. Это была его последняя вера. И сейчас она разбивалась вдребезги под стук каблуков по мокрому асфальту. Он мчался сквозь переулки, не чувствуя камней, не замечая промокшего насквозь плаща. Весь мир сжался, сплющился до узкого тоннеля из мрака и отчаяния, на другом конце которого – Ода. А потом... запах. Медный, тяжелый, сладковато-тошнотворный. Он висел в воздухе плотной, удушающей пеленой. Запах смерти в промышленных масштабах. Кровь. Он ворвался в полуразрушенное здание, арену финального акта. И реальность треснула, не выдержала. Рассыпалась на миллионы острых осколков, как гигантское зеркало, брошенное с высоты. Ода лежал. Его тело замерло в неестественной, сломанной позе, и в этой неподвижности было нечто окончательное, что перехватило дыхание Дазая. Алое пятно на груди продолжало расползаться, живое, пульсирующее, пожирающее последние краски мира. Кожа лица отливала мертвенным восковым свечением. Глаза... Глаза смотрели сквозь дырявую крышу куда-то в бесконечность. И в них – не боль, не ужас, а... странное, недостижимое для Дазая спокойствие. Понимание? Освобождение? И этот взгляд, пустой и всепонимающий одновременно, добивал его окончательнее любой пули. — Одасаку! — Собственный голос прозвучал чужим, тонким, детским. Голосом того мальчика, того призрака, которого он когда-то заточил в самой глубине себя, под слоями маски «Демона». Голосом, который он считал навсегда умолкшим. Он рухнул на колени. Руки, всегда такие уверенные, способные с безжалостной точностью сложить пистолет или бросить гранату, вдруг предали. Они затряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, похожей на малярийный озноб. Весь его арсенал – знания Портовой Мафии, изощренный интеллект, способный просчитывать ходы противника на десять шагов вперед, вся его циничная броня – рассыпалась. Остался только леденящий, парализующий ужас. Беспомощность. Дазай инстинктивно впился пальцами в плечи Оды, чувствуя под просмоленной тканью неподвижную, остывающую твердость мышц и костей. Холод кожи был страшнее любого ожога. Он что-то говорил, бормотал, но не слышал собственного голоса. Слова тонули в оглушительном гуле – хаотичный вихрь из обломков мыслей, отчаяния и отрицания, бушевавший мысом в глубине его сознания, уже разбитого на множество мелких частей, которые уже не собрать. — Одасаку! Держись! Сейчас... сейчас все будет... — Ложь. Настолько жалкая, настолько очевидная ложь, что от нее тошнило. Помощи не было. Не будет. В этом заброшенном месте, в этом царстве смерти, были только они двое. Его умирающий друг. И он. Вечно опаздывающий. Вечно приходящий, когда уже ничего нельзя исправить. И тогда Ода слабо повернул голову. Его взгляд, затуманенный пеленой приближающегося конца, нашел Дазая, поймал его, пригвоздил к месту. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в нечто, отдаленно напоминающее улыбку – ту самую, кривую и понимающую. Шепот, едва пробившийся сквозь гул в ушах Дазая и шум дождя. Но он его услышал. Каждое слово. Ода говорил с ним, заглядывая прямо в душу, как всегда умел, видя насквозь все его маски и защиты. И это было невыносимо. Это заставляло отказываться верить в реальность происходящего, рождало в разуме яростный, бессильный вопрос, от которого трещала голова: Почему? За что? Почему именно он должен был умереть здесь, в грязи, в одиночестве? Почему мир, всегда несправедливый и жестокий, забрал единственного, кто в нем имел значение? И затем чужой голос, такой спокойный, всегда его успокаивающий, единственно родной затих. Фраза оборвалась. Резко. Окончательно. Как струна, которая, лопнув, больно хлестнула по лицу. Глаза застыли, уставившись в никуда. Та самая пустота. Абсолютная, бездонная, знакомая ему до тошноты по сотням трупов. В ней не было ничего. Ни мысли, ни упрека, ни прощения. Совсем ничего. Лишь вечность небытия, наступившая раз и навсегда... — Нет. Дазай тряхнул его, грубо, отчаянно. — Одасаку! НЕТ! Ты не можешь! Ты же... ты же должен был... — Должен был что? Успеть назвать его, вопреки всему, «хорошим человеком»? Выпить с ним очередную бутылку того отвратительного дешевого вискаря, поморщившись и буркнув что-то невнятное? Выслушать его очередную шутку о самоубийстве и лишь хмыкнуть в ответ, качая головой? Быть тем единственным, который видел не «Демона Портовой Мафии», а растерянного, потерянного, искавшего хоть какой-то смысл мальчишку по имени Осаму Дазай? Приди он раньше. Если бы... Если бы выбрал короткую дорогу... Если бы услышал выстрелы сразу... Каждое «если бы» превращалось в раскаленный докрасна гвоздь, который он сам вбивал в себя. Он видел ее, эту другую реальность: он врывается вовремя, отшвыривает Жидэ, принимает ту самую роковую пулю на себя (он ведь так искал безболезненный конец?), а