Первый поцелуй с железным привкусом

Хайтам не в курсе, когда всё началось. Он не считал. И всё же это началось, когда он встретил Кавеха. Было тяжело не влюбиться в золотоволосого, прекрасного, лёгкого и вечно улыбающегося Кавеха, который с чего-то решил сделать своим лучшим другом молчаливого ученика Хараватата, а не кого-нибудь, кто был бы похож на него самого или хотя бы учился бы на том же даршане. И поначалу Хайтам думал, что всё это нормально – влюблённости бывают у всех, даже, как оказалось, у него, кто был далёк от всего нормального и людского. Учитывая, что рядом кроме юного дарования Кшахревара никого больше не было, наверное, он был лучшим вариантом, кому можно было отдать сердце – книги на роль объекта обожания не очень подходили. Эта странная химическая реакция была простой, не вызывала ничего, кроме смутной радости при виде Кавеха, так что даже цветочного кашля удалось избежать – Хайтам не питал надежд, так что и причин для появления в лёгких цветов не было. Смутная боль впервые появилась, когда он увидел свою любовь рыдающей навзрыд в кустах возле академии. Парень почувствовал, как в груди что-то неметафорически шевельнулось, и тогда он поспешил нырнуть в те же кусты, включая свои скромные (никакие) навыки утешения. И когда Кавех, который лил слёзы из-за того, что у него что-то не получалось с проектом, обнял его, противное ощущение пропало. Мир восстановлен, можно больше не беспокоиться. Со временем любовь никуда не уходила, хоть Хайтам и душил её всеми подручными средствами, разве что буквально не пытался. С каждым днём, проведённым рядом с Кавехом, хотелось быть всё ближе к нему, и не то чтобы это было сложно – будущий архитектор охотно шёл на контакт. Проблема была в том, что этих чувств вообще быть не должно было. В конце концов, он просто пытался превентивно избавить себя от боли, когда разочаруется в Кавехе или будет отвергнут. И всё же это было невозможно – наверное, на курсах по черчению параллельно преподавали, как заставлять людей ворочаться ночами, размышляя об инженерах. И, как бы то глупо ни было, Хайтам даже подумывал сдаться и принять всё как есть. А потом всё рухнуло. Залитые слезами наброски проекта, вымаранные имена, отчаянная ругань старшего. Всё, что он мог сделать, это спокойно говорить, скрестив руки на груди, и по кругу объяснять, что все остальные в группе только и делали, что отлынивали, и архитектору не стоит переживать о том, что их только двое. «Кавех не поймёт иначе», - полагал он тогда. И хоть от своей точки зрения он никогда не отказывался, но после того дня каждый раз искренне мечтал вернуться в тот день и дать себе затрещину, посоветовав заткнуться и хотя бы притвориться, что ему жаль. В конце концов, он собственными руками порвал отношения Кавеха с близкими друзьями. И всё же, никто во всём Сумеру не знал, как можно вернуться во времени. В ту ночь он обильно кашлял кровавыми лепестками над раковиной, молясь, чтобы эти жуткие звуки никто не услышал. Но кашель продолжился и на следующую ночь, и на ночь после неё – с Кавехом они больше не разговаривали. «Скоро эти идиотские чувства закончатся, и больше не будет больно,» - думал он, старательно отплёвываясь и стараясь не думать о том, как больно в лёгких. В принципе, он был прав. Пару месяцев спустя он вернулся к когда-то привычному образу жизни – читал книги, учился, днями молчал. Просто иногда всплывали болезненные воспоминания, и то ужасное времяпрепровождение над раковиной повторялось, но это случалось достаточно редко, чтобы просто списать это на лёгкие периодические приступы какой-то лёгкой хвори, на которую даже не стоило обращать внимание. Годы шли, рецедивов не было – разве что когда бабушки не стало. Тогда он несколько дней рвал на себе волосы, коря себя за то, что остался совершенно один. Но в общем и в целом да, он жил вполне спокойную жизнь, ни о чём не жалея. А потом, уже смирившись