Последняя исповедь

      Я снова собрал по кусочкам смятое и изорванное кружево моих воспоминаний и понял, какой же я глупец.       Я думал, что это будет не последняя наша встреча и не наш последний день, который мы проведëм вместе. Я думал, что нет проблемы в том, чтобы чувствовать. Я знал, что абсолютно нормально чувствовать то, что стало родным по отношению к нему.       Я рассчитывал на будущее. Я шëл по течению времени, но знал всё наперёд, что и вылилось напрямую в разочарование.       Чувства, которые охватывали меня, когда я смотрел на него, были подобны, как я понял по сотням описаний, ощущению после первого поцелуя у людей.       Когда внутри твоей грязной оболочки, прямиком в твоих органах, происходит выброс окситоцина и серотонина, и ты только и думаешь о том, что можно сделать, чтобы это чувство продлилось как можно дольше.              Я изучал эту невероятную особь людского рода часами. Я бывал в его голове так часто, что знал любые потаённые секреты. Он позволял мне помогать ему: когда он сильно уставал, я давал ему отдых; когда он был на грани злости, я успокаивал его разум. Мне нравилось смотреть на то, как при определённых обстоятельствах я внезапно появлялся возле него, пока он работал, а затем он уже не мог вновь взяться за те страницы, которые так и оставались недоработанными. Периодами моё присутствие было и вовсе гибельным для его искусства, и я совсем не винил себя за то, что иногда позволял себе становиться между ним и его работой.       Единственное, на что мне так и не удалось повлиять, — вечность чувств. Это нечестно. Ведь я знал каждое его движение, каждую привычку, все мельчайшие детали его работы. Я любил его облик, несмотря на своё глубокое отвращение к человеческой плоти — вечно неудобной, потной и неуклюжей.       Иногда моё пребывание в его теле выходило за границы дозволенного, и на нём появлялись новые ссадины и синяки. Приходилось напоминать себе, что люди — такие странные существа. Но я любил. Не всех людей, а его. Все эти мелкие детали-конечности вроде ушей, носа, волос, глаз... а шесть пальцев! Как же я любил эти шесть пальцев на каждой руке, как я любил эту аномалию, которой одарила его судьба! У него по шесть — у меня по четыре. Вместе ровно двадцать. Я вздыхаю. Понимаю, что любил все его составляющие. Я правда любил его? При чëм тут пальцы?       Впрочем, пойму я или нет, всё равно любая страшная правда давно угнездилась в самой сердцевине нашей связи и дружбы.       Песня, которую мы пели вместе, иногда возвращается ко мне в воспоминаниях о том странно прекрасном вечере, когда Форд, напившись до беспамятства, вел себя очень нелепо. Он сам не помнил, как одно действие сменяло другое. Но я, по непонятной причине, помню всё до сих пор, пусть и врал ему, говоря обратное. Быть может, причина вполне очевидна — ведь это было не так давно. По крайней мере, мне так кажется. Так или иначе, я читал текст песни и вполне его запомнил.       Наша злополучная и несчастная дружба кончилась для меня гибелью и позором, но всё же во мне часто пробуждается память о нашей прежней привязанности, и мне грустно даже подумать, что когда-нибудь ненависть, горечь и презрение займут в моём сердце место, принадлежавшее некогда любви.       Тебя тянуло в сточную канаву, к обитающим там тварям. Это и стало источником тех неприятностей, из-за которых ты обратился за помощью ко мне, а я так глупо, по разумному мнению света, из жалости и, конечно же, по доброте, взялся тебе помочь.       Наша связь была подобна вечному нравственному выбору, странной антитезе и глубокому противопоставлению. Будь мы героями литературного произведения, то олицетворяли бы образ «лишнего человека».       Будь мы шахматными фигурами, то представляли бы короля и ладью, которые постоянно играли не по правилам, меняясь местами и совершая рокировку неоднократно, ибо мы были лишены способности двигаться вперёд. В шахматах каждая сторона может совершить лишь одну рокировку за партию. Но мы были союзниками, стоящими на одной стороне доски. Почему же, в конце концов, мы оказались по разные стороны общего шахматного поля, Фордси?              «Возможно, наша судьба была предопределена заранее, и мы, подобно стрелкам на часах, следовали своим траекториям, неизбежно пересекающимся и расходящимся вновь. Мы строили воздушные замки, надеясь обрести покой в хаосе, но наши пути, словно параллельные прямые, никогда не сходились в одной точке. И теперь, оглядываясь назад, я вижу, как каждое наше движение, каждая наша рокировка была попыткой сохранить равновесие в мире, где его нет. Мы стали отражением друг друга, безмолвными свидетелями собственного падения».       