Ода... Ода жив. Он стоит, опираясь на стену, смотрит на него с привычным, усталым недовольством, бурча сквозь стиснутые зубы: «Идиот, Дазай». Но – дышит. Существует. Есть. И этого было бы достаточно. Более чем достаточно. Но реальность, неумолимая и грубая, была именно здесь, давящая тяжестью на его колени, истекающая последним теплом сквозь пальцы, сведенные судорогой бессилия. Он физически ощущал, как жизнь уходит, как песок сквозь растопыренные пальцы, и не мог удержать ни единой песчинки, не мог сделать ничего, абсолютно ничего, кроме как наблюдать, с ужасом, как уплывает в небытие единственный человек, который... который действительно знал, которому, вопреки всему, было не все равно. Что-то едкое и жгучее разъедало глаза изнутри, искажая мир, делая его расплывчатым и зыбким, а на щеках, смешиваясь с ледяными струями дождя, стекала предательская влага, которую он яростно, почти с ненавистью стирал тыльной стороной руки, сжимая кулаки до хруста костяшек, до боли, до крови, впивающимися в ладони ногтями, пытаясь загнать обратно вглубь эту дикую, звериную слабость, эту чудовищную боль, разрывающую грудь на части. Мир вокруг потерял не только краски, но и формы, очертания, смысл, превратившись в серую, бесформенную массу, и все вокруг казалось осколками. Осколками разбитой веры в его неуязвимость, осколками надежды обрести хоть какой-то смысл рядом с ним, осколками будущего, которое лишь мгновение назад казалось возможным, а теперь обратилось в черную, зияющую пустоту, и он сам чувствовал себя таким же осколком, разбитым стеклом – острым, способным ранить, но до бесконечности хрупким, готовым рассыпаться от одного неосторожного движения, от одного тихого слова, превратиться в тысячy режущих, бесполезных осколков. Он сидел. Неподвижно. Время утратило свою власть, свои привычные измерения, оно застыло в этом одном единственном, бесконечно длящемся мгновении. Шум большого города, его вечное движение и гул, остались где-то там, далеко за пределами этого разрушенного места, не в силах пробиться сквозь стену тишины, что сомкнулась вокруг них, плотная и безмолвная, как погребальный саван. Его руки, онемевшие и чужие, все еще сковывали неподвижные плечи Оды. Казалось, малейшее ослабление хватки, малейшее движение станет тем самым роковым, последним актом признания. Признания того, что якорь, накрепко вцепившийся в дно его бурного существования, сорвался и бесследно исчез в пучине. Что теперь он дрейфует в абсолютном, леденящем вакууме, где нет ни направления, ни точки отсчета, ни малейшего смысла в самом факте движения. Зачем теперь вставать? Зачем делать этот вдох, чтобы тут же выдохнуть? Зачем продолжать этот изнурительный, бессмысленный фарс, лишенный даже тени былой иронии? Ода был его последней, тончайшей нитью, связывающей его с чем-то, что с огромной натяжкой можно было назвать «человечностью», «причиной быть». Теперь нить оборвалась, и он падал в бездну. Он уронил голову на неподвижную грудь Оды. Запах – едкий, медный дух крови, перемешанный с пылью разрушения и неумолимым запахом смерти – заполнил собой все, стал единственным, что он мог вдыхать. Не было сил даже на отвращение, на рвотный позыв. Осталась лишь парализующая усталость от бесконечных масок, от сложных игр, от бессмысленного, механического существования, которое теперь окончательно лишилось даже призрачной, иллюзорной цели. Тяжелый, свинцовый пласт апатии навалился на душу, вытесняя последние остатки чувств, заполняя образовавшуюся пустоту новой, еще более страшной пустотой. И он погружался в нее, как в бездонные воды забвения, ощущая, как темнота смыкается над его головой. Глубже. Темнее. Тише. Монотонный, равнодушный стук дождя по обломкам, по лужам запекшейся крови, по его промокшей насквозь спине отбивал похоронный марш. Он больше не чувствовал холода. Он не чувствовал ничего, кроме невыносимой, вселенской утраты. Его мир, его вера, его будущее впивались в самое нутро, причиняя нечеловеческую боль, но не было сил даже на стон, на крик. Оставалось только сидеть. Держать. И медленно, неотвратимо замерзать, превращаясь в статую скорби вместе с телом того, кто был его последней причиной дышать. Слова. Они всплывали из липкой, заблокированной тьмой памяти, возникая с пугающей четкостью, и теперь, лишенные надежды, что когда-либо обретут смысл, причиняли в разы больше боли, чем любая физическая рана. «Будь на стороне, которая спасает людей. Если обе стороны одинаковы, выбери ту сторону, чтобы стать хорошим человеком. Спасай слабых, защищай сирот.» Хриплый, сбивчивый шепот Оды, пробившийся сквозь предсмертную агонию. Его завещание. Последняя, безумная, невыполнимая просьба, обращенная к тому, кто был живым воплощением всего, что противоречило этим