с тем, что его жизнь будет размеренной и спокойной, он снова встретил Кавеха. Мокрого, уставшего, сидевшего на окраине города под дождём, смотревшего вдаль и явно не торопившегося домой. В груди осторожно разлилась боль, словно цветы проверяли, остались ли ещё в секретаре какие-то чувства. Чувства, увы, остались. К счастью, боли они пока не приносили, так что бутоны могли выдохнуть и не расцветать. Несколько минут Хайтам раздумывал, с какими словами ему подойти к старому знакомому, чтобы со смутной надеждой обменяться парой фраз и, возможно, нормально поговорить. Возможно, извиниться, возможно, признаться и отпустить всё, что накопилось за этот долгий срок. И вот, он сделал глубокий вдох и подошёл ближе. - Давно не виделись. Слово за слово, и в разговоре, полном мимолётных колкостей со стороны Хайтама и усталых попыток Кавеха огрызнуться, всплыло, что архитектор действительно бездомный. Каким-то чудом удалось предложить жить вместе, после чего сердце стало биться об рёбра, пытаясь на радостях себя убить, и когда речь зашла об арендной плате, он просто мысленно прикинул средний ценник, который тут же выпалил. И так как в глазах Кавеха читалось явное недоверие и неуверенность, Хайтам, которого несправедливо приравняли к какому-то мошеннику, достаточно быстро добавил, что на сожителя так же будет возложена уборка. Переговоры ощущались как проход по канату: скажешь слишком мало – сбежит, потребуешь слишком много – откажется. Так что когда после долгих раздумий архитектор согласился, секретарь мысленно открыл бутылку вина и залпом её опустошил. Счастье, впрочем, длилось не долго. Оказалось, что на публике они просто не могут вести себя адекватно. Да, дома они вполне могли спокойно разговаривать о новой картине в прихожей или последних новостях, пусть это и сопровождалось редкой язвительностью секретаря, но стоило им пересечься в библиотеке или на базаре, стоило им выйти вместе куда-то, как начиналась одна из многочисленных перепалок, из-за которых их ненавидел весь Сумеру. Наверное, они оба просто не могли позволить своему образу рухнуть в чужих глазах. Может, просто дома не хотелось спорить. И всё же какая-то неведомая сила толкала их в омут раздражения и злости, стоило им заговорить в чьём-то присутствии. В конце концов, Хайтам невыносим для Кавеха, ведь секретарь – человек, который «ненавидит человечество в целом». В конце концов, Кавех невыносим для Хайтама, потому что архитектор безнадёжный идеалист и отчаянно гробит себя каждый день. Возможно, можно было бы сказать всё помягче дома, но иначе было бы неловко, причём не ему, а соседу, который явно чувствовал бы себя не в своей тарелке, если бы к нему проявляли доброту. И неизвестно было, почему так получилось – то ли из-за их прошлого, то ли из-за того, что Кавех за годы слишком размяк и привык к тому, что несмотря на его всеобъемлющую любовь к миру этот самый мир его ненавидит, - и всё же Хайтам не мог выйти за эти рамки. Конечно, в конце концов он даже сверг мудрецов, чтобы Кавех жил в безопасном Сумеру, а не в месте, где его легко могут использовать или убить, но всё же перейти эту черту с наигранной взаимной ненавистью не представлялось возможным – с одной стороны, мир не поймёт их, а с другой – дома они ничего дельного друг другу не скажут. Вот и заканчивается их идеологический конфликт на пороге. В конце концов, всё это снова привело к кашлю кровавыми цветами. Потому что даже если это всё не так уж и зло и искренне, но всё же сложно каждый день говорить человеку, которого (архонты, за что) любишь, что он глуп и жалок. В любом случае, Кавех спокойно проводил время дома и с каждым днём всё счастливее вливался в работу, а также проявлял (возможно, лишь из вежливости, но всё же) заботу в виде приготовленного на двоих завтрака или напоминания взять зонт. Этого было достаточно, чтобы согласиться каждый день отхаркивать чёртовы лепестки в