Я вытащу тебя со дна

Томас тяжело вздыхает, кладет купюру на барную стойку и выходит из клуба в ночную свежесть. Подпалив сигарету из мятой пачки, юноша делает затяжку и запускает руку в волосы. Осмотревшись, он снова обращает внимание на маяк, одиноко стоявший уже несколько десятков лет у морской глуши, закрытой для свободного посещения. Мысль уйти к воде, подальше от шума ночного города и гула не только машин с неисправной выхлопной трубой, но и людей с неисправным типом мышления, кажется весьма привлекательной, и Томас, не жалея свои убитые конверсы, направляется к лазурной глади. Несколько мало освященных кварталов, несколько спящих бездомных, окутанных смрадом после вечернего ливня, несколько сигарет, которые Томас курит, чтобы отвлечься. Город давно хочет выдворить его, заставить уехать, убедить, что здесь ловить давно уже нечего. Маяк, по сравнению с таким настроем городских улиц, выглядит весьма привлекательным. Брюнет не раз задумывался, проводя параллель между собой и огромной постройкой на окраине, что красно-белое сооружение также было сослано подальше от злосчастных улиц, как и он сам, пытающийся ухватиться за последнюю связь с городом - квартиру. Зыбучий песок тяжело растекается под влиянием ветра и шагов Томаса, заползая в конверсы и игнорируя морской прибой. Сегодня море беспокойное, а значит океан, возможно, прямо сейчас топит чьё-то судно. Представляя количество жертв, которых на днях провозгласят пропавшими без вести, Томас невольно усмехается, ведь понимает, что каждый полицейский знает причину пропажи несчастного. стихия никого не оставит незамеченным. Усаживаясь на остывший песок, юноша в последний раз делает затяжку и наконец таки убирает мятую пачку в карман. Он постоянно держит ее в руках когда курит - привычка от старшего друга, сбежавшего из города, как из тюрьмы. Он уехал учиться в колледж, бросил томаса умирать в этой тоскливой действительности, лишив главного - любви. Томас бы и не винил его, предполагая изначально, что Минхо оставит его при первой возможности, но отсутствие прощания, даже скудной записки или взгляда, говорящего «я благодарен за всё, что было между нами и по прежнему тебя люблю», полностью раздавили Томаса. Да и разве к такому можно быть готовым, даже если думать об этом каждый день? Сигарета тлеет в зубах прежде чем брюнет выходит из своих мыслей и замечает, что она окончательно сгорела. Окурок он закапывает в песок, подавляя желание поступить с собой точно также - закапаться в песок, перегретый солнцем в полдень и остужаемый лунным светом в полночь. Шаги он чувствует, а не слышит - слишком шумно сидеть прямо у воды, намочив ноги и обувь. К нему подсаживается силуэт, на который Томас не обращает внимания, пока он не заводит диалог. — Новолуние, — повествует бархатный голос. — а ты опять пьян и снова здесь. Знаешь, смотреть на волны можно и со смотровой площадки вместе с кем-то важным, а не сидеть и мочить ноги в холодной воде. Выглядит так, как будто ты какой-то шиз. — Мое решение о том, как проводить свой вечер, не должно касаться тебя. — Ну нет, это уже ни в какие ворота. Вставай, алкоголик, пошли. Силуэт поднимается, а после за подмышки поднимает томаса, который никак не сопротивляется, но и не пытается содействовать собеседнику. Когда он оказывается на ногах, подхваченный за талию, ничего не остаётся, кроме как пойти с силуэтом. Пройдя мимо ограды, парни оказываются на территории маяка. Почти трехметровая постройка грозно озирается фонарем по сторонам, пока они не заходят внутрь. Силуэт живет здесь, Томас это знает. Он каждый раз приходит к нему, каждый раз видит одно и то же: старую и маленькую кухоньку на первом этаже, душевую и кровать на втором. Силуэт работает на маяке, продолжая деятельность погибшего отца. юноша старше, но кажется не считает Томаса своим младшим братом. Брюнет слишком пьян, чтобы анализировать поведение силуэта. И снова, он разувает брюнета и уносит конверсы с носками в стирку. Томас проходит по импровизированной гостиной, вплотную соединенной с кухней, и читает прикреплённые к стене письма в рамочке, написанные женской рукой, рассматривает фотографии. Остановившись у одного из писем, он читает его и замечает имя «Ньют». проделывая тот же маршрут, что и обычно, Томас садится за стол, дожидаясь хозяина. Осмотревшись, брюнет замечает пирог в духовке и испачканную посуду в раковине. Чувство долга обязывает хоть как-то отблагодарить Ньюта за будущее гостеприимство. Томас подходит к раковине, берет губку и начинает намывать посуду. — У тебя что, фетиш