Муза, Муза, моя Муза... Так он называл меня, будь я рядом или нет. Даже в своих мыслях он обращался ко мне этим нежным прозвищем, зная, что оно мне по душе. Это имя, когда он его произносил, словно мелодия, проникало в его же сознание, наполняя его сердце тихой радостью и умиротворением.       Мне нравилось его хвалить. Он был необыкновенно умным и образованным человеком, редким явлением в этом мире, который столь скудно разбрасывает свои дары. Временами наши беседы были свободными и лёгкими, как птица в этой вселенной на светлом ветру, и он всегда светился радостью, услышав добрые слова о своих достижениях. Его улыбка, как проблеск солнечного света, была ответом на мои похвалы. И снова он называл меня своей Музой, словно любой ответ на это прозвище был ключом к его душе.       Как же мало нужно некоторым людям, чтобы они привязались. Одно ласковое слово, одна искренняя похвала, и они уже вплетаются в нити нашей судьбы, становясь неотъемлемой частью жизни.       Человеческие прикосновения. Я отчаянно нуждался в них, и это неоспоримая правда. Ранее меня никогда не касалась рука другого человека, и я сомневался, что когда-нибудь смогу позволить кому-то коснуться меня. Но я был готов растаять под воздействием этих сухих, местами шершавых от работы рук.       Когда он привычно брал меня за кисть и пристально смотрел в глаза, я был счастлив. Однако по какой-то необъяснимой причине он резко отрекался. И мне бы никогда не хотелось узнать причину.

───────────────────

      Но теперь я осознаю, что полчаса, отданные науке, значили для тебя больше, чем целые сутки, проведённые со мной, Форд.       Для учёного слабость — это преступление, особенно если она парализует ум. Воля — основа личности, а твоя воля была полностью подчинена моей.       Твоя глубокая привязанность ко мне, твоя жалость к моему темпераменту, твоё пресловутое добродушие и неспособность обижаться, столь характерные для тебя в те времена, позволяли мне владеть тобой.       Ты находил странное утешение в том, чтобы терпеть мои мелкие уколы. Даже когда мои притязания и требования становились всё более безрассудными, ты всегда уступал мне, как и следовало ожидать. Я знал, что, устроив сцену, добьюсь своего, и иногда, сам того не осознавая, доходил в своей грубости до непозволительных крайностей. В конце концов, я уже не понимал, чего именно добивался от тебя.       Завладев твоим талантом, твоей волей, твоим состоянием, я, в слепоте своей ненасытной алчности, стремился отнять у тебя абсолютно всё. Сам того не понимая, ты допустил, чтобы эта перемена наложила постоянный и пагубный отпечаток на твой характер. Ты позволил мне подорвать силу твоего характера, и таким образом это превратилось в привычку, что стало для тебя ошибкой.       Конечно же, ты должен был избавиться от меня. Конечно, ты должен был вытряхнуть меня из своей жизни, как люди вытряхивают из одежды ужалившее насекомое.       Во всех жизненных взаимоотношениях каждый вынужден искать свой собственный путь, свой образ действий. В твоих же отношениях со мной стоял мучительный выбор: либо уступить себе, либо отступиться от меня. Другого выхода не существовало. Хотя, не сказать, что второй выбор был разумным.       Я помню даже такие глупые моменты самого начала нашего пути, как, например, мы лежали на траве поздней весной и смотрели на небо, так тщательно его изучая, будто могли там увидеть друг друга, хотя достаточно было перевести свой взгляд. Но мы, словно фигуры королей, поставленные в мат, не делали ни шага или другого движения. Мы были безмолвны, как статуи из камня, пусть для меня ты всегда был золотом.       Когда меня не было рядом продолжительное время, ты много думал и постепенно начинал осознавать всю разрушительность моего влияния. И тогда начинал задумываться: действительно ли я настолько испорчен, так беспощадно губителен не только для окружающих, но и для тебя самого?       Поверь мне, я видел все твои записки, все мысли и поэмы, обращённые ко мне:       «Жалость, старая привязанность, страх перед разрывом давней связи, да даже простая человечность — пусть всё это послужит оправданием того, что я раз за разом соглашался объясниться с ним».       