ванной. И каждый раз после довольно жестокой ссоры Хайтам стоит перед зеркалом, утирает кровь и понимает, что будет молчать до конца своей жизни. Потому что Кавеху сейчас совсем не нужно знать, что его сосед чёртов мудак, в него влюблённый. В один из таких дней, правда, внезапно дверь в ванную распахивается, и секретарь с недовольным выражением лица оборачивается – чтобы Кавех был таким бестактным? Архитектор просто молча смотрит на него, на окровавленную раковину и лепестки, после чего шествует к ванне, склоняясь над ней. «У него такое раннее похмелье? Он что, пил сегодня?» - только и успевает подумать Хайтам, прежде чем парень засовывает себе руку в рот и резким движением вытаскивает огромный стебель длинной с предплечье. - …ты ебанутый? – только и хватает у лингвиста слов. Плохо учился, видимо. - Ты от того же страдаешь, не начинай, - хриплым голосом, тихо кашляя откликается Кавех. – Ну и? Какая она? Красивая хоть? - Ты вообще понимаешь, что с тобой происходит? Сколько тебе такими темпами остаётся, две недели? Неделя? - Брось. Просто скажи, она красивая? И Хайтам, которого понемногу накрывает болезненное осознание, что Кавех умирает, медленно кивает. Не потому что он думает о том, что его любовь действительно красива, и не потому, что хочет, чтобы его чувства к архитектору оказались похоронены с ним. Он просто без понятия, что говорить и что делать. - Ага, спасибо, - парень поднимает руку с жестом «окей» вверх и заливается инфернальным рвотным кашлем, так что из него сыпятся распустившиеся бутоны. «Ага, спасибо»? К панике понемногу примешивается медленное осознание, которое режет мозг ржавым скальпелем. Это плохо. Это очень плохо. …нет, наоборот. Раз это Хайтам, всё можно легко исправить. Он может уйти, может признаться, они могут просто поговорить в конце концов. Кавех будет в порядке. Даже если сам Кавех этого не захочет. - Каве, - он окликивает соседа, когда тот приходит в относительную норму и просто харкается лепестками. Кавех не слышит, так что секретарь трогает его за плечо, но в этот момент парню снова становится плохо, и ванна снова наполняется бутонами. - Падажжи, - еле разборчиво бурчит архитектор и выплёвывает ещё партию. Впрочем, он тут же утирает рот, размазывая кровь по домашней рубашке, и оборачивается. – Всё, я готов. Начинай. - Почему ты не сказал, - Хайтам хватает соседа за второе плечо и крепко сжимает. Хотя он и старается говорить спокойно, наверняка по нему видно, что он вообще без понятия, что происходит. Возможно, голос звучит агрессивно, но не это важно. Его распирает, и он просто не может вести себя так, как обычно ведёт себя без присутствия посторонних – паника жрёт мозг, и всё, на что он способен – злоба, перемешанная с беспокойством. И он честно пытается держать себя в руках, не крича, а просто шипя и бросаясь колкостями. – Твои мозги спеклись на прошлой стройке в пустыне? Ты решил, что фраза «гордость архитектора важнее жизни» должна быть высечена у тебя на надгробии? - А мне как будто легче бы стало, если бы я сказал, - мрачно нахмурился Кавех, чувствуя, насколько всё плохо, раз Хайтам, который обычно без причины не ведёт себя вне рамок привычного, срывается. – Если бы мне не стало слишком плохо, я бы не трогал тебя и эту ванную. Поверь мне, я не планировал рассказывать. Просто надо было наконец вытащить эту гадость из себя. - Ты самоубийца? - Я просто прекрасно понимаю, что если у меня такой хреновый вкус, мне ничего уже не поможет. Даже если бы ты навсегда заткнулся бы, вспоминая твою рожу я бы всё равно каждый раз мучился. - Я люблю тебя. - Ага, конечно. Если это шутка, то утопись. - Я когда-нибудь шутил? - Учитывая, какой ты говнюк, я не удивился бы, если бы ты начал. - Я действительно тебя люблю. Кавех тяжело вздохнул. В его кроваво-алых глазах читалось, что он не верит. Но почему? - Не надо так говорить, - он лёгким движением руки отталкивает Хайтама и