Пустота

Хинату откровенно трясет. Глаза упрямо скользят по строчкам, впитывая содержание сообщений. Палец автоматически скроллит переписку ниже, впиваясь в фотографию до такой степени, что на экране дрожат пиксели. Ступор. Ощущение тошноты. Кенма пишет из вежливости: «Может, ошибка?», но ошибки точно не может быть. Вот ведь она — красивая и солнечная Окинава, в которую Шоё не смог поехать из-за загруженного графика. Вот шорты с пальмами и рубашка небесно-голубого цвета, которую он собственноручно утрамбовывал в чемодан. Вот они — до неприличия осветленные пряди, которые вьются, когда на улице влажно. И вот она — чужая рука в этих самых волосах. Хината не хочет верить. А день ведь начинался так хорошо. Взбодрившись под холодным душем, Хината выдвинулся на пробежку. 5 километров. Заминка. Легкий разговор с вежливой соседкой. Поглаживание её милого песика, который яростно трется о ногу Шоё, выпрашивая ласку, будто на кону его жизнь. Затем созвон со своим менеджером, планирование предстоящей недели, ведь у востребованных спортсменов дел за глаза. Помимо тренировок и матчей, встречи со спонсорами и интервью. Хината не против — он шел к этому всю сознательную жизнь, но иногда мог потосковать минутку-другую, что мало времени проводит с близкими людьми. Поэтому до того, как отправиться на важную тренировку (потому что для него они все важные), он пишет по паре строк друзьям. Отвечает на позднее смс Ямагучи, шлет реакции на каждый рилс от Бокуто-сана, обещает встретиться с Ноей хотя бы на следующей неделе, хотя они оба знают, что это вряд ли случится так скоро. Грозится надавать по шее Кагеяме, потому что вчера тот случайно прихватил его форму с собой, и Хината уверен, что он не постирает её так, как нужно, и что, скорее всего, не додумается погладить. После всех он, конечно же, пишет Атсуму. Потому что для него вовлеченности нужно больше. Желает наипрекраснейшего утра, сдабривая всё смайликами с сердечками и стикерами по случаю. Спрашивает: «Как дела? Как отдых? Накупался там как следует?», и закрывает переписку сразу же, поскольку знает, что Тсуму — поздняя пташка и проснется точно не раньше обеда. Дальше — силовая, отработка связок. Потом — перекус на пару с Кагеямой. Шоё доволен: форма поглажена, пахнет свежо и приятно. Тобио на этот комплимент улыбается, зная, что удивил, поскольку весь вечер стращал, что просто кинет пакет с формой Шоё в угол и забудет о ней до утра. А сам вот как. Лишний повод задрать нос повыше. Работу Хината заканчивает в приподнятом настроении, ужинает с Бокуто в онигири Мии, болтает с Осаму. Отмахивается рукой, когда близнец возлюбленного сокрушается, что отдыхают они не вместе. Опять. Шоё думает и говорит: «В мой следующий отпуск точно мы с ним будем вдвоем», и расплывается в улыбке, предвкушая, потому что с Атсуму проводить время замечательно. Бегать вместе по вечерам — супер. Готовить ужин на двоих — восторг. Принимать вместе душ или сидеть в ванной — заканчивается сексом. Такое правило. Тут без исключений. И опять же, Хинате это очень нравится. Как может не нравиться быть рядом с самым близким человеком? Радовать и себя, и его, дурачиться, думать о будущем? Что вообще может быть лучше? Шоё не знает ответа на этот вопрос. Но уже ближе к ночи этого замечательного дня уверен в другой вещи: а будущего здесь никакого уже и не будет. День, когда у тебя выбьют почву из-под ног, может ничем не отличаться от тысячи других дней и быть даже лучше многих. Ты никогда не будешь готов к боли. Ни-ког-да. Прямо как Хината. На часах 21:26. От Атсуму за весь день пара строчек, явно в спешке написанных ближе к полудню. Но ничего — пусть отдыхает. Светится строка уведомлений. Шоё открывает, не думая, свайпая идиотскую череду глупых видосов в инсте подальше, которую он запустил в попытке скоротать время. Пишет Кенма. Собственноручно. Кенма. Несмотря на то, что месяц назад они в пух-и-прах разругались и послали друг друга далеко и надолго. У Хинаты с души со свистом летит тяжеленный камень. Счастлив безумно, что молчание кончилось. Скоро собирался извиниться и сам, потому что дико скучал по другу, и эту драгоценную связь ни в коем случае терять не был намерен. Шоё лыбится как ребенок, когда читает: «Привет, Шоё. Я всё ещё немного злюсь, но мне