Точка опоры

Я должна была быть рада тому, что вновь вижу Фредерика. Тому, что выжила, снова могу обнять брата и почувствовать тепло его тела, его рук, крепко стискивающих меня в объятьях. Но, несмотря на осознание того, что могла погибнуть и никогда больше не увидеть его, на долю секунды я пожалела, что всё сложилось именно так. Мантия, надетая на Фредерике секундами ранее, а теперь свисающая с моих плеч, кажется, только прошибает холодом в тех местах, где соприкасается с телом, несмотря на ткань собственных одежд. Белая. Траурная. Они бы не стали оплакивать меня. Фредерик самолично перевернул бы с ног на голову подземелья под Турисом, прежде чем объявить меня мёртвой. Губы сами двигаются, я говорю что-то о том, что всё в порядке, хотя мысли находятся где-то далеко от всего случившегося. Фредерик обнимает крепко, будто пытаясь заключить в своеобразный кокон и оттянуть момент, когда придётся сообщить печальные вести. Я не тороплюсь спрашивать, делаю это ненамерено, моё подсознание будто и так всё знает, силясь отсрочить мгновение, когда хрупкий момент мнимого спокойствия, обретённого в объятьях брата, разлетится на осколки, что вонзятся в сердце и оставят шрамы. Однако я не могу больше терпеть и притворяться. Он ослабляет хватку, будто немного успокоившись, и тогда мои слова словно бьют его прямо в грудь, выбивая воздух из лёгких. — Фредерик, что случилось? Я почувствовала, как его пальцы слегка дрогнули. В карих глазах пылали ничем не прикрытые скорбь и сожаление, когда он отодвинулся от меня. — Сара… — он прикрывает глаза и, сглотнув, произносит то, чего я боялась больше всего: — Долорес не стало… Почти двое суток назад. Как раз перед тем, как вы пропали. Я сделала несколько шагов назад, глядя на него помутневшим взглядом. Я не слышала ничего, кроме его слов. «Долорес не стало». Будто снова оказавшись в подземной реке, я слышала только непрекращающийся гул в ушах. Кажется, всё же спросила «Как?», потому что Фредерик ответил: — Во сне. Она не мучилась. Уставившись в пол вдруг заметила, как дрожат руки. Если это и не было характерно для кого-то, то точно для меня. Я надеялась, что никто не заметил этого. Впившиеся в ладони ногти отрезвили меня, заставляя вернуться в реальность. — Мы должны отправляться в обитель. Фредерик начал спорить, говоря, что мне нужен отдых и осмотр врачевателя. Он всегда был таким. Непоколебимым, даже если обстоятельства совсем не располагали к этому. Заботливым, иногда даже слишком. Даже если я не нуждалась в этом. Я не могла винить его в этом. Он был моим братом. Поэтому, совсем не разозлившись, тем же спокойным тоном произношу: — Я в порядке. Ты знаешь, я не смогу сидеть на месте. Чуть позже сделаем остановку по дороге. Мне только надо переодеться. Совсем не удивляюсь, увидев Адриана Исора, с интересом наблюдающего за происходящим. Я успеваю подойти к крыльцу, когда по ушам бьёт до боли знакомый голос, слишком громкий, до краёв наполненный уверенностью вперемешку с едва уловимым беспокойством: — Сара, ты не доедешь в таком состоянии до обители. Не глупи. Неожиданная злость накатывает, появившаяся будто из ниоткуда, что не так далеко от правды. Она выдвигается на первый план, затмевая даже благоразумие, что было бы как нельзя кстати, пока на нас смотрят все, кому не лень. — Люций Моран, происходящее касается лишь нашего ордена. Поэтому не вмешивайся не в своё дело. Эти слова, будто пощёчина, бьют по Морану. На его лице растерянность, затмившая былую уверенность. Люций не мой брат. Какое право он имеет говорить мне, что я смогу или не смогу? Почему он вообще убеждён, будто это его дело? Фредерик поддерживает мои слова едва заметным кивком, глядя на Морана с пренебрежением. Я отворачиваюсь, вновь направляясь к крыльцу гостиного дома. На задворках сознания пестрит мысль, что что-то не так. Что я не права. Что нужно развернуться и дать понять Люцию хоть взглядом, что сказанное мной же — не то, о чём я действительно думаю. Это кажется неправильным. Это