шагает к выходу. – Мы оба прекрасно знаем, что это не так. Дверь закрывается, и, моргнув пару раз, растерянный секретарь переводит взгляд на своё отражение в зеркале. Морда, вопреки ожиданиям, у него осталась кирпичом. Видимо, он даже если пытается выглядеть как нормальный человек, остаётся собой. Он смотрит на грудь, в которой расположились ноющие лёгкие, и мысленно спрашивает у растущих там цветов, начнётся ли у него сейчас неконтролируемый кашель бутонами. Цветы молчат, как бы отвечая: «ты нас, блять, спрашиваешь»? *** Утро началось весело. У Аль-Хайтама с некоторых пор выработалась привычка приходить на работу раньше. Раньше уйдёшь – раньше придёшь, и тогда явно будет больше шансов провести время с Кавехом дома, не делая вид, что они хотят друг друга убить. Но вот он, решив, что в этот день можно прийти просто вовремя, чуть позже обычного вышел на кухню и увидел соседа, который увлечённо подготавливал ингредиенты для какого-то блюда. И конечно же секретаря не заметили за напеванием какой-то мелодии и осмотром уже довольно старой сковороды. Что ж. Кавеху наверняка больно, когда они ссорятся. Да и в последнее время он выглядит всё более вымученно. Вероятно, вот он, тот самый момент, когда тактику придётся менять. Сначала стоит наладить отношения наедине, а затем работать с тем, что происходит за пределами дома. От простого к сложному. Он подошёл к парню сзади. Что ж, если начать анализ, то нужно просто делать всё не как обычно. В конце концов, до этого он старался отгородиться, верно? Держать дистанцию и делать вид, что любовь – это что-то далёкое и чуждое. Отлично, значит, если раньше он просто стоял в противоположном углу комнаты и старался молчать, самое время сократить расстояние и попробовать проявить близость. Он осторожно коснулся плеча Кавеха, сочтя этот жест вполне приличным и дружелюбным, после чего пожелал соседу доброго утра. В ответ сосед заорал «А-А-А-А-А БЛЯТЬ» и с разворота ёбнул сковородкой. Благо, Хайтам успел пригнуться, иначе он был бы занесён в книги как секретарь академии, умерший самой тупой смертью. - …что ты делаешь, - Кавех, вытянув перед собой своё оружие свободы, направил его на сидящего на полу сожителя. - Я пытаюсь уменьшить между нами социальную дистанцию, которая возникла не вполне по моей воле, - спокойно ответил проигравший в этой борьбе. - В следующий раз буду бить в полную силу. - Я люблю тебя. - Да что ты заладил… Прекрати, кому говорю! - Я не стал бы врать. Если ты не можешь сам себе помочь, позволь хотя бы мне это сделать. - Ты вообще понимаешь, что нельзя в одном предложении говорить, что кого-то любишь, а в следующем называть его беспомощным идиотом?! У тебя шестерёнки в голове перестали вертеться, тебе их смазать?! - Я не говорил, что ты беспомощный идиот. Тебе просто нужна помощь. - Я тебя сейчас так сковородкой тресну, что у тебя всё точно в башке на места встанет! - Тресни. Я не против. Наверное, это прозвучало не так, как должно было, потому что подразумевал Хайтам что-то вроде «я люблю тебя достаточно, чтобы даже через боль попытаться спасти тебя», а получилось «ну попробуй, если кишка не тонка». И если бы это не был Кавех, то его вполне бы устроил второй посыл, но так как это Кавех, мозг потихоньку плавился, пытаясь вспомнить, как разговаривает кто угодно, но не Хайтам. Не получалось. - …ты невыносим, - прорычал архитектор, после чего вернул сковороду на плиту и быстрым шагом удалился в направлении своей комнаты. Дверь захлопнулась. Лучше бы её примеру хоть раз последовал Аль-Хайтам. Поднявшись с пола он отряхнулся и направился к комнате соседа. Секретарь постучался, однако в ответ услышал лишь тихие шорохи, после чего, поняв, что говорить с ним не хотят, опёрся на дверной косяк и стал ждать – судя по часам, время перед выходом ещё есть. *** Аль-Хайтам – невыносимый придурок. В голове Кавеха это аксиома. «Я тебя люблю». «Доброе утро». И что-то