нужно тебе сказать кое-что» Шоё отвечает: «Я рад, что ты пишешь! И был бы рад в 10 раз больше, если бы мы поговорили хотя бы по телефону. Можно я позвоню прямо сейчас? Ты ещё спать не планируешь?» «Лучше не стоит. Только если потом, если захочешь. Не уверен, что язык повернется сказать это вслух» У Хинаты от этих фраз по спине бегут мурашки, противные и холодные, когда твоё шестое чувство подсказывает, что что-то случилось. Что-то с Куроо? Не дай бог! Только бы всё было нормально! Шоё сгибается пополам над смартфоном, ёрзает на месте, пишет: «Что такое, Кенма? Что произошло?» «Я хотел узнать, ты с Атсуму всё еще встречаешься?» «Да. Конечно! А что такое?» Хината думает: может, про него опять кто-нибудь спрашивает у Кенмы? После того как они выпустились из школы, такое случалось постоянно. До их отношений. До того момента, как Мия дал всем окружающим понять, что он теперь занят. Глупым и резковатым статусом в инсте. Шоё тогда переполняли смешанные чувства по этому поводу, и в дальнейшем он сам попросил эту фигню убрать. Теперь в статусе ничего, а в галерее сотня их совместных фотографий и ещё столько же фоток самого Атсуму. Кенма печатает долго, и когда сообщение светится на дисплее, горло Хинаты забито противным комом. «Черт. Куро хотел написать сам, но он такой лопух иногда, наверняка всё скажет не так. Поэтому пишу я. И прости, что я это вообще пишу. Но я правда не знаю, как бы смог сказать подобное вслух. Куро в Окинаве» Эти предисловия вряд ли к добру. «Он живет в отеле. Вчера гулял, возвращался поздно и под окнами в саду услышал знакомый голос, ворковавший с кем-то, подумал, что показалось…» Нет. «Сегодня он пошел на пляж. И опять услышал голос. Вроде бы Атсуму, он говорит, что не был очень уверен» Хината нетерпеливо пишет: «Выкладывай, что там» Хината бесится. Кенма никогда не говорит витиевато. Но сегодня — ебучий терновый куст. «Куро постарался приглядеться. Говорит, похож. Вылитый Мия. Вот он и спросил у меня: они с Хинатой, что ли, расстались?» Нет-нет-нет. «Прости. Мия целовался с каким-то парнем. Сидел рядом с его шезлонгом и целовался. Куро говорит, это наверняка был он, но подходить не стал» Не может такого быть. Это просто наглое вранье. Хината кусает губы, подавляя внутренний крик. Пальцы сами скользят по клавишам. Пытаются упорствовать: «Не верю, он ошибся», однако отправить не успевает. Кенма печатает быстрее. «Я бы сам не поверил. Но Куро сфоткал» Вложение грузится быстро. Теперь у Шоё в руках не телефон, а разбитые вдребезги чувства. Разъебанные в мелкие осколки. Не составляет труда узнать в целующемся с другим своего мужчину. Опять же: Окинава, шорты с пальмами, осветленные пряди в чужой страстной хватке. Вокруг тишина, полнейший вакуум. И телефон молчит тоже, хоть Шоё и не ставил его на беззвучку. Сообщения льются бесшумной рекой. Но мимо. На виски давит, будто бы даже смертельно. Только вот глаза — вдруг сухие. В фильмах, когда людям больно, они плачут навзрыд, бьются в истериках. А в жизни — совсем не так. Хината не может даже кашлянуть, чтобы сбить хренов ком, не может вздохнуть полной грудью, чтобы замедлить сердцебиение. И кажется, что вообще ничего не может. И так последующие два дня, в которые он не ест и не спит. И не подходит к телефону. Только глупо пялится в стену, спрятавшись в одеяле на их общей постели. Звук поворота ключа режет слух, Шоё выбирается из вакуума. Плывет к входной двери, словно привидение. Словно тень себя прошлого. — Шоё, ты чего не отвечал, я так волнова-лся! — Последние слоги Атсуму приглушает. Когда его карие встречаются с пустыми глазами Шоё. Шоё молчит и смотрит. На симпатичные шорты, что они выбирали в магазине вместе. На чемодан в цветочек, который прикупил Мия с девизом «а почему бы и нет?». На руку, всё еще сжимающую ручку двери. На милую мордашку и красивые светлые волосы, на которые Хината потратил сотни часов, чтобы научиться за ними ухаживать. На самого Атсуму, который так щедро одарил Шоё счастливыми моментами и собственноручно отобрал и разрушил. Растоптал. И пустил по ветру. В Окинаве. Атсуму глядит так, будто и без слов всё понимает. Когда живешь с кем-то несколько лет, ты начинаешь человека чувствовать. Становишься более…эмпатичным. Читаешь, словно открытую книгу. Хината хотел бы