словам. Хороший человек? Он? Осаму Дазай? Тот, чьи руки были по локоть в крови, не знавшие пощады? Чей изощренный ум годами оттачивался исключительно для разрушения? Чья собственная душа была выжжена дотла еще в отрочестве, не оставив и тли для какого-либо света? «Возможно, ты не увидишь большой разницы между добром и злом...» В этом Ода оказался прав. Разницы не существует в принципе. Никогда и не существовало. Добро, зло – это были лишь удобные костюмы, которые люди надевали для своих бесконечных, жестоких игр. Мафия, Правительство – все они играли в одни и те же кровавые игры, лишь прикрываясь разными высокопарными словами и лозунгами. Бывший демон Портовой Мафии видел это с пугающей, обесчеловечивающей ясностью. Разница заключалась лишь в том, кто в данный момент держит нож, а кто его принимает. В масштабе причиняемых страданий. В степени лицемерия, прикрывающего голую жажду власти. И теперь этот последний наказ становился самой изощренной пыткой. Он падал на душу, уже разорванную в клочья, тяжелым, неподъемным камнем. Слова умершего друга, человека, чье мнение значило больше всех других, приказывали стать тем, кем Дазай не был и не мог быть по самой своей сути. Они запирали его в ловушку, из которой не было выхода, обрекая на вечное существование с этой невозможной ношей. «...но спасать других – это просто чудесно!» Чудо? Что за бессмысленное, наивное слово сорвалось с тех бездыханных губ? Настоящее чудо – это когда пуля по слепой случайности минует сердце. Чудо – это успеть на мгновение раньше рокового выстрела. Чудо – это когда кто-то, вопреки всей жестокости этого мира, вопреки логике и вероятности, остается жив. Но Оды Сакуноске не стало. Никакого чуда не произошло. Вокруг лишь руины. Спасать? Ради чего? Чтобы этот спасенный в будущем сам стал палачом? Чтобы обреченно страдал от неизлечимой болезни? Чтобы спустя годы так же бесславно и одиноко испустил дух, оставив после себя очередного растерянного дурака с разбитым сердцем? Бывший исполнитель Портовой Мафии с совершенной, выстраданной ясностью осознавал – спасение не для него. Не его роль в этом жестоком спектакле. Не его крест. Это был удел Оды с его наивной, почти детской, и оттого вдвойне ценной верой… Верой, которая теперь навсегда угасла, оставив после себя лишь пустоту. Стены сознания начали неумолимо сжиматься, отгораживая от всего внешнего мира, который больше не имел значения. Вселенная сузилась до тела на коленях и до душащего кома в горле – этих призрачных, невыносимых слов. Вне этого не существовало ничего. Не было желания видеть, слышать, ощущать что-либо, кроме боли. Глухое, яростное безумие рвалось наружу – дикое желание кричать, разрушать, стирать этот несправедливый мир в порошок вместе с собственной беспомощностью. Но даже на это не оставалось сил. Ощущение было сродни тому, чтобы быть пустой оболочкой, бесполезным скоплением костей и плоти, лишенным самой сути – души, воли, цели. Смерть, всегда манившая как избавление, теперь виделась не выходом, а единственно логичным, неизбежным финалом всей этой бессмыслицы. Даже на этот последний, отчаянный шаг не оставалось воли. Лишь все та же давящая, асфальтирующая душу тяжесть. А если… если все-таки попробовать? Не для себя – для него. Ради его последнего слова. Но следом накатила волна горького, почти физически ощутимого смятения. Как? Дазай попытался представить себя в роли спасителя, защитника сирот. Возникал закономерный, парализующий вопрос: где их взять? Как именно защищать? И, что самое важное – от кого? От таких же, каким был он сам еще вчера? От холодных, безжалостных механизмов Портовой Мафии, которые он так хорошо знал изнутри? Одна лишь мысль о возвращении в лоно организации, к Мори Огаю, к его всевидящему взгляду, вызывала спазматическую волну тошноты. Представить себя снова среди этого отлаженного хаоса – расчетов, безэмоциональных интриг, эффективного насилия – после того, что произошло здесь? После того, как последний луч в этом мраке окончательно погас? Это было невозможно. Сравнимо с попыткой дышать под водой. Его прежняя оболочка, его старая кожа, сгорела дотла здесь. Натянуть ее обратно было бы не просто кощунством – это стало бы высшей формой предательства. Предательства памяти Оды. Предательства той самой крошечной, едва теплящейся и теперь умирающей части собственного «я», что, вопреки всему, все еще хотела верить во что-то. Это был тупик. Все двери, все возможные пути оказались наглухо захлопнуты. Прошлая жизнь была мертва и похоронена здесь. Новая – казалась невозможной для воплощения. Дазай застрял в лимбе между мирами, между идентичностями, не принадлежа ни одной из них. Он умер здесь сегодня вместе с Одой. Единственное их отличие в том, что он все еще продолжал дышать.