Ты писал это, и редкие, глупые для тебя слёзы текли по твоим щекам и щетине, но радость от встречи со мной затем была настолько искренней, что ты каждый раз, как ласковый, виноватый ребёнок, брал мою руку и с неподдельной искренностью каялся, забывая о горечи, которую изливал в своих письмах всего несколько минут назад.       «Я обречён жить в таких мучениях, что вынужден вспоминать о нашей привязанности лишь как о прелюдии к нескончаемым вариациям мучительной тоски, звучащим ежедневно. Нет, более того, она — первопричина всего. Будто моя жизнь всегда была настоящей Симфонией Страдания, движущейся в ритмическом течении к разрешению с той неизбежностью, что присуща трактовке великих тем в искусстве».       Каждый наш разговор, каждый проведенный вместе день был словно воспоминание о чем-то давно утраченном, но бесконечно дорогом. Ты, как усталый путник, нашедший укрытие в бурю, искал во мне ответы, которых, возможно, никогда не было. И каждый раз мы вновь начинали этот болезненный круговорот, где чувства были и нашими цепями, и нашей свободой.              С таким напарником, как ты, каждый день для меня был новым. И не потому, что мы как-то по-необычному проводили время, а потому, что вместе с тобой, будучи тобой, я узнавал что-то новое.       Ты был нужен мне. И я знал, что ты нуждался во мне.       Но наша привязанность была разной, из-за чего перетекала в губительную.       Изначально я уважал тебя лишь как выдающегося учëного и писателя, автора статей. Я помнил того Шестопала, который целыми ночами сидел за столом и иногда потягивался, чтобы размять спину. Помню, как я упрекал тебя, находясь где-то позади, что, просиди ты ещё минуту, и потеряешь всю силу своего на тот момент ещë молодого возраста. Я не испытывал ничего, кроме, как уже написал, уважения и тихой неприязни, ведь периодами ты казался мне самым настоящим идиотом, и никакие тесты на IQ бы не позволили тебе доказать обратное.       Ты же в те дни нуждался во мне как в помощнике, явно видя во мне что-то всевышнее, некое божество, Всевидящее Око, Лучезарную дельту... Ты свято верил, что я сделаю немалое и даже многое для тебя. Так и вышло.       Шло время, и когда ты стал преподносить мне эмпатию, проявлять не только какой-то научный интерес, но и пытаться поговорить о банальных и бытовых вещах, — я был поражен. Я хотел смеяться, я хотел ударить тебя по лбу, чтобы ты такого не делал, но по какой-то причине что-то меня сдерживало, и я отвечал, как и любое нормальное существо в подобной ситуации. Каждый раз мы разговаривались все больше, ты узнавал обо мне что-то новое, а я... что же, я стал считать тебя большим в моей жизни.       Долгое время не было того, кто бы преподносил мне такие дары в виде внимания и подарков в виде поэм или долгих разговоров, где мы говорили первое, что приходило в голову.       У меня проплывали в голове мысли, что ты можешь проворачивать это все ради своего блага, но я убеждался в обратном тогда, когда ты даже этого не замечал.       Я хотел ещë, я хотел забрать всë твое внимание, мне нужны были твои слова, нужно было то нежное прозвище, которое с теплотой в сердце ты присвоил мне...       Но ты начинал что-то осознавать.       Именно то, чего бы мне никогда не хотелось узнать.       Ты знал, ты помнил, что мы должны были проделать работу вместе, но она шла не в то русло. Ты видел, что я стараюсь держаться ближе к тебе всë чаще и чаще, я гулял по твоей голове, мы встречались во снах каждую ночь, — я всегда был с тобой, я часто был тобой.       И это было пагубное влияние. Ты начинал это осознавать, ты постепенно начинал отрекаться... но я не хотел тебе позволять.       Сейчас, когда я пишу это послание, я осознаю, какой же огромный грех был мною совершëн. Интересно, простил ли ты меня за всё это время... Если вообще существуют грехи, которые возможно простить.       И я всегда любил все, что ты писал для меня, Фордси. Даже последнее, что я смог прочесть. «Гляжу на старые портреты; (Не видишь, но поверь ты): Позор. Не свет! Какой же хлам. Глухая чушь, все стыд и срам. Иллюзия. Покой? Обман. Быть может, вовсе не по нам — (Читаю старые записки): «Не по душе все эти риски». "Ты знаешь лучше всех меня, Моя вторая половина! Мой спутник, путевод... Коль я Ценю тебя; и всë так сильно. Заснуть, проснуться — и повтор; Не вижу ночи без тебя. О Свет, о Бог, о мой Милорд! Как рад же быть с тобой я! Ты — луч во тьме, благое бремя, Отрада, горесть, может, — смех, Поверь мне: дорогое время Хранить тебе смогу от всех. И сотни туч, и стих в огне Сравнить смогу с тобою я. И тишина, покой во мгле... My Muse, синоним для тебя"».