Время не лечит

«Я там, посажен посреди пустыни, Ноги словно связанные, руки рассекают воздух, Должен ли я признаться, что я прячу? Я — дерево, посаженное посреди пустыни, С мутным взглядом и кровожадной яростью, После меня остаётся только песок, И эта долгая тишина, долгая тишина После тебя…»

      Погружённый в ночную негу город-крепость 99 дремал, или же оставался погружённым в кататонию. Нежно укрытый туманным покрывалом и свинцовым куполом, он замер. И, если смотреть с крыши, на первый взгляд в самом деле казалось, что все процессы в парализованном городе нарушились, замерли, затихли, а без того поверхностное дыхание вовсе остановилось. Купол накрывал жителей, словно безразличная рука, замершая над губами человека в попытке проверить дыхание или, быт может, задушить.       Всё одно — город, вместе с его обречённым народом, пребывал в предсмертной прострации, агонии, смирении.       Но как и подобает организму — пусть и умирающему — его клетки изо всех сил и на износ трудились на благо своего (пока ещё живого) носителя. Однако этот город, подобно иммунитету, счёл их чужеродными и подверг аутоиммунному нападению. Это значило только одно: организм стал разрушать себя изнутри. Принявшись уничтожать, вычленять жизни, он отчаянно боролся со значительной частью населения, что, не жалея себя, пыталось спасти город. Люди дённо и нощно погибали от чумы, как разрушались органы внутри человеческого организма, так судьбы и надежды с жизнью угасали, оставались среди неуменьшающихся гор мусора.       С самой высокой точки в Трущобах в плотном загрязнённом воздухе тут и там виднелись рассеянные цветастые пятна, которыми был устлан туман. Здесь словно потрудился аэрографом безымянный художник, обладающий ужасно чёрным чувством юмора.       Но у жизней есть конечная. Финал давно дышал им в спины. Ведь существующие здесь и знающие люди с усталостью в голосах все как один скажут: в городе-крепости сгустился не туман, а несущие болезни ядовитое облако из обилия едких примесей пластика и прочей дряни, которую запрещено вдыхать без респиратора.

***

      Красный огонёк камеры видеонаблюдения перестал быть бесстрастным наблюдателем, проводя «взглядом» уплывающий силуэт, который, пройдя несколько шагов по направлении к мастерской, сделался совсем размытым. Ну и видимости же здесь… Редкие прохожие передвигались почти что на ощупь, стараясь не придерживаться за стены.       Камера замерла, оставаясь неподвижной, словно пытаясь сфокусироваться на бледной человеческой фигуре. Подмигнул огонёк — так немой наблюдатель переключился на другую камеру и вновь, когда под ним проплыла тень в респираторе, проследил объективом. Затем совершил аналогичное действие, ещё раз, ещё, как бы сопровождая человека на его очевидно нелёгком пути.       Силуэт, погружённый в собственные мысли, не сразу заметил своего маленького шпиона, но к концу пути до своего не очень безопасного дома (если его ещё можно было назвать безопасным), почувствовал неладное. Чужое присутствие, которое отзывалось шевелениями волосков.       Шагая по тёмной узкой улочке, её — путница была девушкой — чуть ссутулившейся от усталости и зажимающейся от прохлады, встречали множество накрытых черным полиэтиленом трупов, лежавших и сопровождавших путь.       Она честно старалась не смотреть. Поначалу многое страшно, но с течением времени тела неприлично скоро перестали волновать, стали для загнивающих заживо Трущоб обыденностью.       И ведь только самый стойкий не сошёл бы с ума от вида мёртвых, изъеденных пятнами, изведённых со света, наполовину разложившихся тел, которые так и не обрели покой в этом мусорном склепе. К сожалению, у людского терпения и психики был свой порог, по пересечению которого впадали в депрессию или кончали с собой. Таким образом — не все, конечно — они избегали мучений.       Она до конца не уверена в том, что это, вкупе с прочими факторами, не повлияли и на её рассудок, потому что с сегодняшнего дня в больной груди наряду с хворью пустило корни паранормальное убеждение о том, что за ней следил некто… Нечто.