эта аксиома в последнее время понемногу сыпется. В любви он признаётся, засранец. Доброго утра желает. Правда, в то же время звучат слова вроде: «Если ты не можешь сам себе помочь, позволь хотя бы мне это сделать». Тоже с какой-то заботой, конечно, но лучше бы этот дебил молчал, честное слово. Нет, он определённо что-то замышляет. Ну либо как обычно пытается достичь своих вполне понятных целей такими путями, какие никому и никогда не снились. В этом был весь Аль-Хайтам. Объяснений было два – вполне очевидное, но нереалистичное, и сложное, как последний тест по истории архитектуры, но логичное. Первое – действительно любит. Кавех тихо закашлялся от этой мысли. Всё ещё тяжело давалось принятие того что вот этот козёл – причина его боли. Аргументов «за» было немного. Аль-Хайтам действительно никогда бы не сказал такое просто так – это раз. Никакого «два» не было. Любящие люди не начинают цапаться с любимыми, стоит им заговорить на людях. Хайтам его явно ненавидит, и хочет, чтобы это все знали, а дома он не такая заноза в заднице просто потому, что не хочет себе лишний раз трепать нервы. Второе предположение о причине такого поведения – пытается спасти. И это уже имеет какой-то смысл. Знакомы они давно, и, вероятно, секретарь не настолько бесчеловечен, чтобы ему было плевать на смерть человека, с которым он так давно общается. Правда, тут вставал вопрос о том, что было бы множество других способов попытаться помочь Кавеху не оказаться в один прекрасный день мёртвым в их ванной. В любом случае, ситуация так себе. Как будто вполне себе взрослый человек не сможет справиться с чем-то, что было почти у каждого в подростковом возрасте. У двери уже некоторое время не было слышно звуков, так что он, сделав глубокий вдох и надеясь, что Аль-Хайтам ушёл, дёрнул ручку и открыл её. Противные зелёные глаза уставились прямо на него. Секретарь стоял в своей любимой позе, скрестив руки на груди, и безэмоционально пялился на соседа. Кавех молча рванул дверь за себя. Слава богу, никто не помешал её закрыть. - Ты ведёшь себя, как ребёнок, - прозвучал холодный, как и всегда, голос по ту сторону преграды. – Это вопрос жизни и смерти. У тебя нет другого выхода, как выйти и поговорить со мной. Парень сделал глубокий вдох и осмотрелся в поисках чего-то, чем можно было бы стукнуть. Старый планер, меч, чертежи, стул… Нет, не пойдёт. Аль-Хайтам здоровый, как шкаф, считай, дверь не вариант. И тогда он посмотрел на окно. - …ты недооцениваешь лучшего архитектора Сумеру. *** Лучший архитектор Сумеру уже некоторое время уходил из дома через окно, возвращаясь через него же. Хайтам был приличным человеком, но кроме как «ахуеть» ничего на это сказать не мог. Действительно гениальное решение. В какой-то момент он даже взял выходной, надеясь, что в течение дня Кавех хотя бы выходит на кухню, но все его попытки поговорить оказались тщетны – то ли его план раскрыли, то ли у соседа начался очередной марафон «давайте попробуем сделать проект за три дня, когда он рассчитан на неделю», и он тупо забыл о том, что нуждается в еде и свежем воздухе. Но в какой-то день Кавех просто пропал. Звуки в его комнате просто исчезли. Хайтам не был поехавшим, но боясь, что парень просто не в состоянии шевелиться, он попытался войти. На двери не было замка, так что теперь, когда его не удерживало уважение личного пространства архитектора, он мог спокойно это осуществить. Оказалось, что Кавеха просто не было в комнате. Ушёл на встречу с заказчиками? Но Кавех не вернулся под вечер. Кавех не вернулся и на следующий день. В какой-то момент это стало просто пугать. Учитывая, в каком парень был состоянии, он просто исчез, оставив всё и даже не закончив какие-то чертежи. Так не могло быть. По крайней мере, он должен был хотя бы взять Меракха, но тот сиротливо ждал на стуле, с отчаянием смотря на Хайтама и не имея возможность что-то сказать. Секретарь ненавидел