***

Он наконец отпустил Оду. Тело мягко сползло с его колен на мокрые камни. Дазай не стал его поправлять. Промокший плащ прилип к спине, мокрые волосны падали на лоб, слепляясь в темные пряди. Ледяные струи дождя безостановочно текли по его лицу, за воротник, но он больше не ощущал этого дискомфорта. Оцепенение было настолько полным, что границы между телом и окружающим холодом, между физическим и душевным страданием – стерлись. Он не чувствовал ничего. Мир вокруг медленно погружался в вечерние сумерки, где-то далеко завыла сирена, но звук был приглушенным, нереальным. Что дальше?.. Встать и пойти – куда? На запад, где садилось солнце? На восток, откуда придет новый день? К свету? Во тьму? Все направления были одинаково бессмысленны. Все дороги вели в никуда. Мафия отпадала. Это был твердый, холодный камень на дне его сознания. Возврата не было. Остальное... было непроглядным туманом. Тогда, может, исчезнуть? Сжечь дотла все, что осталось от прежней жизни. Паспорт, связи, имя – всё, что хоть как-то привязывало к прошлому. Он представлял это: грязный порт в какой-нибудь забытой богом точке на краю карты. Китай с его шумными, перенаселенными городами? Индия с ее удушающими запахами и нищетой? Глухая русская деревня? Купить билет на первый отходящий корабль или поезд, идущие в никуда. Стать призраком, человеком без прошлого и будущего. Жить в полной анонимности, день за днем растворяясь в серой массе, не оставляя за собой ни малейшего следа. Работать грузчиком, мыть посуду в забегаловке, вгрызаться лопатой в мерзлую землю – что угодно, лишь бы физическое истощение вытеснило мысль, лишь бы сознание отключилось под гнетом рутины. Лишь бы никто и никогда не узнал, кем он был. Лишь бы его прошлое, кровавое и беспощадное, никогда не настигло его. Но куда деть знания? Инстинкты? Это не вырубишь топором. Они останутся внутри, будут медленно гнить, отравляя изнутри каждую секунду этого фальшивого, притворного существования. Каждая случайно подслушанная на улице фраза будет анализироваться на предмет угрозы. Каждая тень в переулке будет проверяться на уязвимость. Он обречен везде видеть слабые места, точки для удара, и эта проклятая проницательность станет его вечным проклятием. Быть может, ему стоит уйти в небытие по-настоящему? Просто... перестать. Сейчас. Здесь. Река была близко. Или высокая крыша. Или яд, который он всегда носил с собой, как талисман. Быстро, безболезненно и окончательно. Это было логично. Элегантно. Ответ на абсурд, брошенный ему жизнью как упрёк за все им содеянное. Он уже чувствовал холод воды, ветер на высоте, горький вкус цианида на языке. Освобождение. «Если и спасёшь кого-то...» Ода сказал «если». Не приказ, не требование. Возможность. Последний слабый мостик, брошенный через пропасть. Уйти сейчас – значило разомкнуть пальцы и упасть, даже не попытавшись шагнуть на этот шаткий мост. Это было бы не просто самоубийством. Это было бы плевком в лицо... Если не выйдет «хорошим человеком», то быть может... нейтральным? Тем, кто выполняет работу по спасению. За деньги. Без веры. Без иллюзий. Он представлял захолустный городишко. Открыть крошечную контору «решаю проблемы». Но какие проблемы? Найти потерявшуюся кошку? Разоблачить мужа-изменника? Защитить лавочника от рэкетиров? Мелко, глупо, ничтожно. Но... технически, это могло подойти под определение "спасения слабых". Он поднял голову. Дождь бил ему в лицо, стекал по щекам, как слезы. Серый свет нового дня не принес тепла, только подчеркнул убогость руин. Он оглядел разбитые окна, обгоревшие балки, лужи. Мир – помойка, и он – выброшенный мусор.