такой? — смеется Ньют, вприпрыжку спускаясь со второго этажа, откуда слышится постукивание обуви о металлический бак стиральной машины. — Я должен тебя отблагодарить. — Ты каждый раз приходишь и моешь посуду. может, мне уже платить тебе начать за условия клиннинга? — Ньют подходит к Томасу, поглядывая через его плечо на количество вымытого. Брюнет чувствует обжигающее дыхание на ледяной ключице. — Ладно, сделаю чай. Или ты предпочитаешь кофе? — Чай. Черный. Перед глазами Томаса изредка начинают плыть предметы мебели. Тяжелый вздох, на который Ньют обращает внимание, а после усмехается, пряча улыбку в кружке с зеленым чаем, свидетельствует о головной боли и отходняке, который уже наступает. Они не говорят: Томас съел кусок пирога, но алкоголь видимо сжег все вкусовые рецепторы, ведь вкуса он не запомнил, а Ньют наблюдает за ним, и том готов поклясться, что не понимает, о чем тот думает. Тишина разъедает ни маяк, ни Ньюта, ни шипучее море и громкий песок за окном - она разъедает томаса, который снова пришел к единственному человеку, который, возможно, его понимает. — Хочешь поговорить об этом? — наконец интересуется старший, отставляя кружку на стол. — Как будто ты никогда не слышал об этом. Или наоборот, чувствуешь ответственность за друга. — Никогда и нет. Ты каждый раз это говоришь и я каждый раз готов убеждать тебя в обратном. Сколько ты так ещё продержишься? Неделю, месяц? Может год? Люди существуют чтобы коммуницировать, а не прятаться в своем панцире при первой неудаче. Том наконец таки поднимает взгляд на ньюта, ощущая яркий прилив тепла. Его детская глупость, которая из раза в раз приводит к маяку, к человеку, который в нем живет и почти не появляется в городе, такая же глупая, как представлять то, что Томас принял бы за сумасшествие, а Ньют назвал бы связью, даже судьбой - их вдвоем не принимает город. Брюнет снова моет посуду, но уже не с таким энтузиазмом, как было несколько часов назад. Небо над морем розовеет, а значит совсем скоро первые лучи пробьются в маяк, и это уже вторые сутки, как Томас не спит. Или пытается не спать. Ньют рядом, стоит прямо за спиной, и это вызывает мурашки. Возможность так близко стоять, но не касаться и даже не говорить - это близость, из которой все таки следуют обязательства. Обязательство чувствовать, что он рядом, обязательство понимать, что он рядом, обязательство верить, что он будет рядом. — Тебе нужно двигаться дальше, Томми. он уже не приедет, ты уже ничего не вернешь. — Ньют говорит бархатным шепотом, будто боясь отпугнуть, стереть Томаса своими словами. Он все еще крутит в руке свою кружку, дожидаясь, пока том домоет посуду. — Я уже давно с этим смирился, но я не отошел от мысли, что эти три года оказались такими малозначимыми для него. — Брюнет поворачивается к Ньюту и аккуратно берет кружку с его рук, задерживая взгляд на пленительных карих глазах. — Человек только тогда человек, когда он чувствует и пропускает через себя всю боль и эмоции. Ты не машина, но пытаешься ей казаться в глазах окружающих и не смей отворачиваться! — видя, как Томас пытается отвернуться обратно к раковине, Ньют берет его за щеки — Ты знаешь, что я говорю правду, знаешь, что не перестанешь приходить сюда, потому что знаешь, что я вижу, почему ты каждый вечер приходишь и садишься на чертов песок, куришь и ждешь. Юноша наощупь кладет кружку в раковину и закрывает кран, пока ньют держит его взгляд на своих глазах и не убирает руки с щек. Он хмурит брови, уверенный в своих догадках, ещё не зная, насколько прав. — Мои чувства проблематично отразятся на наших взаимоотношениях. — Томас сам напоминает себе ребенка, но продолжает держать взгляд на глазах напротив. — Черта с два! Губы ньюта, до сих пор расправленные в победной ухмылке, слишком сладко отдают черничным мороженным. Его кофейный запах, распространенный по всему маяку, никак не связывается с губами, что очень забавит Томаса. Они целуются также медленно, как растекается майский мед. Руки Ньюта аккуратно поглаживают скулы брюнета, пока он струнно изучает талию старшего, не позволяя себе забраться под футболку. — Алкоголик хренов, весь воняешь. — отстраняется Ньют, смеясь. — Иди прими душ, шотовый душитель. Том так и поступает. Вооружившись полотенцем, он занимает душевую на верхнем этаже, пока хозяин маяка проверяет оборудование на утренний отчет. Они оба встречаются в спальне, но совершенно случайно. Томас просит постелить на диване - Ньют отвечает, что в этом нет необходимости. Вещи Томми оказываются возле стиральной машинки, даже нижнее