пользоваться своим положением, и тем не менее он без раздумий рванул в академию, надеясь что-то узнать. *** Стоя на посту лесных стражей, Хайтам думал только о том, что мог, в принципе, сразу догадаться, куда ему стоило идти. В конце концов, кроме Тигнари и Сайно у Кавеха друзей не было. Люди вокруг сновали туда и обратно, подозрительно косясь на чужака, однако секретарь прекрасно знал, что фенек скоро появится – невозможно, чтобы он просто проигнорировал пришельца на своей территории. И действительно, вот он, почти бежит, на ходу обещая кому-то, что если к нему снова обратятся из-за съеденных по незнанию ядовитых грибов, он позаботится, чтобы это были последние грибы в жизни обратившегося. Опущенные уши, нервно болтающийся из стороны в сторону хвост – всё это явно говорило о том, что тёплый приём Хайтама не ждёт. - Что случилось между тобой и Кавехом, - едва подойдя, достаточно тихо спрашивает страж. Никаких приветствий и прелюдий – всё явно было плохо. - Я избавлялся от цветов в ванной на днях, когда он вошёл, косвенно признался мне и вытащил из себя стебель примерно такой длины, - спокойно изложил секретарь, показывая расстояние руками. - И? Хочешь сказать, что только это? - Я тоже признался ему. - Я… - Тигнари вздохнул, потирая переносицу. – Ты что-то говорил ему накануне… Вот этого? – он развёл ладони, пытаясь сказать о стебле. – Это вообще не нормально. Что ты, мать твою, ему сказал? Ему обычно не так плохо. - Я не знаю, я не помню. - Ладно, ладно. Хорошо. Тогда слушай. Я отведу тебя к нему, и ты попробуешь что-то сделать, ясно? Делай что хочешь, но учти: если ему станет хуже, хотя я вообще сомневаюсь, что хуже быть может, я привяжу тебя к дереву и буду использовать как мишень для стрельбы на занятии с новичками. Я понятно выразился? - Я понял. Несколько секунд страж смотрел на секретаря, ожидая услышать что-то ещё, однако ничего не последовало, и он помотал головой, после чего махнул следовать за ним. Каждый шаг давался тяжело. Хайтам никогда не был железным, что бы ни думали окружающие. У него были чувства. Например, страх. Страх дойти до хижины Тигнари, открыть завесу и увидеть в крови мёртвое тело, в чьих глазах нет уже ничего. Ни раздражения, ни улыбки, ни огня, ничего. Всплывавшие в воображении алые сухие зрачки заставляли внутренне поёжиться и перевести дыхание, укусив себя за щёку и подавляя боль в груди. Нельзя прямо сейчас остановиться и откашляться. Кавеху наверняка сейчас больнее. И вот, они стоят на пороге. Тигнари заходит первый, и не успевает он что-то сказать, как Хайтам тоже оказывается внутри. И к горлу подкатывает кровавый букет. На кровати в полутьме лежит Кавех, поджавший колени и тяжело дышаший. Вокруг раскинулся кровавый сад – на кровати и на полу в лужах крови лежали бутоны, цветы, стебли, лепестки, листья, корни. Вряд ли хоть в одной лавке Сумеру было такое разнообразие растительности. Архитектор, морщась, садится на кровати и смотрит мутным взглядом на пришедших. Хайтам сглатывает. - …Нари, ёбаный ты предатель! …ну и зачем он беспокоился? Орать силы есть, значит, жить точно будет. - Кавех, ты на пороге смерти, - вздохнул фенек. - И мне здесь нравится! – нахмурился Кавех. - Только попробуй умереть на моей постели. Я убью тебя. - Ты говоришь мне не умирать, но приводишь этого придурка сюда! - Послушай. Мне плевать, что между вами. Но ты должен решить эту проблему. - Я говорил тебе, это не связано с ним! - Мне всё равно. Я даю вам десять минут. Если по истечении этого времени вы ничего не решите и не убьёте друг друга, я сдаюсь, я больше ничего не могу сделать. - Нари! Но Тигнари уже покинул помещение, оставляя две катастрофы вдвоём. Когда Кавех зашёлся кашлем, Хайтам медленно подошёл к кровати и осторожно сел на её край. Архитектор выглядел вымученно, и его обычно сияющие великолепием глаза потухли на фоне тяжёлых мешков под глазами. Он жался, старался скрыть то