***

      Чудовищная, скверная смерть, настолько же жестокая, каким может быть сам человек в подземельном заточении.       Все уже давным-давно поняли, что они обречены. Осталось только существовать, дожидаясь своей неминуемой кончины, которая, казалось, уже за углом. Протягивала руки, готовясь цепко схватить всё живое на своем пути. На самом деле, многие уже охотно сами вторгались в её объятия, лишь бы перестать страдать.       По правде говоря, взглянув на трупы, живые от мёртвых от пока мало чем отличались, разве что бьющимся, борющимся сердцем, которое, впрочем, ослабевало с каждой минутой.       А она сходила с ума. Черт побери, это становилось невыносимым: терпеть и думать о слежке, постепенно слетая с катушек, возможно, галлюцинируя в бреду. Убеждала себя в том, что камеры, развешенные то тут, то там, точно гирлянда на Рождество их «большим братом», чтобы люд человечий исправно блюстил карантин, изо дня в день не провожали её от одной свалки до другой, до дома… Нет, за ней определённо следили. И какому больному головой человеку это сдалось? Серьёзно! Она считала, что у них всех были проблемы посущественнее больных фантазий.       В один раз она осмелилась взглянуть прямо в объектив, наверное, в попытке убедить себя в том, что нет ничего сверхъестественного в обыкновенней камере, и все усилия ради того, чтобы потом трусливо отвернуться, завидев, как механизм камеры нахально прижмурился фокусируясь, посвёркивая ярким светодиодом. Вот же чёрт! Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт!

***

      …А ведь наблюдатель всё не унимался: щекотал нервы, до кучи выпивая её силы, что без малого были на исходе. Прицепился точно муха к говну, коих в Трущобах, как и мусора, без всяких механических условностей кишело предостаточно.       Как две параллельных прямых, они шли рядом друг с другом изо дня в день. Но вопрос: встретятся ли они? Повстречают ли друг друга лицом к лицу, или, скорее, лицом к камере? Навряд-ли.       Потому что она доживала свои дни, дожимая последние капли сил и здоровья, ликвидируя свалку.       Из обоих существ заинтересовано только одно. Оно так увлеченно наблюдало за больным, стремительно увядающим человеком, что не отдалялось, не хотело покидать её ни на минуту. Это пугало, но не меньше чем то, что дышало всем им в спины.       Чудное присутствие спонтанным образом стало интриговать, и вместе с тем волновать меньше прежнего. Одиночество брало своё и сеяло свои семена. А кто пожинает плоды? Она. Все те длинные дни, пока в ней всё ещё находились силы на то, чтобы вставать с постели, оставлять сообщение для любимого. Пока она могла мечтать, думать, надеяться, делать всё для того, чтобы этот мусорный Ад, наконец, прекратился.       Однако горы мусора не уменьшались, сколько бы людей и роботов они не посылали. Напротив — смердящая свалка набирала объём и все они постепенно бросили бороться с безответственностью верхних уровней. Покуда Трущобы осыпали Мид-Таун проклятьями — верхние уровни продолжали забрасывать их мусором, как бы «низшие классы» не лепетали, не покрывали бранью, не умоляли о гуманности, важности чистого воздуха и утилизации мусора, с коим не справлялись ни фильтры, ни вставший завод N.E.K.O. Верхний город остался равнодушен. К несчастью, от карантина пользы оказалось меньше, чем от ликвидаторов свалок, ниспосланных из верхнего города.       Прошёл слушок, что в Мид-тауне с карантином всё строго, но какая разница, когда о людях внизу думали как о расходном материале?       Многие оставались рядом с завалами, предаваясь покою там же, не дойдя до своего дома, семьи. Кто-то не видел смысла в том, чтобы волочить даже не свой груз отходов на себе, нарушая карантин, но что делать? Иные вовсе не покидали домов. Увы, она была из тех безумцев. что боролись, но её самый близкий относился к последним.       А потом он перестал отвечать. Незадолго до этого встал завод, остановив свою работу.       Их разделяло всего-навсего пара узких улочек и несколько поворотов. Но в те моменты, это казалось огромной пропастью, бездной на пути. Сил у людей не оставалось, чтобы встать с кроватей, не то что переходить с одного токсичного района в другой, но приходилось терпеть издержки.       В последний их звонок он не сказал, но она слышала в голосе то, что обычно люди слышали от больных раком: он был совсем плох. Ну конечно, весьма удивительно, как ему со слабым иммунитетом удалось продержаться так долго.       Они терпели ради друг друга. И что теперь?       Как странно. Она начала ощущать чужое присутствие незадолго до того, как вместо голоса родного человека она стала слышать в трубке равномерные гудки. Незадолго до того, как… Как им оборвали связь.       В один день, проводив девушку взглядом, красный огонёк камеры отключился, будто что бы ни было по ту сторону упало в собственных мыслях. С чего бы?       Её это даже забеспокоило… В каком-то смысле. Она не была уверена, но это напомнило ей кое-кого, в каком-то извращённом плане. Такой же внимательный и не спускающий глаз, милый. И нет никакой угрозы. Всегда боялся, что что-то произойдёт, пока он не видит. Хороший… Она правда скучала. Без него неспокойно. В его присутствии можно было облегчённо вздохнуть, будто Божье спасение пришло, и становилось страшно и больно чуть меньше.       Однажды по Трущобам прошли слухи о мёртвом городе. Он был там. И там больше не оставалось живых.       Она отказывалась верить, что всё кончено. Не могло быть так. Он точно жив. Она знала, чувствовала это наряду с лихорадкой. Была уверена, как никогда.       «Ты смотришь, да?»       «Это ведь ты?»       «Не знаю как, но это было бы чудо. Ты у меня такой умный, такой осторожный, такой чуткий. Я бы не удивилась, если бы ты нашёл способ, хотя ты говорил, что систему трудно взломать.»       «Мне жаль, что ты видишь меня такой. Знаю-знаю, для тебя я останусь красивой даже если вымажусь грязью с ног до головы… М-да, ведь так оно и есть.»       «И мне правда очень жаль, что я вылила тебе кучу гадостей тогда. От меня смердело больше, чем от всех свалок города.»       «Помнишь, я говорила тебе, что потеряла веру в Бога, когда начался весь этот кошмар с забитыми моргами? Знаешь, мне до сих пор страшно… А ты мне ответил, что напротив — поверил в Бога, ну или во что там принято верить у учёных после исповедей? А я призналась, что верю в наших людей. Знаешь, я намекала на конкретного человека.»       «Я имела в виду тебя.»       После потери связи она просто валилась с ног. Заставляла себя как могла, она, будучи из той породы людей, что на деле были крепче самых стойких, до сегодняшнего дня продержаться на ногах.       Стойко решила, что утром вернётся в мёртвый город во что бы то ни стало. Остатки женской интуиции вторили, что вернувшись, она сможет отыскать своего сталкера. Что ей терять?       Ложась в холодную постель, не укрывая одеялом испещрённое тело, она оставила эту мысль и с тяжелым, уставшим вздохом, словно бы дух покинул сосуд, закрыла глаза в последней раз.