должно быть неправильным. Реакция брата только подтверждает это. Поэтому я не оборачиваюсь. Иду уверенно, касаясь эфеса Туманного. Холод и тепло одновременно прокатываются по всему телу, придавая ещё больше твёрдости шагам и мыслям. Однако, это не продлилось долго. Я почти падаю на первой же ступеньке, чувствуя на запястье чужую ладонь, что дёргает меня вверх, ставя на ноги. Люций. Он успел ко мне быстрее Фредерика, хотя он стоял ближе Морана. Эта мысль будто бьёт по голове молотком, окончательно отрезвляя, заставляя посмотреть на дива напротив по-новому. — Тебе надо осмотреть раны, — в голосе Морана звенели настойчивость наперебой с взволнованностью. Он стоит непозволительно близко, всё ещё сжимая запястье, пытаясь вернуть ту Сару, что никогда не устроила бы этого представления на публику. И у него получается. Я моргаю, видя на лице Люция беспокойство. За его спиной замечаю Айвен, которая глядит с сочувствием. Разозлённое своевольностью теневого дива выражение лица Фредерика и вовсе выбивает почву из-под ног, заставляя, наконец, понять что только что произошло и почему. Всё вокруг меня будто рушится, а за этим грохотом я вдруг начинаю слышать перешёптывания. Зрение и слух проясняются, и я окончательно прихожу в себя, замечая, что все смотрят на меня и Люция. В этот момент я была как никогда благодарна за то, что отец Морана не успел прибыть в Турис до этого момента. — В нынешнем состоянии далеко на лошади ты не… — начинает говорить Люций, вырывая меня из своих мыслей, но вдруг отшатывается, едва не упав. А по щекам его начинают течь слёзы. Я цепенею, чувствуя, как горит запястье там, где ещё несколько мгновений назад меня касались пальцы Морана. Он поднимает ладонь, касаясь щеки, недоумевает, глядя на влагу на пальцах. Дыхание его становится прерывистым и звучит слишком громко. — Он что, плачет? — В самом деле? Отодвинься, посмотрю. Голоса со стороны даже не пытаются звучать тише. Сейчас я отчётливо слышу каждое слово, хотя ещё две минуты назад была так погружена в себя, что едва себя-то чувствовала. Я вижу как никогда светлые глаза Люция, в которых ни капли злости или недовольства. Ему будто всё равно, что я заставила его плакать на глазах у всех, не проконтролировав собственный дар. Его. Наследника главного Теневого ордена, который в будущем должен будет руководить половиной тех, кто сейчас смотрит на то, как он плачет из-за светлой девчонки. — Ты что себе позволяешь?! — слышу слова брата, что вырываются из его рта гневным шипением. Он кладёт руку на плечо Морана. А меня разрывают горе и стыд. Хочется сбежать. Будто меня здесь и не было, будто это не из-за меня Люция ждут пытливые взгляды от сокурсников и выговор от родителей за то, что полез не в своё дело, подставив, возможно, весь орден. Мысли мечутся, и я выполняю своё желание, разворачиваюсь, говоря, что скоро вернусь, и взбегаю по лестнице к двери. Спешу остаться в одиночестве, проходя мимо расступившихся студентов. Однако, застываю, почти положа ладонь на ручку двери. Качаю головой, проклиная панику, в которую впала благодаря овладевшим мною эмоциям. Глубоко вдыхаю, разворачиваясь и вновь глядя на Морана, который даже не пытается скрыть лицо от окружающих. Он сначала смотрел в пол, но, будто почувствовав на себе мой взгляд, поднимает голову. И то, что я увидела в его глазах, придаёт уверенности. Я подхожу к нему медленнее, чем уходила, видя, что Фредерик всё ещё сжимает его плечо. Брат хмурится, замечая, что я снова рядом. — Всё хорошо, — говорю, кладя ладонь на руку Фредерика, разжимая его пальцы и отодвигая её. Он сводит брови ещё больше. Я поворачиваюсь к Люцию, и, на удивление всем окружающим и себе в том числе, обнимаю его. Касаюсь ладонями его спины, чувствуя через пару мгновений, как его руки заключают меня в ответные объятия. Он слегка сжимает мои плечи, будто уже не желает отпускать. — Спасибо за беспокойство. Но я должна ехать, — шепчу возле его уха, чувствуя, как его тело напрягается на секунду, но