количество пятен, которые оставили на его одежде цветы, и секретарь сделал глубокий вдох, стараясь подавить чувство ползущих по горлу стеблей. Он осторожно взял соседа за плечи, но тот лишь зашёлся ещё более сильным приступом, лишь в перерыве между волнами сумев прохрипеть: «убери». Хайтам тут же одёрнулся, понимая, что снова причинил боль. Тем не менее, Кавех, который даже через секунд тридцать кашлять не перестал, вскоре схватил его за руки и положил те себе на плечи. - Я передумал. Верни. Секретарь старался мерно дышать и просто смотрел на соседа, методично вырисовывая большми пальцами круги на плечах Кавеха. Вскоре тому стало легче, и он хотя бы смог перевести дыхание. Правда, настал черёд Хайтама плеваться, и вот уже на ногах соседа оказались фиолетовые лепестки, помятые и промокшие насквозь за всё то время, что они ворочались в горле. - О, сумерские розы, - вздохнул Кавех, взяв один лепесток и прокрутив его перед глазами. В его голосе не было раздражения или злости, привычное спокойствие, в котором читалось недовольство. А минуту назад орал, что Хайтам придурок. – Да ты выиграл эту лотерею. Говорят, они самые безболезненные. - Цветы скорби тоже не должны быть особо крупными. Это не я везучий, а тебе не хватает благословения архонтов, - с нотой напряжения ответил Хайтам. – Что я сказал? Почему тебе так плохо? Просто расскажи. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. - О девушке своей лучше позаботься, - помотал головой парень. – Я уже говорил. Это не из-за тебя. Просто… Посторонние причины. - Посторонние причины на цветы не влияют. - Посторонние причины выбивают из колеи, - рассерженно выдохнул Кавех. – Обычно я легко справляюсь… - С тем, что влюблён в меня? - …да. Обычно это просто бутон или два в конце дня. Просто иногда становится… не по себе. Накатывает, знаешь. И невольно приплетаешься ты. - И? Что случилось? Опять проблемы с заказчиками? - Папина годовщина смерти. Повисла тишина. Несколько секунд они молчали, после чего архитектор продолжил. - Ещё от мамы письмо сильно задерживается. Она итак редко пишет, а теперь, когда у них родилась дочь, у неё ещё меньше времени. Я беспокоюсь. - Давай возьмём билеты до Фонтейна и навестим их. - Чтобы все думали, что у нас романтический тур по региону? Ну уж спасибо, нет. Только мне слухов не хватало, что я встречаюсь с временным мудрецом. - Я секретарь. - Отрицание – враг принятия. - Вообще-то, стадия. - Вообще-то, ты душнила. - Можешь надеть платье. Если покрасишь волосы, тебя вообще никто не узнает. - А что сразу я? Почему бы тебе не надеть платье? - Мне не пойдёт. Да и не налезет. - Тяжело с тобой. - Но со мной ты больше не кашляешь. - Сейчас как вспомню, что мне до конца времён жить с безответной любовью в такого идиота, и снова начну. Секретарь сделал глубокий вдох, смирился с тем, что влюбился в непроходимого тупицу, и переместил руки с его плеч на щёки, аккуратно обхватывая лицо соседа и убирая большими пальцами с глаз того намокшие в крови пряди. - Я собираюсь поцеловать тебя, - с трудом процедил он. В прошлые разы признания давались полегче, потому что состояние Кавеха требовало срочности, но сейчас он перешагивал себя и своё нежелание говорить о, прости Кусанали, любви. - Только попробуй, я заблюю тебе рот кровью и откушу язык, - зашипел Кавех. - Иначе ты не поймёшь. - Я сейчас поверю, что звёзд и солнца не существует, только не смей меня целовать, пока я сижу весь в крови и в этих грёбаных цветах. - И в этом твоя проблема? - Всегда знал, что романтики в тебе нет. - Ты слишком сентиментален. Откусывай язык и заблёвывай меня кровью. Хайтам выждал несколько секунд, думая, что его как минимум пошлют, как максимум изобьют, однако не встретил никакого сопротивления, только недовольный взгляд алых, снова хоть немного живых глаз напротив. Первый поцелуй с железным привкусом – вот что Кавех до конца жизни будет ему припоминать.