кричать или хотя бы плакать, когда Мия ловит его пустой взгляд своим — совершенно красивым и безумно бесстыжим. Когда половицы скрипят, потому что он опускается на колени. От кончиков пальцев идет электрический разряд, который вот-вот погубит чертово сердце, потому что Мия целует его костяшки. Прижимает за талию ближе. Говорит: — Значит, всё же это был Тетсуро. На грани сознания с самым кошмарным сном у Шоё в голове проносится мысль: «Так вот с чего он решил начать» — Шоё, прости. Это были просто поцелуи, ничего такого! Хината прикусывает внутреннюю сторону щеки, скрипит зубами до острой боли. — Он ничего для меня не значит. Значишь только ты! Мне просто стало скучно, это секундная слабость, Шоё! Я всегда любил тебя, ты же знаешь! — Атсуму жмется еще ближе, сдавливает. Наконец, собирает остатки порядочности и отводит взгляд, прячет лицо в складках мятой футболки Шоё, упирается носом в низ живота. — Мы же с тобой со старшей школы! Мы сможем это пережить! Я безумно тобой дорожу! Ты — моё драгоценное сокровище. Мой самый близкий человек! Слова льются снова и снова. Шоё буквально разрывает изнутри, затягивая совместные воспоминания в образовавшиеся трещины, и тянет, увеличивая пустоту. В горле царапает, но на глазах по-прежнему ни единой слезинки. Хината уже не слушает. Не слышит тысячные по счету «прости», которые как подорожник к открытому перелому. Не слышит заверений о безоблачном совместном будущем, потому что ему вроде как не проломили мозг, чтобы о таком суметь забыть. И слов о любви не слышит тоже. Потому что сердце в отключке. Шевелятся только губы. Звук выходит тихий и жалкий. И пусть. — Отпусти. — Нет, Шоё, нет! Это не может закончиться вот так, прямо здесь! — Ты прав. — Хината опять встречает бесстыжие карие глаза, смотрящие с надеждой. — Это закончилось еще на шезлонге в Окинаве, Тсуму. — Нет! Нет! Шоё отрывает чужие запястья от талии. Хотелось бы сделать больно, впиться до крови в теплую и родную кожу ногтями, но сил нет никаких. Да и это ничего не изменит. Делает шаг назад, когда Мия пытается прижаться снова. Каждое движение дается с колоссальным трудом. Внутренний голос гаденько шепчет: скучно было, правда? Разве скука — повод для того, чтобы совать свой язык в чужую глотку? Бывает убийственно сложно проговорить одно единственное слово, которое изо рта выходит боком, царапая стенки горла. — Уходи. Хината вздрагивает, когда щелкает входная дверь. Доползает до спальни и проваливается в сон, который совершенно не приносит облегчения.               На следующий день пробежка, приветливая соседка с собачкой. Вялое приветствие Шоё и невесомое поглаживание всё ещё милого питомца. Обеспокоенные взгляды товарищей по команде. Те же удары и пасы, что и всегда. И всё тоже. Разговоры те же. Та же форма, те же люди. Кроме тёплой любовной переписки, что согревала в перерывах. Всё. Тоже. Самое. Но никакой разрядки. И звуков, в целом, тоже — будто слышишь всё из-под воды. Холодный душ. Болючий хлопок по спине от Кагеямы. Его замечания и мельтешения руками перед лицом Шоё, словно он в какой-то момент отключился, и теперь его приводят в чувства. И время идти домой. Туда, где он некогда был счастлив и где в последствии узнал, что это такое, когда тебя предают. И Шоё туда просто не хочет. Не сейчас. Не теперь. Он бы отключился прямо здесь. И проснулся, когда на душе затянутся раны. А Кагеяма будто бы всё знает. Тащит друга с собой на такси. Позволяет нагружать свою кофеварку, хотя лучше бы Шоё попить успокоительных. Или, на худой конец, виски. Но ему вдруг хватает кофе. Хватает, чтобы вопреки всему опустить плечи, вцепиться пальцами в свои волосы и затрястись под чужой ладонью. У Хинаты на щеках дорожки слез, из горла летят жалобные всхлипы. Наконец, живой. Наконец, дышит и чувствует. Это так больно, но такой вот он на вкус — этот прогресс. Вокруг пока темнота, но впереди, перед застеленными плотной пеленой глазами, уже виднеется далекая белая точка. Всё изменится к лучшему, хоть сейчас в это никакой веры. Другое место станет хранилищем для новых приятных воспоминаний. Другая жизнь заставит снова видеть самое лучшее в людях. Другой человек сделает всё возможное, чтобы тебя осчастливить. И важно не забывать, что самое тёмное время то, что перед рассветом.