Письмо

— Кто бы ты ни был, проваливай. Морщась от очередного стука в дверь, Лют едва сдерживается, чтобы не запустить в нее первое, что попадется под руку и ожидаемо чертыхается, когда стук повторяется вновь. После всего случившегося ее силы все еще не восстановились, не говоря уже о теле. Обрубок руки, обеззараженный и забинтованный, многочисленные порезы, ссадины, и синяки... Все это было, как в последнее время не уставала повторять про себя девушка, ее провалом. Ее и ничьим больше. Теплый нимб, который она теперь выпускала из руки только в моменты крайней необходимости, говорил об этом слишком хорошо. «Тебя не было рядом, Лют» «Он умер из-за тебя, Лют...» — Лют? Тихий голосок едва не заставил ее подпрыгнуть. Обернувшись, лейтенант ожидала увидеть кого угодно, но не Эмили, скромно стоящую у двери и, очевидно, не знающую, чего можно от нее ожидать. От нее — отчаявшейся, злой и печальной. Нахмурившись, Лют попыталась вспомнить, когда в последний раз виделась с ней без Адама и ответ, вспыхнувший в ее голове одной ожидаемой пустотой, едва не заставил задрожать губы с удвоенной силой. — Уходи, я же тебе сказала. Отвернувшись, девушка рефлекторно прикрыла рот рукой, в довершение ко всему ощутив на лице кровь, которой все еще был перепачкан нимб первого человека. Глаза предательски защипало... При виде этого Эмили виновато потупила взгляд, словно внезапно поняла, что нарушает некую важную сцену. — Лют, я... Прикусив нижнюю губу, дабы сдержать не менее активную дрожь, обычно предшествующую слезам, девушка почувствовала себя еще более гадко. Разве ей есть, что добавить к тому, что Лют наверняка уже слышала? Разве... Ей вообще доводилось когда-то кого-то утешать? Здесь, в Раю, все всегда было настолько хорошо, что Эмили, стоя сейчас подле первого во всех смыслах покалеченного ангела, понятия не имела, как той помочь. Что же она тогда за серафим? Сжав ладони в кулачки, девушка нерешительно двинулась к той, что при звуке своего имени только сильнее ссутулилась. — Хочешь, я помогу переодется? Твоя одежда на тебе уже давно и ее пора бы менять, а с твоими ранами это будет... — Плевать. Эмили вздрогнула, но нашла в себе силы на слабую улыбку. Слабую и горькую. Ну и кто бы мог подумать, что еще некоторое время назад она и знать не знала, что кто-то вообще может так улыбаться? — Пожалуйста, не отказывайся. — сделав еще один шажок к младшему лейтенанту, она опустилась на место рядом с ней. Чужой взгляд по прежнему был сосредоточен не на ком-то - даже не на ней - а на все том же золотистом нимбе. — К тому же Адам... Вдохнув поглубже, серафим попыталась таким образом набраться смелости, чтобы встретится глазами с внезапно встрепенувшейся девушкой. Девушкой, которая наверняка не побрезговала бы осыпать ее массой проклятий из-за того, что она произносит имя, чей обладатель еще совсем недавно улыбался своей напарнице привычной улыбкой, отпускал не всегда приятные фразы и... Просто был жив. — Я думаю, что Адам очень хотел, чтобы ты это прочла. Закончив фразу, Эмили вынула из под одной из складок своего платья вдвое сложенный лист. С одной из внешних сторон он был запачкан россыпью чернильных капель, тогда как внутри, если судить по следам на тонкой бумаге, много раз что-то очень старательно зачеркивалось и перечеркивалось. Растерявшись и подавшись вперед, Лют только потом осознала, что пытается дотянуться до бумаги тем, что осталось от ее левой руки. — Но... Откуда? Почему мне?... Разве я... Девушка определенно растерялась, даже не заметив, что от ее вопросов на щеках у Эмили начал расцветать слабый румянец. — Это точно для тебя, Лют... Вот. Перевернув лист другой стороной — чистой, на которой явно выделялся неаккуратный почерк первого человека, серафим поднесла его ближе. Зачеркнутое «Люти» и приписанное «Бешенной сучке», ясно говорили о том, кто должен был увидеть его содержание. — Думаю, ты должна прочесть это сама. — замечает Эмили. Ее взгляд ненароком упал на чужую и единственную руку, которая впервые с того момента, как она вошла в комнату, немного разжалась, выпустив нимб на находившуюся в уже привычном беспорядке постель. Аккуратно вложив листок в запачканную ладонь, серафим поспешила двинуться по направлению к двери. — Но потом... — приостановившись, девушка неуверенно обернулась, чувствуя себя еще более неловко, чем раньше. — Пожалуйста, пообещай мне, что ты переоденешься. Лют кивнула, но, судя по взгляду, что жадно и вместе с тем неверяще впитывал строчку за строчкой, лейтенант вряд ли ее расслышала. Обычная бумага, казалось, согревала, даря ей такое нужное ощущение чужого и вместе с тем родного присутствия. На самом деле, разворачивая листок, Лют почти ожидала подвоха. Например, того, что все это какая-то очередная шуточка Адама, а ласково-уменьшительное прозвище не более чем просто издевка. Стоит ли говорить, насколько она ошибалась? Множество перечеркнутых слов, среди которых Лют узнавала и такие, какие, по ее мнению, ее командир не применял вообще ни к кому... Разве что к своим бывшим женам. Девушка сглотнула. «Привет, Лют! Может ты хотела бы пойти со мной...» «Люти! Может полетаем, посмотрим вместе на звездное небо?... (А ей точно понравятся звезды? А полет? Жаль, истребление только раз в год, а то можно было бы предложить ей совместную расправу над...» Далее было неразборчиво, но ангел и так представляла, о ком идет речь. Судя по дате, эта записка была начата через некоторое время после их первой встречи с дочерью Люцифера. Утерев красные от слез глаза, она продолжила пробегать взглядом по тексту, периодически улыбаясь, но и в то же время чувствуя, как внутри нее словно открывается еще большая рана. Открывается, кровоточит, а после оставляет наедине с болезненным осознанием, что между ними могло что-то быть. «Пункт 1 - Узнать, что ей нравится кроме убийств Пункт 2 - Сказать, что она красивая (поменять пункты местами?) Пункт 3 - Надеть обычный галстук или галстук-бабочку, если она согласится? (а если НЕ согласится?)» Лют всхлипнула. — Соглашусь! Я бы... Я бы согласилась... Девушка поняла, что больше ничего не видит, когда глаза упали на приписку-напоминание. «(Не забыть галстук-бабочку! Она сказала, что ей нравятся бабочки!)» На этот раз лейтенант уже не утирала слезы — они стекали по грязным от Адского пепла щекам, попадали в рот, усиливали привкус ощущаемого ей отчаяния и чувства вины, нещадно перемешивая их с тупой болью где-то в районе ребер. Говорят, Адам отдал ребро, чтобы из него возникла Ева? В этот момент Лют остро желала того, чтобы их общий Отец наконец сжалился и забрал у нее все — руку, ногу, да хоть ее сердце! Лишь бы он снова стоял перед ней, наполненный своей напускной уверенностью, говорил и хвалился, в своем милом и немного глупом галстуке, пока наконец... «Может, полетаем, Лют?»