белье Ньюта пахнет кофе. Только лежа в кровати, брюнет может рассмотреть старшего полностью. Он будто принц в своей высокой башне, подобравший бездомного из доброты душевной, и теперь также изучает его в ответ. Прикосновения, легкие и совсем не требовательные, заводят. Сначала Ньют холодными подушечками пальцев касается щеки, затем ведет к шее и заканчивает свой путь на открытой груди. Сам он в футболке. Томас ловит себя на мысли, что она ему чертовски мешает. — Хочешь, чтобы я снял? — Будто читая мысли, спрашивает недавний силуэт. — Хочу сам ее снять. Ухмылка и поцелуй. Не такой, как недавно на кухне, он полностью отличается: более быстрый, громкий и требовательный, как взлет самолета, задержавшегося за полтора часа из за смены погоды, или ветра, или чего бы то ни было ещё. Томас не хочет думать о самолетах, о погоде, о ветре или чем то другом кроме вкусных ежевичных губ Ньюта и его требовательных движений языком и телом. Им приходится отстраниться друг от друга чтобы снять чертову футболку с Ньюта - она ему чертовски не идет. Томас уверен, что ему не идет ни одна футболка вообще, да что уж там, одежда для Ньюта должна быть запретом, табу. Томми спускается ниже, наплевав на губы, на их ежевичный вкус и футболку, которая улетела на другой край кровати. Брюнет нависает над Ньютом, проходясь по шее, ключицам и груди языком. Чуть загорелая кожа давно запала ему в душу: Томас понял это, когда из раза в раз засматривался на руки Ньюта. Набухшие бусинки получают больше внимания, чем засосы на шее, ведь юноша просто тает от ласки, когда том поочередно прикусывает соски. Он чувствует как дрожат руки и ноги старшего, но его ещё больше возбуждает такая отдача. Чертовски тяжело оставаться спокойным, когда маяк наполнен стонами, да еще и такими шелковыми. Томас спускается ниже. Он видит обеспокоенный взгляд Ньюта, грудная клетка которого скачет, а мысли спутались, видимо за невозможностью быть озвученными. Том аккуратно берет член в рот, кладя гладкую руку юноши себе на голову, видимо пытаясь сказать «смотри, я даю тебе право управлять темпом, доверься мне». Ньют понимает и сжимает руку на волосах Томаса, задавая темп. Он не может оторвать взгляд от стонущего от удовольствия Ньюта, при этом стараясь сделать как можно приятнее: временами ускоряет темп, или наоборот, замедляет его, и пользуется языком, не забывая про слюну. Смотритель маяка с дрожью по всему телу кончает, тяжело дыша. Томас, в свою очередь, глотает сперму и усмехнувшись, вытирает рот рукой. Они молчат несколько минут, пока Ньют приходит в себя, а Томми заботливо расцеловывает уставшее тело. Видимо, он тоже давно не спал. — В тумбочке… с моей стороны. Томас слушается, последний раз целуя старшего в губы он наощупь тянется к тумбочке и, открыв её, достает лубрикат и презервативы. Том снова отстраняется от лица Ньюта и устраивается между его ног. — Можешь не разминать, я догадывался, что ты придешь. — Приподнявшись на локтях, а потом сев, произносит бывший силуэт. Он целует Томми в губы, видя усмешку на его лице. Поцелуй длится недолго, но за это время младший успевает открыть презерватив. Первые толчки, медленные, но уверенные, и Ньют уже понимает, насколько его плавит. Тяжело дыша почти в губы, усевшись в самую пошлую из любимых поз, он стонет почти Томасу в губы, ловит его язык, безжалостно рвет тянущуюся слюну между ними, но не останавливается. Ему не хватает воздуха, не хватает места, не хватает Томаса, не хватает маяка. Он хочет Томми везде и знает, что это взаимно: на этой чертовой кровати, на скрипучем до пошлости диване, на кухонном столе, на песке, в баре, где он впервые увидел Томаса и привел к себе, на улице, чтобы город знал, насколько им хорошо вместе - выгнанным из тухлой действительности в похабную глушь. Будучи на пределе, младший сам начинает долбиться бедрами в Ньюта, держа того за талию. тяжело дыша, Томми кончает прямо в него и юноша понимает, что презерватив, видимо, порвался. Он чувствует Томаса внутри, а тягучая пошлость ситуации набирает темп, как и Ньют, и он кончает второй раз, только на пресс Томми. Вместе они падают на кровать, по которой уже начинают ползти тяжелые солнечные лучи. Они, уставшие и сонные, целуются в губы. Аккуратно перебирая волосы Ньюта, Томас засматривается на то, как старший быстро засыпает, а затем проваливается в царство Морфея сам. Мятая пачка сигарет позже окажется в мусорке, как и одинокая кружка, оставшаяся в раковине, которую Ньют выкинет как только встанет с кровати, примет душ и примется за поздний завтрак на двоих.