***

      — Я помню, как стал частью этого беспомощного, обреченного и разлагающегося заживо города, променяв одно изрешечённое язвами тело на другое: немощное, смердящее и никчёмное тело, в котором мне по-прежнему оставалось только смотреть, не делая ничего, чтобы спасти, чтобы помочь ей. Никогда прежде я не чувствовал себя настолько уязвимым, слабым, маленьким… Я помню, каково это на самом деле — чувствовать, но даже не помню ни своего, ни её имени.       — И я хочу вновь вычленить эти образы из своей памяти, я хочу…       — Я хочу продолжить наш путь и оттолкнуть эту тяжелую ладонь с голов оставшихся невинных. Они не должны отвечать за то, что сделали люди. Открыв склеп, быть может, она каким-то чудом увидит небо, её душа покинет ловец кошмаров найдёт покой, а я наконец стану свободным. Наверное, во мне осталось ещё что-то человеческое, раз я чувствую боль, но покоя мне не будет.       — Карма не любит безнаказанных. Один раз поиграв со смертью и жизни нормальной не отыщешь. И чёрт побери, моя вина! Мог умереть как все, мог умереть с ней… Но страх оказался выше меня на две, нет, три головы. В таких делах, как в играх с жизнью, спешка ни к чему. К сожалению, в моём случае, меня, как лошадь, подстёгивало беспощадное время.       — Страх главный враг. Он манипулирует, жаждет контроля над всем. И поглощает. Тысячи невинных жизней погасли в страхе за своих родных, за человечество.       — А я? Что делал и где был я? Перепробовал кучу вариантов. Я сбежал, сыграл в ящик. Променял собственную человечность на очередное заточение, кандалы. Без света, без голоса был, есть и буду обречён, надеясь, что когда-нибудь уйду на покой, что кто-то меня спасёт. Но кто? Точно не оставшиеся роботы — им самим нужна помощь, не то что мне… Имея тело, я не могу помочь никому. Не имея тела, я не могу помочь никому. Разве что наблюдать. Но какая в этом польза? Это ведь наоборот страдание. Смотреть, но понимать, что ничего не можешь поделать — самое ужасное. Бессилие.       — Я обещал им. Я обещал ей и обещаю тебе, хотя больше не имею такого права.       — Я изгнанник из мира людского. Смешно, но перед переносом я поверил в Бога. Учёный, человек с несколькими образованиями. Скептик и тот, к чьим обещаниям не следовало прислушиваться. Лжец. Так много обещаний, слёз, надежды и веры, и всё это я не удержал. Не исполнил. Не смог.       — Время не лечит. Быть может, во многом по причине того, что моë время теперь протекает иначе.       — Отчасти ты уж должен менять понять, да, приятель? В нашем случае остаётся надеяться лишь друг на друга. Пойми, мы единственные, кто у нас есть. Все те, кто с нами рядом. Прошу, не забывай об этом, друг.