расслабляется после моих следующих слов: — Я должна проводить её в последний путь. Должна. Не хочу, чтобы получилось так же, как с отцом. Сама удивляюсь тому, что так легко упомянула отца, да ещё и с Люцием. Краем глаза вижу недовольство и удивление на лице Фредерика. Знаю, что он не слышал моих слов. Не мог, я говорила слишком тихо, так, чтобы услышал только Моран. Понимаю, что вряд ли смогла бы сказать то же самое брату, и эта мысль сперва пугает, но затем начинает вдруг казаться правильной. Я расслабляюсь в объятьях Люция, ощущая тепло его тела, окутывающее меня, словно одеяло, несмотря на недавний дождь и купание в подземной реке. Прикрываю глаза, не желая видеть осуждение на лицах остальных, особенно на лице брата. Хотелось бы оказаться далеко отсюда. И я почти проваливаюсь в эту иллюзию, когда слышу слова Люция, сказанные тем же тихим шёпотом, чтобы слышала лишь я: — Запомни, Сорель: ты не одна. Я распахиваю глаза, сначала думая, что мне послышалось. Отстраняюсь, видя его лицо. Понимаю, что не ослышалась. Киваю в благодарность, отходя на пару шагов назад. Эмоции, такие чистые, ничем не прикрытые, звенят в воздухе, и, думается мне, их мог бы почувствовать даже эмпат, нуждающийся в прикосновениях, однако я чувствую лишь свои. Отворачиваясь, замечаю принца Исонии, что смотрит с тем же любопытством. Наши взгляды пересекаются, и он вдруг говорит: — Я могу одолжить свой экипаж. Он быстрый, и в нём достаточно места, чтобы врачеватель смог оказать вам помощь в дороге. Не сразу понимаю смысл сказанного, и только поднявшись на крыльцо, отвечаю согласием и благодарностью, прежде чем скрыться за дверью. Взбегаю по лестнице на последний этаж, и, только закрыв дверь, позволяю себе глубоко вдохнуть. Скольжу по двери вниз и оседаю на пол. Кажется, закрываю рот рукой, начиная плакать. Всё ощущается, как в тумане. И можно было бы подумать, что я в нём одна. Смерть Долорес ударила по мне сильнее, чем я представляла. Бабушка Фредерика стала для меня спасением. Сперва я злилась на неё за то, что она хочет забрать меня из родного поселения, где я выросла и жила с отцом, которого потеряла совсем недавно. И вот приходит какая-то пожилая дэва, желая забрать меня с собой. Даже в первые месяцы жизни в обители Сорель я пыталась сбежать, чтобы вновь посмотреть на родной дом, на знакомые лица. Я чувствовала себя как никогда одинокой. Но рядом была Долорес, а после и Фредерик. А теперь, когда бабушка мертва… Я вновь думала, что осталась одна. Даже брат не смог бы в полной мере понять меня. Однако слова Морана придали мне уверенности. В том, что я не одна. Уже нет. Он рядом. Сперва его слова резанули по слуху. Люций всегда в последнее время называл меня по имени, за лишь редким исключением по фамилии. И когда услышала свою фамилию в словах, что должны были стать поддержкой, но стали ещё одним ударом под дых, я сперва не поверила в их искренность. Он будто вновь выставил границы, напомнил, что мы по разные стороны баррикад. Но сразу же за этой мыслью пришло осознание. Моран не выставил границу, а разрушил её. Снова. Назвав меня по фамилии, он будто сказал, что помнит, что мы из разных орденов. Что мы не должны сближаться. Что мы разные. Но это не мешает ему рушить эти границы, как замки из песка. Этим он говорит о том, что он со мной, несмотря на всё то, что должно отталкивать нас друг от друга так далеко, как возможно. И я действительно ощущаю это. Одиночество, такое знакомое и уже почти родное, покинуло меня в тот же момент, когда слуха достигли слова Люция. Вместе с ударами бьющегося напротив сердца. Я не знала, когда мы увидимся ещё раз. Но яркое желание доказать ему ту же преданность, с какой он относится ко мне самой, стало таким же правильным, как открыть глаза после сна или коснуться эфеса Туманного, чтобы почувствовать уверенность. В последний раз взглянув на него в тот день, я не могла думать ни о чём, что касалось бы Люция, кроме этого. Значение имело только его лицо, омытое моими слезами.